Hey, Mr. Policeman

— Говори. Голос Макса прозвучал ровно, почти без интонаций, сухо. Он изначально не ждал от этого разговора ничего хорошего. Да, Дэн посоветовал выслушать, и он собирался это сделать, но сама ситуация никак не походила на ту, в которой ему хотелось бы оказаться. Внутри всё неприятно тянуло и сжималось уже от одного факта: Шарль сидел в полуметре от него, на том же диване. Слишком близко, учитывая последние события. И самое мерзкое в этом было то, что ровно настолько, насколько хотелось схватить его за шкирку и выволочь за дверь, чтобы больше не видеть, ровно с той же силой рвалось другое желание — притянуть ближе, вжать в себя и просто дышать. Потому что Шарль был в порядке. Потому что, как оказалось, всё это время он был на той же миссии, что и Макс. Делал свою работу. Как бы Макс ни гонял от себя эти мысли, Дэн оказался прав: он уже цеплялся за новую информацию как за спасательный круг, лишь бы вытащить Шарля из той бездны, в которую тот рухнул в его глазах. То, что Шарль был агентом разведки на засекреченном задании, объясняло слишком многое, чтобы продолжать злиться на него так же яростно и прямолинейно, как в первые часы, а потом и месяцы после парковки. Пальцы Шарля заметно дрожали, взгляд метался по комнате, упорно избегая пересекаться с Максовым. Плечи были зажаты, спина — неестественно прямая, он сидел на самом краю дивана, будто ждал, что его в любую секунду выставят вон. Всё это только подливалo масла в огонь к тем ненужным мыслям, от которых Макс хотел избавиться: дёрнуть его к себе и пообещать, что всё ещё можно как-то исправить. Он сжал кулаки на собственных коленях, удерживая себя от любых необдуманных движений. То, что он уже сейчас, даже без подробных объяснений, начинал оправдывать Шарля в своих глазах, совершенно не гарантировало, что фактические дальнейшие объяснения окажутся такими уж безболезненным. — Ты уже, наверное, понял, но я бы хотел сказать лично… — голос Шарля был тихим, осторожным, как будто любое не то слово могло окончательно доломать и так поломанную конструкцию. — Я агент разведки DRI. Меня внедрили в «Ривьеру» четыре года назад, и я быстро накопал данные на Брауна, прежнего Шефа. Но Карлос быстро прибрал всё к рукам и… Он запнулся на полуслове, уловив, как взгляд Макса изменился — из холодного превратился в настороженно-непонимающий. Шарль чуть заметно кивнул, словно признавая, что дальше начиналась территория, о которой Макс действительно не мог знать. — Никакого Шефа в тени не было. Это всё время был Карлос. Сначала он разыгрывал роль правой руки, но на деле управлял всем сам, и я… я этого не знал. Узнал лишь, когда он инсценировал свою смерть. Тогда он действительно ушёл в тень и поставил меня на роль своей правой руки. Шарль на секунду умолк, давая Максу возможность собрать из сказанного новую картинку. Тот явно перебирал в голове уже известные факты, и, скорее всего, довольно быстро связал, что мужчина, которого видел на парковке, и был тем самым Карлосом. — Я не мог сдать его просто так из-за крысы, которая завелась после ареста Брауна. Тебя отправили в «Ривьеру» по той же причине — нужна была вся цепочка полностью, без пробелов, иначе находились те, кто перенимал бизнес и продолжал его. Всё это звучало более чем логично. По сути, это и была абсолютная правда, и Макс это понимал. Он знал, почему его самого отправили в «Ривьеру», и догадывался, что Шарль уже давно оперировал не одной только интуицией, а реальной информацией о том, как вообще так вышло, что полицейского внедрили в наркокартель. И всё равно сказанное не отвечало на главный вопрос — на тот, который сидел занозой: почему после всего, когда они вместе добили недостающие данные, вычислили крысу, точнее целую стаю, всё закончилось именно так. — Почему ты не сдал его, когда мы убрали крыс? — голос Макса прозвучал неожиданно хрипло, и Шарль едва заметно дёрнулся. Он прекрасно видел, насколько тому тяжело разговаривать с ним, и от этого самому хотелось скорее добраться до конца, выложить все детали и уйти, оставить Максу возможность прийти в себя хотя бы без его присутствия. Судя по тому, как тот сидел, рядом с ним Максу сейчас даже дышалось с трудом. — Такой был план, но чем дольше я разбирался с крысами, тем меньше Карлос мне доверял. И когда моё расследование привело к тому, что фактически бóльшая часть верхушки оказалась перебита, Карлос совсем перестал выходить со мной на связь. Он лишь изредка передавал сообщения по закрытым каналам, но о встрече и речи не шло. Без неё я не знал, где он и как на него выйти, — он тихо выдохнул, пальцами нервно одёргивая край рубашки.  После всего он так и не переоделся — дома только сорвал с себя пиджак, а сейчас сидел перед Максом в той же рубашке, помятой до неузнаваемости. Неспавший, растрёпанный, в ткани, пошедшей косыми заломами там, где он всю ночь сжимал её в руках. — Поэтому ты не спешил восстанавливать «Ривьеру», — в голосе Макса не прозвучало вопроса, только спокойная констатация. — Тебе это было невыгодно — достраивать организацию, которую тебе было нужно уничтожить. — Верно. К тому же я много времени тратил на решение вопроса с Карлосом, — Шарль кивнул, осторожно взглянув в его сторону. Макс сидел, крепко сжав губы, и почти не поднимал глаз выше уровня рук. В отличие от Шарля, который смотрел куда угодно, лишь бы только не на него, Макс, наоборот, цеплялся взглядом за его пальцы, которые всё так же мяли край рубашки. Напряжение буквально висело в воздухе — и чужое, и собственное. В груди снова шевельнулось знакомое, до боли автоматическое желание перехватить эти руки и удержать. Заставить его перестать так дёргаться. Макс не шелохнулся. Он всё ещё не услышал самого главного. Зачем, к чёрту, Шарль всадил ему в шею шприц на той парковке? И почему, если сбегать он не собирался и прекрасно понимал, что должен продолжить миссию, они вообще оказались там? — Мне нужно было время, чтобы договориться с Карлосом о встрече, но ты тогда сказал мне, что полицейский и… — Так это я виноват? — слова вырвались сами собой, перебив Шарля.  Не то чтобы Макс всерьёз считал, что именно это тот и хотел сказать — в нём говорила глубокая, почти детская обида, и она сложилась в такое примитивное «умозаключение». На каком-то уровне он даже допускал: если бы Шарль сейчас сказал «да» и скинул всю ответственность на него, стало бы легче. Это означало бы, что он мог забрать эту вину себе и тем самым хоть как-то снять её с Шарля. С точки зрения логики это было нелепо и абсурдно, с точки зрения эмоций — проще. — Нет, конечно нет, — взгляд Шарля резко перестал блуждать по комнате и зацепился за Макса. Он чуть подался вперёд, будто его качнуло с места; пальцы разжались, отпуская ткань рубашки, словно сами тянулись к Максу, как и всё тело, готовое схватиться за любую возможность уверить его в одном: Макс совершенно ни в чём не был виноват. Но Шарль вовремя остановился и заставил себя остаться сидеть. — Ты не виноват. Я виноват. Я запаниковал, когда ты сказал это. Я не мог в ответ рассказать тебе правду, это могло поставить под угрозу задание и… — Знаю, — Макс снова перебил.  Шарль заговорил слишком быстро, слишком нервно, и Макс ясно понимал, что долго этого не выдержит. Он и так балансировал на грани — между тем, чтобы выставить его за дверь, и тем, чтобы не выпускать больше вообще. Испуганное бормотание только ломало хрупкое равновесие и толкало в ту сторону, где он уже сейчас начинал оправдывать Шарля больше, чем считал допустимым.  — При худшем раскладе мы оба сели бы по итогу. В ответ Шарль лишь коротко кивнул и продолжил: — Как у босса Ривьеры у меня было не так много вариантов реакции, чтобы правда не всплыла наружу. Времени на анализ у меня толком не было, я плохо, очень плохо тогда всё продумал и предложил побег. — Почему не согласился с программой защиты свидетелей? — брови Макса чуть сошлись к переносице. — Уверен, Себ организовал бы подобный вариант. — И да, и нет. Не всё там зависело только от Себа. Программой защиты свидетелей занимается один из «спонсоров» Ривьеры. Конечно, по-настоящему она мне и не требовалась, но был слишком большой шанс, что любые движения в эту сторону, даже ради того, чтобы перед тобой и полицией  разыграть такую сцену, дошли бы и до него. Повисла тишина. Макс перебирал новую информацию, примеряя её к уже известной. Получалось, что этот ход действительно почти сразу был под запретом — просто из-за того, что риск засветиться перед теми, кого им нужно было убирать, был слишком велик. И всё равно он упрямо пытался прокрутить в голове, как ещё Шарль мог тогда поступить, чтобы это не выглядело так, как выглядело в итоге: Макс бросал всё ради него, а Шарль бросал Макса ради «Ривьеры». Внутри становилось только хуже от того, что никакого иного варианта он не находил. Может, подумай он подольше, нашёл бы. Но у Шарля тогда тоже никакого «подольше» не было.  Макс вполне ясно понимал, что в тот момент непреднамеренно оставил Шарлю очень мало выбора. «Правильную», как для босса картеля, реакцию тот выдать не мог. По правилам, в такой ситуации и с учётом их уже слишком личных взаимоотношений он мог предложить Максу остаться в «Ривьере», не передавать ничего полиции, а если бы тот отказался — застрелить его. На это Шарль не был способен. При этом ему было нужно время, и под это идеально ложился побег: в тот момент он давал Шарлю как минимум лишние две недели. Сюда же подходила и программа защиты свидетелей — она вообще открывала почти неограниченный запас времени, пока Шарль разбирался бы с Карлосом, а Макс жил бы с мыслью, что спас его и что они больше не увидятся. Но это хотя бы была идея самого Макса, на которую он сознательно соглашался — она всё равно причиняла бы боль, но по крайней мере с пониманием, что это его собственное решение. Раз Шарль говорил, что программа защиты свидетелей не могла сработать, Макс с трудом мог придумать, что ещё тот мог сходу сделать в тот момент, чтобы не раскрыть прикрытие и при этом попытаться довести дело до конца. С такой точки зрения побег уже не выглядел абсолютно лишним, ненужным шагом. Особенно если учитывать, что Шарль вряд ли тогда, сидя рядом с ним на диване и уговаривая на эту авантюру, всерьёз рассчитывал, что всё закончится именно так, как в итоге получилось. И всё же шприц в шее и его внезапное исчезновение до сих пор звучали для Макса как что-то за гранью. — Я не успел договориться с Карлосом к моменту, когда подошла запланированная нами дата. Я… — голос Шарля дрогнул. — Я умолял Себа дать мне разрешение просто рассказать тебе всё, я не хотел… Глаза предательски защипало, но он упрямо задрал взгляд вверх, не позволяя слезам прорваться. Сделал глубокий вдох и, сжав зубы, продолжил, цепляясь за каждое слово.  — Он сказал, что раскрывать засекреченные данные нельзя. Они с Льюисом придумали два варианта, как оставить тебя в неведении и при этом позволить мне закончить задание. Фальсификация смерти или побег. Я не хотел, чтобы тебе пришлось переживать мою смерть, и мы спланировали мой побег. Тянули с ним до последнего, надеясь, что Карлос выйдет на связь, но он не вышел. Не вышел даже потом, поэтому пришлось привлечь тебя, чтобы он пришёл на встречу с тобой. Он тебя знал, я рассказывал, — к концу фразы речь снова сбилась на рваный, торопливый темп, упускающий детали и внятные объяснения, словно Шарль стремился как можно быстрее вывалить всё и замолчать.  Он всё так же смотрел куда-то поверх Макса, словно через него, отчаянно стараясь удержать эмоции до момента, когда выговорится, выйдет из квартиры, закроет за собой дверь и, наконец, перестанет держать лицо. Макса от этой картины откровенно трясло. Он старательно не смотрел прямо на Шарля, который был на грани того, чтобы просто разрыдаться у него на диване. Всего этого было слишком много. Он ясно чувствовал, как проигрывал самому себе эту внутреннюю войну, но пока ещё находил силы хотя бы просто оставаться на месте. — Не знаю, как бы пережил твою «смерть», — выдохнул он, потому что нужно было сказать хоть что-то.  Фраза, возможно, прозвучала не вовремя, зато была до предела честной. В таком случае он провёл бы все эти месяцы не с мыслью о том, что Шарль его предал и ничего не объяснил, а с мыслью, что подвёл его, что сам не сумел его защитить, хотя уже давно лишь к этому и стремился. И если бы DRI выбрали именно этот путь, ещё непонятно, под каким предлогом потом пришли бы к Максу, чтобы использовать его как приманку для Шефа. Если бы он считал, что Шарль мёртв, а в «Ривьере» остался какой-то Шеф, было бы куда сложнее подобрать аргументы, почему нужен именно он. Даже если бы это удалось, Макс не был уверен, что смог бы сыграть так же. Как минимум потому, что, даже если бы он согласился снова участвовать в деле «Ривьеры» и встретиться с Шефом, он вёл бы себя совсем не так, как при условии, когда думал, что там, у окна, стоял Шарль. Скорее, вошёл бы и просто перестрелял всех, кого увидел. И едва ли подобный подход закончился бы хоть для кого-то хорошо, несмотря на формальное разрешение открывать огонь на поражение. На его слова Шарль лишь слегка дёрнулся, мысленно возвращаясь в тот момент, когда выбирал между двумя вариантами, которые ему предложили Себ и Льюис. Услышать сейчас от Макса практически прямое подтверждение, что тот путь, который он тогда избрал, действительно был менее разрушительным, чем фальсификация смерти, ударило неожиданно сильно. Но своего рода согласие Макса с теми выводами, к которым он тогда пришёл, почему-то не сделало легче. Шарль по-прежнему ненавидел принятое решение. И уже нельзя было сосчитать, сколько раз он успел пожалеть, что не нарушил приказ и не рассказал Максу всё как есть. Или просто не сбежал с ним.  Он всё ещё понимал, что последствия могли быть катастрофическими — в том числе и для самого Макса. Но это никак не отменяло того, что он об этом отчаянно сожалел. — Спасибо, что объяснил мне всё. Теперь я хотя бы понимаю, почему ты так поступил, — Макс сглотнул тягучий ком, но в горле от этого легче не стало. — Я всё ещё злюсь на тебя и не знаю, когда смогу простить, и… Из всей фразы Шарль услышал одно-единственное слово — «когда». Не «если», не «вдруг», не «может быть» и не «я не смогу». «Когда». Этого оказалось достаточно. Из груди вырвался резкий, сорвавшийся всхлип, который он почти сразу задавил, не позволяя себе рассыпаться прямо на чёртовом диване Макса, но слёзы всё равно пошли — горячими, упрямыми дорожками по щекам. Напряжение, которое давило изнутри все эти месяцы, слишком резко сменилось облегчением от одного простого «когда смогу простить», и он банально не выдержал. Он был уверен, что Макс не простит его никогда. Был уверен, что он этого и не заслуживал. Задание было заданием, но он всё равно оставался человеком со свободой воли и теоретической возможностью послать приказ к чёрту и рассказать Максу всё. Он этого не сделал. Значит, сам выбрал приказ, а не Макса. В отличие от самого Макса, который буквально бросил всё ради него. Масштаб несоответствия был таким, что после этого Шарль не мог всерьёз считать, что Макс должен был его когда-то прощать. Что он ему вообще хоть что-то должен. — Шарль, — Макс сильнее поджал губы, собирая голос в строгую, выровненную линию, в надежде, что это как-то приведёт Шарля в чувства. Но тот продолжал тихо плакать, упрямо опуская голову, будто так мог спрятать реакцию, которая и так читалась с порога. — Шарль, пожалуйста, не надо. Макс цеплялся за собственный ровный, холодный тон, но сам чувствовал, как в него уже пробирались трещины отчаяния. — Прости, — глухо пробормотал Шарль, сводя брови тем самым знакомым домиком и явно пытаясь взять себя в руки. Не хватало ещё Максу того, чтобы он окончательно раскис у него в гостиной. — Я очень хотел тогда рассказать тебе всё. Очень-очень сильно. И лучше бы рассказал. Ты столько для меня сделал, ты, в отличие от меня, был готов бросить всё… Может, мне и правда стоило просто сбежать тогда с тобой… — Шарли! — голос сорвался на октаву выше в отчаянной попытке это остановить. Макс не мог на него смотреть. Не мог это слушать. От картинки перед глазами у него самого к горлу подступало то самое, почти детское желание начать хныкать, глаза жгло уже по-настоящему, и держался он, по сути, на одной мысли: насколько по-идиотски будут выглядеть два взрослых мужика, рыдающих на одном диване. — Прости, — Шарль всхлипнул ещё раз и чуть дёрнулся, явно собираясь подняться. Собственное имя, прозвучавшее так, только сильнее подтачивало изнутри, и ему казалось логичным просто сбежать — чем быстрее, тем лучше. Максу и так было очевидно некомфортно. — Я пойду. Ты потом… если захочешь, ты можешь написать или позвонить. Когда захочешь… Дрожащий голос окончательно вышиб у Макса почву из-под ног. Его накрыло ощущением дежавю: Шарль выглядел почти так же, как когда пришёл извиняться после ангара. Макс до сих пор до конца не понял, зачем тот тогда ударил его, но сейчас это казалось второстепенным. Он узнает об этом потом — когда они оба выдохнут, когда смогут говорить без того, чтобы каждый второй вдох превращался во всхлипы. Сейчас важно было другое: Шарль собирался уйти, и Макса это больше категорически не устраивало. Стоило тому только подняться, Макс дёрнулся следом — на чистом рефлексе. — Не пойдёшь, — выдохнул он, припоминая, что сказал что-то подобное тогда, после ангара. Красные, влажные от слёз глаза Шарля распахнулись шире, в удивлении и растерянности, и Макс впервые за весь разговор перестал поджимать губы. Он сделал осторожный шаг — пробный. Шарль не сдвинулся с места, и тогда Макс подошёл ближе. Руки сами обвили его плечи, притягивая к себе, прижимая, впечатывая в грудь, как того требовало тело всё это время. Шарль замер на секунду, а потом вцепился в него так, будто мир мог развалиться на куски, если бы он хоть немного ослабил хватку. Макс уткнулся носом в изгиб его шеи и позволил себе, наконец, расслабиться. Дышать. Дать слезам тихо скатиться по щекам и впитаться в ворот чужой рубашки. Он всё ещё злился. Всё ещё не знал, когда сможет простить Шарля. Знал только одно: сможет. Обязательно. Потому что любил его. И теперь, наконец, по-настоящему поймал.