Над пропастью сгорает солнце

Адам был совсем юным, разве что плечи уже начали раздаваться вширь, обещая мужскую стать. В нем не было ни капли усталости, что позже согнет его спину. Это был паренек с ясными глазами и кожей, еще не задубевшей от походных костров. Он лежал в густой траве у самой воды, раскинувшись так вольно, будто вся эта земля принадлежала ему одному. Его светлые, выгоревшие на солнце волосы смешивались с полевыми цветами.  Адам дремал.  Грудь мерно вздымалась и опускалась. Он дышал глубоко и сладко, чтобы полуденное солнце не слепило, он прикрыл лицо локтем, и в тени его руки оно казалось безмятежным, почти девичьим в своей чистоте. В углу рта он зажал сочный стебель травы с тяжелым зернистым набалдашником. Юноша лениво прикусил стручок, и на губах выступила капля сладкого зеленого сока. Кончик стебля подергивался в такт его дыханию. Вверх-вниз, вверх-вниз.  Где-то совсем рядом река шептала свои вечные истории, перекатывая камешки на мелководье. Воздух дрожал от стрекота кузнечиков, но этот шум лишь глубже погружал в полуденную негу.  Его пальцы, длинные и сильные, были расслаблены и покойно лежали на клевере. Стебель травы чуть качнулся, когда Адам во сне едва заметно улыбнулся чему-то своему.   Холод обрушился на Адама мгновенно. Ледяная речная вода, выплеснутая из ведра, ударила в грудь, вышибая дыхание и заставляя вскочить на ноги. Стебель травы вылетел изо рта, а промокшая рубаха мгновенно облепила плечи. Над ним, тяжело дыша, стоял Гарольд. Темные волосы падали на хмурый лоб, а в глазах метались искры раздражения. — Опять отлыниваешь! — воскликнул он, бросая пустое ведро на землю. — Если отец узнает, что сыновья олдермена вместо присмотра за амбарами спят в осоке, нам обоим несдобровать. Ты старший, Адам, ты должен подавать пример, а не греть пузо на солнце! Адам, отряхнувшись как пес, лишь широко и заразительно зевнул. Он не рассердился. Напротив, в его глазах вспыхнули смешинки. — Тише, Гарольд. От твоего крика вся рыба в реке оглохла, — он лениво потянулся и снова повалился на траву. — Я уже всё сделал. Еще на рассвете объехал дозоры и проверил запасы зерна. Всё в порядке, брат. Земля не сгорела, пока я дремал. Гарольд замер. Весь его гневный запал вдруг испарился, уступив место привычному доверию к старшему брату. Если Адам сказал, что всё сделано значит, так оно и было. Хмурая складка между бровей разгладилась, и он, шумно выдохнув, решил последовать примеру брата. Не глядя, Гарольд плюхнулся рядом с Адамом… и тут же с воплем подскочил, как ошпаренный. Он сел ровно на то самое место, куда секунду назад вылил ведро ледяной воды. — Проклятье! — взвыл Гарольд, ощупывая насквозь промокшие штаны. — Будьте прокляты! Вся задница в воде! Адам закатился в приступе неудержимого хохота. Он хлопал ладонью по сухой траве, содрогаясь от смеха и глядя на то, как младший брат, чертыхаясь и неуклюже переступая, перебирается на сухое место.  — Ну ты и олух, Гарольд! — выдавил Адам сквозь слезы. — Сам себе яму вырыл, сам в неё и сел!  Гарольд, наконец устроившись на сухой кочке и всё еще недовольно ворча себе под нос, посмотрел на смеющегося брата. Его губы невольно дрогнули в ответной улыбке. Он толкнул Адама в плечо, и в этом жесте было столько простого, что было ясно, их связывали узы, которые казались крепче любого камня. — Вот увидишь, — сказал Гарольд, и его голос снова стал мрачным и низким. — Отец сегодня вернется с торжища злой. Ему не понравилось, что ты отказался встречаться с посланником. — И правильно сделал, — Адам выплюнул травинку. — Я что, мальчик на побегушках? Посланник хотел видеть олдермена, вот пусть с ним и говорит. Я не собираюсь тратить часы на выслушивание их пустословия о каких-то там налогах на скот.  — Но это политика! Нам нужно знать, что происходит. — Нам нужно, Гарольд, — Адам оперся на локоть и посмотрел на брата, — чтобы народ был сыт и чтобы этой весной река не вышла из берегов и не смыла пастбища. Налоги — это для старых пердунов в их душных лачугах. Наше дело связанно с землей и людьми. — Ты говоришь, как будто уже сам себе олдермен, — с горечью пробормотал Гарольд.  — Я буду олдерменом, — ответил Адам, и это прозвучало, как констатация факта. — Я знаю, как править этой землей. Я знаю, что нужно нашим людям, и не стану плясать под дудку тэнов или епископов. — А что нужно? — Гарольд наклонился ближе. — Им нужен покой, — Адам говорил тише, и теперь его глаза, устремленные вдаль, казались проницательными. — Они устали. Устали от клятв, от войн и от того, что каждый год приходят новые люди, чтобы рассказать, чьи они теперь рабы. Я дам им покой. А ты… а ты всегда был лучшим счетоводом. И ты запомнишь все их чертовы налоги и всех этих вестников. Ты будешь моей головой, мы будем править. Он резко перестал ерзать на траве. Его спина, которая обычно была чуть сгорблена от вечной тревоги, выпрямилась. Его лицо впервые за долгое время осветилось гордостью. Ему нужен был порядок и уважение, а Адам только что предложил ему ключевую роль. — Я не хочу войны, Адам, — тихо сказал Гарольд, оглядываясь на деревню. — Если ты будешь так резко отказывать соседям, они придут. — Они не придут, — засмеялся Адам, вставая. Он был на голову выше брата. — А если придут, то узнают, почему наши прадеды считались лучшими воинами.  Адам махнул рукой, показывая на реку. — Пошли, брат. Я обещал старому Тому починить засов на амбаре, пока ты тут изображал командира. Они шли к деревне по тропе, утоптанной в рыжей глине. Справа, за низким плетнем, темнела полоска озима. Слева — покосившиеся амбары, их бревенчатые стены, щедро конопаченные мхом, хранили запах прошлогоднего зерна, овечьей шерсти и сырости.  — Отец говорил, посланник был от тэна Эдрика, — не унимался Гарольд, перешагивая через ручей, стекавший с холма. Голос его звучал приглушенно, будто из земляной ямы. — Его люди забирают земли по всему Треугольнику задарма. За долги. Адам, шедший впереди, замедлил шаг, но не обернулся. — У Эдрика свои долги. Он кормит дружину в пятьдесят мечей. Ему нужны не наши поля, а наша верность. И деньги на прокорм. — Ты отказался его принять. Это прямой вызов. — Это сохранение лица, брат. Если я побегу встречать каждого его конюха с пергаментом, он решит, что мы уже у него в кармане. Пусть сначала отец выслушает, а потом мы решим, улыбаться или показывать зубы.  Они обогнули последний амбар, и деревня предстала перед ними во всей своей простоте. Два десятка длинных, низких домов с дерновыми крышами, из труб которых вился сизый дымок, растворяясь в полуденном мареве. У колодца, сгорбившись, стояла старуха в траурно-сером, беззвучно шевеля губами.  — Им нужен покой, — повторил Адам твёрдо. Он смотрел на свою вотчину. — Посмотри на них, Гарольд. Их спины согнуты не от работы. От страха. Они десять лет хоронили сыновей после каждой стычки с северянами, пять лет платили дань данам, а теперь должны кланяться каждому тэну с дружиной побольше. Они устали бояться. — Мир покупается железом, — мрачно заметил Гарольд. — Или золотом. — Мир покупается уверенностью, — поправил его Адам. — Они должны знать, что их олдермен не продаст их за обещание или угрозу. Что его слово крепко, как дубовый частокол. Тогда и спины выпрямятся.  Они подошли к крайнему амбару, тому самому, что держал западный угол частокола. Дверь висела на одной верхней петле, нижняя была вырвана вместе с кованным кольцом. Изнутри пахло мышами и старым сеном. — Старый Том, — крикнул Адам, заглядывая в полумрак. — Я по поводу засова! В ответ что-то шуршало в глубине. — Он, наверное, у овец, — вздохнул Гарольд, уже осматривая сломанную петлю. Работа руками всегда успокаивала его. — Железо целое, а дерево подгнило. Надо вырезать гниль и вбить новую втулку. — В амбаре за углом должны быть обрезки дуба, — кивнул Адам. — Принеси, я пока найду отцовский молот и шило.  Пока Гарольд скрылся за углом, Адам остался один у покосившейся двери. Он провел ладонью по шершавой древесине частокола. Под пальцами чувствовались не только занозы и трещины, но и мелкие, аккуратные зарубки, идущие ровной чередой. Пять коротких, одна длинная. Пять коротких, одна длинная. Счет дням. Счет чьей-то давней осады или, может, чьего-то дежурства. История этого места была не в сагах скальдов, а вот здесь, в шрамах на дереве.  Гарольд вернулся с двумя дубовыми чурбаками. Молча, слаженно, как делали это сотни раз, они принялись за работу. Гарольд, с его тонкими пальцами счетовода, точно выскреб подгнившую древесину шилом. Адам, сконцентрировавшись, сильными точными ударами вбил новую втулку. Скрип, стук, запах свежей древесной пыли.  — Ты прав, — приглушённо сказал Гарольд, не отрываясь от работы.  — Нам нужен покой. Но чтобы его добиться, нам сначала придется всех перепугать. Или перебить. — Знаю, — тихо ответил Адам. В его голосе не было прежней беззаботности. Была тяжесть, которую носят, как кольчугу. — Поэтому я и говорю, что нам нужны не просто мечи. Нам нужна твердая земля под ногами и крепкая стена за спиной. И ты будешь моей стеной, брат. Ты будешь тем, кто помнит каждое обещание, каждый долг, каждое слабое место.  Он взглянул на Гарольда, и в его глазах, обычно таких ясных, мелькнула тень усталости.  — А я буду тем, — добавил Адам, — кто не даст этим слабым местам прорваться.  В этот момент с восточной окраины деревни донесся протяжный, тревожный звук рога. Один длинный, два коротких, означавших возвращение олдермена. Братья замерли, переглянувшись. — Отец, — произнес Гарольд, и все его недавнее спокойствие испарилось, уступив место привычному напряжению. — Вернулся раньше. Адам беззвучно выругался, швырнул молот в траву. — С торжища. Значит, новости плохие.  Он выпрямился, отряхнул руки, и на его лице отобразилась твёрдая мужская решимость.  — Пошли. Встречать.  Деревня замерла в напряжённом ожидании. Женщины у дверей прекратили молоть зерно, прикрыв рукой глаза от солнца. Дети притихли, прижавшись к материнским юбкам. Даже куры, обычно суетливые, сбились в кучку у плетня. Возвращение олдермена с торжища — всегда событие. А раннее возвращение — событие, от которого в жилах стынет кровь.  Братья шли быстро, почти бежали, но походка у них была разная. Адам шагал широко, грудь вперёд, будто шёл не на разборку, а на праздник. Только сжатые кулаки и жёсткая линия рта выдавали внутреннее напряжение. Гарольд семенил рядом, его взгляд метался по сторонам, считывая каждую деталь: слишком пустые телеги у кузницы, отсутствие старосты у колодца, прикрытую дверь в доме кожевника. Он складывал эти детали в голове, как монеты в кошель, пытаясь угадать сумму убытка ещё до того, как её объявят.  Они миновали центральную площадь с жертвенным камнем, обмытым дождями до бледно-серого цвета, и вышли на дорогу, ведущую к восточным воротам — простой дубовой раме в частоколе, всегда открытой в дневное время.  Там уже собралось человек двадцать. Мужики с вилами и топорами, не выпуская оружия из рук даже в своей же деревне. Среди них, опираясь на длинный посох с набалдашником из пожелтевшей вороньей кости, стоял старый Рикберт, лекарь и знахарь. Его единственный глаз, мутный, как речная вода после дождя, был прикрыт. Вторую глазницу навсегда скрывала чёрная повязка из вощёной кожи.  — Принюхивается, — сквозь зубы процедил Гарольд. — К беде или к удаче. Адам не ответил. Его взгляд был прикован к воротам.  Сначала послышался глухой, мерный топот.  Затем в проёме ворот показалась голова первой лошади — низкорослой упряжной кобылы, покрытой дорожной пылью. На ней восседал их отец, Эадред.  Он и впрямь вернулся раньше. И он и впрямь был зол.  Эадред не был стариком, но жизнь и власть сгорбили его прежде времени. Его некогда широкие плечи теперь были поджаты, будто постоянно несли невидимую ношу. Лицо, обветренное и жёсткое, как дубовая кора, было непроницаемо. Но братья знали: чем тише отец, тем страшнее буря. Его пальцы в потрёпанных кожаных перчатках судорожно сжимали поводья. За ним, молча, въезжали остальные — трое его дружинников, такие же мрачные и пыльные, и две пустые повозки. На торжище везли шкуры, мёд и слитки низкосортного железа. Возвращались с пустыми телегами. Это был худший из знаков.  Отец тяжело сполз с седла, бросив поводья одному из мужиков. Взглядом, холодным и острым, как январский лёд, скользнул по толпе, остановившись на сыновьях. Задержался на Адаме чуть дольше.  — В дом, — произнёс он всего два слова. Голос был хриплым от дорожной пыли и сдержанной ярости. — Остальных — по домам. До заката никто не выходит за частокол. Рикберт, ко мне.  Толпа зашевелилась, зароптала, но расходилась быстро, покорно. Приказ олдермена в такой день — не обсуждался.  Адам и Гарольд последовали за отцом к длинному дому. Рикберт, шаркая посохом, плелся сзади, его безгубый рот что-то беззвучно шептал.  Войдя в полумрак большой залы, где в яме посредине уже тлели угли для вечернего огня, Эадред сбросил плащ на лавку. Под плащом оказалась простая рубаха, промокшая от пота на спине, и толстый кожаный пояс с ножнами. Из ножен торчала рукоять боевого ножа.  Он повернулся к сыновьям. В свете, падающем из дымового отверстия, его лицо казалось высеченным из камня.  — Посланник Эдрика был здесь, — начал Эадред без предисловий. — В мое отсутствие. — Я знал, отец, — твёрдо сказал Адам. — И я отказал ему в аудиенции. Ты — олдермен. С тобой и должен говорить. — Он говорил со мной, — прошипел Эадред. — На торжище. Перехватил у лавки кожевника. И передал подарок. Отец вытащил из-за пояса небольшой свёрток в грубом холсте, швырнул его на дубовый стол. Свёрток развернулся, звякнув о дерево. Внутри лежало пять серебряных пенни, хорошей чеканки, не местных. И к ним — ржавый, сломанный наконечник стрелы, знакомого, треугольного сечения, какие использовали северяне десять лет назад.  — Пять пенни — цена молчания, — пояснил Эадред. Его палец ткнул в наконечник. — А это — цена несогласия. Эдрик знает про ту стычку у Старого Дуба. Знает, что стрела была моя. И знает, кого мы тогда укрыли. В зале повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием углей. — Он хочет нашу долю пастбищ у изгиба реки, — глухо сказал Адам.  — Он хочет нашу покорность. Пастбища — начало. Дальше — право суда, сбор пошлин, наши мужики в его дружину. Через год мы будем не свободными землевладельцами, а его арендаторами. А через два — он найдёт причину забрать всё. — Мы можем отказать, — выдохнул Гарольд. — У нас есть свои мечи. — У нас есть двадцать мечей, которые могут стоять в поле, — оборвал его отец.  — У Эдрика — пятьдесят, которые только тем и занимаются, что воюют. И договор с епископом Йоркским. Отказ — и мы объявляемся нарушителями клятвы верности и разжигателями розни. Против нас пойдут не только его мечи, но и закон. Церковный и королевский.  Эадред подошёл к столу, опёрся на него руками. Казалось, невидимая ноша на его плечах стала ещё тяжелее. — Адам. Ты отказал его человеку. Теперь Эдрик видит в тебе угрозу. Гордыню, которую нужно сломать в зародыше. — Пусть попробует, — Адам не опустил глаз. В его позе читалась та же упрямая готовность, с которой он толкал тело отца в могилу много лет спустя. — Я не сломаюсь. — Ты не понял, — голос Эадреда внезапно стал тихим и страшным. — Он не будет ломать тебя. Он сломает через тебя нас. Начнёт с малого. С какого-нибудь спорного выпаса. Устроит провокацию. Кто-то из наших ответит. И тогда он придёт уже законно — как судья и каратель. И первое, что он потребует в качестве возмещения… — Отец перевёл взгляд на Гарольда, потом снова на Адама. — …это голову того, кто начал ссору. Твою. Или твоего брата. Чтобы показать остальным цену гордости.  Гарольд побледнел. Адам сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Что мы делаем? — спросил Гарольд, и в его голосе прозвучал тот самый страх, о котором говорил Адам у реки. Страх, сгибающий спины. Эадред выпрямился. В его глазах, уставших и озлобленных, вспыхнул последний, отчаянный огонь. — Мы делаем то, что делали всегда. — Он посмотрел на Рикберта, молча стоявшего в тени. Старик кивнул, словно улавливая невысказанную мысль. — Мы готовимся. К худшему. Рикберт поедет на север, к нашим старым… знакомым. Попробует купить время или союз. Мы сожжём лишний хлеб на дальних хуторах, чтобы не достался врагу. И будем ковать железо. Много железа. — А посланнику? — спросил Адам. — Посланнику, — Эадред поднял со стола сломанный наконечник, сжал его в ладони, пока ржавчина не впилась в кожу, — мы пошлём ответ. Вежливый. И в нём будет не отказ, и не согласие. В нём будет попытка оттянуть время. — На что? — На то, чтобы собрать войско, — сказал отец. — Или на то, чтобы понять, какую цену мы готовы заплатить за свою землю. Всю, до последней капли. Эадред повернулся к сыновьям, и взглядом, тяжёлым, как жёрнов, перешёл с одного на другого. — Адам. Займешься складами и амбарами. Пересчитать всё зерно, все копчёности, каждую тушку. Отдели треть — на возможную дань, если придётся тянуть время. Остальное — в надёжные тайники. В овраге за старым дубом и в пещере у ручья. Чтобы, если не случится, было на что поднять людей. — Сделаю, — отрубил Адам.  — Гарольд. Оружие. Подними всех, кто молот держать научен. Кузница будет работать и днём, и ночью. Пусть старики и мальчишки носят уголь и воду. Всем, кто может нести копьё, — отремонтировать доспехи. Проверь каждую кольчугу, каждый шлем. И найди мне Бирта. Пусть поднимает своих старых волков. Гарольд молча кивнул.  Эадред тяжело вздохнул, с горькой усталостью, что вмиг превращала его в старика. — Я поеду к соседям. К Эльфрику из Долины и к старому Сиварду. Посмотрим, не щемит ли и у них под рёбра от милости Эдрика. Коли да — попробуем объединиться. Нет… — Он не договорил, но все поняли.  Он надел плащ, движением, полным мрачной решимости. — До моего возвращения вы — хозяева здесь. Не подведите.  Отец вышел, и над покоями нависла тяжёлая напряженная тишина, отдающаяся звоном в ушах.  Гарольд первым нарушил её, нервно проводя рукой по столу. — Треть запасов… Эдрик сожрёт это за месяц, а потом потребует ещё. Это только отсрочит, но не решит распри.  — И всё же, это время, — поправил его Адам. Он стоял у огня, и пламя отражалось в его глазах, делая их похожими на глаза хищника, гипнотизирующие и опасные. — Время, чтобы Рикберт доехал до тётки Эльфгифу. Время, чтобы мы сковали больше железа. Время, чтобы отец нашёл союзников. — И если время кончится? — Гарольд посмотрел на него прямо. — Что тогда, Адам? Смерть? Адам резко обернулся. — Никого не убьют. Нам нужно сообразить что делать в этом случае. Или… — он запнулся, глядя на дверь, в которую ушёл отец, — Или мы не сыновья нашего отца.  Он хлопнул брата по плечу с суровой поддержкой.  — Пошли. Делать, что должны.  Последующие дни деревня превратилась в муравейник, кипящий мрачной, отчаянной деятельностью. Воздух постоянно горчил дымом кузниц — не одной, а трёх, которые разожгли на скорую руку. День и ночь звенели молоты, а мальчишки, покрытые сажей, как чертята, таскали воду из реки, чтобы остужать раскалённое железо. Из-под молотов выходили наконечники для копий, топоры и грубые, но прочные стрелы.  Адам пропадал на складах. Он, привыкший к простору полей, теперь задыхался в тесноте амбаров, пропахших зерном и мышами. Он считал мешки, перемерял бочки с солониной, составлял списки с помощью одного из старых гэситов отца, умевшего делать зарубки на палке особым образом. Его руки были исцарапаны мешковиной и покрыты пылью. Иногда он выходил, чтобы вдохнуть воздух, и видел то же самое: страх в глазах женщин, мрачную сосредоточенность мужчин, бегающих детей, которых уже не окликали для игр, а посылали за дровами или водой.  Он видел и Гарольда. Тот стал тенью старого Бирта, некогда командира гэситов Эадреда, а теперь седого, хромого волка с одним глазом. Гарольд зарубал имена каждого мужчины, способного носить оружие, отмечал, у кого есть конь, у кого — доспех, пусть и ржавый, у кого — только дубина да нож.  Как-то вечером, когда братья, вымотанные, съели скудную похлёбку в пустом длинном доме, Гарольд положил перед Адамом свою «зарубочную» палку. — Смотри. Сорок три человека, которые могут стоять в строю. Из них двадцать — старики или мальчишки, которые от страха обмочатся при виде построенных гэситов. Коней — десять, и то клячи. Кольчуг — пять, и одна целая. Щиты есть у всех, но половина — трухлявые. Адам молча смотрел на зарубки. — А Эдрик? — спросил он тихо. — Пятьдесят. Может, шестьдесят. Все — профессиональные воины на хороших конях. С железными шапками и кольчугами. И договор с епископом, — голос Гарольда был монотонным, как заупокойная молитва. — Они не придут грабить. Они придут судить. По закону. Чтобы все соседи видели и боялись. Сожгут хутор на спорной земле. Потребуют выдать «виновных». Если откажем — объявят вне закона.   Тогда уже придут все, кому не лень, чтобы поживиться. — Значит, нельзя допустить, чтобы это дошло до суда, — сказал Адам. В его хитрых глазах мелькнула опасная искра. Идея. — Что? — Гарольд насторожился. — Если они придут судить — мы проиграли. Значит, встречать их нужно не здесь, у наших ворот, с опущенными головами. А там, на дороге. Не как подсудные, а как сторона, у которой тоже есть вопросы. Сила против силы. Закон против закона. — Это безумие! Они мигом перебьют нас!  — Возможно, — Адам встал и подошёл к двери, глядя в чёрную, беззвёздную ночь. — Но тогда они убьют воинов, а не податных. И тогда это будет не «суд», а стычка. А в стычках гибнут с обеих сторон. Эдрик дорого заплатит за наше унижение. Возможно, намного дороже, чем он представлял. Он хочет чтобы мы стали легкой добычей, а мы обернемся ему самой настоящей занозой в заднице.  Он обернулся к брату и слегка наклонил голову в бок, как делал всегда, когда понимал, как нужно обходить препятствие.  — Чтобы следующим утром, оглядывая свои потери, Эдрик задался вопросом: а оно того стоило? Может, проще договориться с упрямым, но цельным олдерменом, чем иметь дело с мстительными вдовами и сиротами, которые плевали на закон?  Гарольд смотрел на него, и постепенно ледяной ужас в его глазах стал сменяться медленным, тяжелым осознанием.  — Отец этого не одобрит, — наконец выдохнул Гарольд. — Отец едет искать союзников, — тихо сказал Адам. — А мы должны сделать так, чтобы любой, кто захочет на нас напасть, знал — даже если он победит, он истечёт кровью. Это не гордость, брат. Это единственный козырь, который у нас остаётся.  На следующее утро, когда кузницы снова загудели, Адам отозвал в сторону пятерых самых молодых и самых дерзких парней, включая сына кузнеца и того самого Биртова внука. — Завтра, до рассвета, — сказал он им, оглядываясь, чтобы никто не слышал. — Берёте лёгкое оружие и теплую одежду. Идёте к дубу. Я покажу вам, как делать засады на дорогах. Не нападать. Только для наблюдения. Чтобы научиться видеть врага раньше, чем он увидит нас.  Рассвет застал их у Старого Дуба — огромного, полузасохшего исполина, который служил межевым знаком  ещё со времён дедов. Адам и пятеро парней лежали в промёрзшей траве под обрывом, откуда была видна дорога — та самая, по которой должен был вернуться Эадред, и по которой, возможно, придут другие.  Холод пронизывал до костей, но Адам не шевелился, и они, стараясь ему подражать, замирали. Он учил их на своём примере: как занять позицию против ветра, чтобы не выдал запах; как прижать щёку к земле, чтобы силуэт не рисовался на фоне неба; как дышать медленно и неглубоко, чтобы пар не струился в морозном воздухе.  — Видишь колею? — прошептал он, не отрывая взгляда от дороги. — Глубокая, с резкими краями. Это тяжёлые повозки, колесня гэситов. Прошли не позже, чем вчера. А вот эти следы — мелкие, частые. Конные разъезды. Разведка.  Сын кузнеца, Эдвин, приподнял голову, его молодое лицо было бледным от напряжения. — Они уже здесь? — Они уже везде, — без интонации ответил Адам. — Прощупывают. Не мы — так других наших соседей. Ищут слабое место.  Он показал на едва заметный след в грязи — обломок подковы с особым, змеевидным шипом. — Знак кузницы Эдрика. Так метят коней его гэситы. Один всадник. Одинокий. Проехал на рассвете, осматривал местность. И уехал обратно.  Это было ударом под дых. Вражеский разведчик прошёл в сердце их земель, и они даже не знали. В глазах парней мелькнул животный страх. Адам видел его. Он сжал в кармане рукавицы тот самый обломок подковы, острый и холодный. — Теперь знаем, — сказал он тихо, но твёрдо. — И будем знать впредь. Его конь хромает на левую заднюю. По следу видно.  Это была ложь, конечно. По одной подкове не узнаешь. Но ложь была нужной. Она превращала невидимого, всесильного врага в нечто осязаемое: хромого коня, которого можно выследить, всадника, которого можно опознать. Страх начал медленно, с трудом, кристаллизоваться в ненависть и желание действовать. Они пролежали так до полудня, пока Адам не велел отходить. Возвращались уже другим путём, по оврагам и перелескам, и Адам показывал им старые тропы, о которых знали лишь охотники.  Гарольд, с тёмными кругами под глазами, метался между кузницей и колодцем, где две женщины чуть не вцепились друг другу в волосы из-за очерёдности. Спор был идиотский — о вёдрах, — но Гарольд понял истинную причину: нарастающий страх который ищет выхода в любой мелочи. Он не стал их судить. Просто взял два пустых ведра, наполнил их и поставил перед обеими. Женщины умолкли, уставившись на него, а он, не сказав ни слова, пошёл дальше.  Он увидел Адама и его парней, возвращающихся со стороны леса. По их походке, сосредоточенной и усталой, он понял — увидели что-то. Что-то плохое. Они встретились взглядами через всю деревню, и Гарольд кивнул в сторону длинного дома.  Внутри было пусто и холодно. Адам бросил на стол злополучный обломок подковы. — Разведчик Эдрика. Прошёл у нас под носом. До Старого Дуба и обратно. Гарольд взял железку, повертел в пальцах. Его лицо не изменилось.  — Один? — Пока один. Конь хромал. Завтра, может, придут двое. А послезавтра — все. Отец вернулся? — Нет. И вестей нет.  Братья помолчали. Без отца они были просто двумя юнцами, пытающимися удержать треснувший горшок от полного развала. — Что делали соседи? — спросил Адам, разминая замёрзшие пальцы. — Эльфрик из Долины прислал гонца. Сухого, как щепка, старика. Говорит, что «с вниманием наблюдает за развитием ситуации и придерживается политики нейтралитета». — Гарольд почти слово в слово повторил витиеватую фразу. — То есть, сольёт нас при первой возможности. Старый Сивард не ответил вообще. Молчит, как рыба. — Значит, мы одни, — констатировал Адам.  — Не совсем, — неожиданно сказал Гарольд. Он подошёл к дальнему углу, к сундуку, где хранились грамоты и немногочисленные ценности отца. Вытащил оттуда маленький, туго свёрнутый кожаный свиток, перетянутый бечёвкой и залитый сургучом без печати. — Рикберт успел уйти. А это… гонец от тётки Эльфгифу пришёл ещё вчера. Прямо с отцовским уходом. Я не говорил.  Адам резко выпрямился. — Что там? Гарольд разорвал сургуч, развернул кожу. Текст был написан  коротким  неровным, но уверенным почерком. — «Брату. Мужа моего нет полгода. Сыну шестнадцать. Земли наши небогаты, людей мало. Но кровь — одна. Если грянет беда — пошлю, что смогу. Не жди много. Но обещаюсь вовремя. Эльфгифу».  — Вовремя, — повторил он шёпотом. — А когда это будет — «вовремя», Гарольд? Когда Эдрик поставит копьё на наше горло?  Гарольд не ответил. Он посмотрел в щель двери, на деревню. — Нам нужно сделать то, чего они не ждут, — сказал Адам, и улыбнулся едва заметно, будто позволио себе эту улыбку лишь на секунду.  — Не ждать, пока они окружат нас. Не ждать отца. Не ждать тётку. Мы должны ударить первыми. — Ты с ума сошёл?! — Гарольд аж подпрыгнул. — У нас сорок ржавых вил против шестидесяти латников! — Не по латникам, — Адам ткнул пальцем в кожаное письмо. — По их уверенности. Они считают нас уже побеждёнными. Испуганными овцами, которые ждут заклания. Значит, их разведка будет беспечной. Их дозоры — небрежными. Их тылы — открытыми.  Он подошёл к стене, где висела старая, потёртая карта их земель, нацарапанная на телячьей шкуре. — Здесь, на перекрёстке у Каменной Гряды, они ставят своих коней на водопой, когда объезжают владения. Место открытое, они чувствуют себя в безопасности. Мы берём десять лучших наших парней. Для отвлечения внимания. Ночью. Мы не тронем людей. Мы угоняем лошадей. Всех. И отпускаем их в степь.  Гарольд смотрел на него, и постепенно, сквозь ужас, в его сознании начали работать шестерёнки. Он видел не дерзкий наскок, а диверсию. Без лошадей гэситы Эдрика теряли мобильность. На сбор новых уходили недели, деньги, время. Это был ущерб. Дорогой, унизительный ущерб, который нельзя было скрыть. — Это… возможно, — медленно произнёс он. — Но если поймают… — Если поймают, — перебил Адам, — значит, мы недостаточно хорошо научились. Я пойду с теми, кого тренировал сегодня. Ты остаёшься здесь. Если мы не вернёмся к рассвету… — он запнулся. — …ты говоришь отцу, что это был мой приказ. Твой брат был глуп и горяч. И что ты, как следующий, продолжишь дело.  Гарольд хотел возражать, кричать, что это безумие. Но взглянув в глаза брата увидел там стратегию и уверенность. Адам выбирал не между жизнью и смертью. Он выбирал, как именно умирать — на коленях или нанося удар. И он выбирал удар.  В горле у Гарольда встал ком. Он кивнул. Всего один раз. — Хорошо, — прохрипел он. — Но я пойду с тобой. Кто-то же должен посчитать, сколько коней мы угнали и убыток от этого. Адам коротко, рвано выдохнул, сдаваясь. В конце концов, Гарольд был прав, если всё пойдет прахом, считать убытки будет уже некому, а лишняя пара глаз в темноте стоила десятка мечей в свету. — Хорошо. Ты идешь. Но держишься за моей спиной, Гарольд. И если я скажу "беги", ты просто растворяешься в темноте. Ты нужен этой деревне живым и со своей ясной головой. Понял? Гарольд облегченно, хоть и нервно, кивнул. — Понял.  — Тогда слушай, — Адам снова повернулся к карте, тыча пальцем в изгиб ручья у Каменной Гряды. — У нас нет времени на долгие сборы. Идём налегке. Кольчуги оставить здесь, они звенят, как церковные колокола. Только кожаные жилеты, обмотки на ноги, чтобы не шуршать травой, и ножи. Никаких копий, они будут цепляться за кусты.  Он поднял взгляд на брата, и его голос стал сухим, как треск ломающейся ветки. — Нам нужно стать тенями. Мы проберемся к коновязям со стороны подветренного берега. Там всегда стоит туман от ручья, он нас укроет. Перерезаем путы разом, по моему сигналу. И хлопаем по крупам. Лошади сами сделают остальное. В ночной тишине топот коней звучит как начало конца света. Дозорные сдуру решат, что на них напал целый полк северян. — А собаки? — тихо спросил Гарольд. — У гэситов Эдрика всегда есть псы. Адам достал из-за пазухи небольшой мешочек, пахнущий чем-то приторно-сладким и едким одновременно. — Старый Рикберт перед уходом оставил. Травы и сушеная печень с сонной одурью. Бросим за ограду, прежде чем лезть. Он выпрямился, поправил пояс и посмотрел на дверь. За ней слышался далёкий ритмичный стук молота, деревня всё ещё ковала железо, не зная, что их судьба решится сегодня ночью воровским наскоком. — Собирай парней, — приказал Адам. — Встречаемся у старого дуба через час после заката. И пусть каждый возьмет по куску черного полотна, мы обмотаем лица. Сегодня мы призраки этой земли. Гарольд уже был у двери, когда Адам добавил, почти шепотом. — И… Гарольд? Спасибо. Брат обернулся, его лицо в свете солнца, пробивающейся сквозь дымовое отверстие, казалось совсем бледным. — Не благодари, — ответил он. — Я просто не хочу, чтобы ты один получил всё удовольствие от этой глупости. Когда Гарольд вышел, Адам подошел к отцовскому креслу. Он просто коснулся резного подлокотника. Его ладонь легла ровно на то место, где дерево было отполировано руками опытных мастеров за долгие годы оно осталось в том же состоянии что и тогда. Теперь ему самому предстояло проверить, насколько крепка его собственная уверенность, когда возможности ограничены. Час после заката, время, когда последние отсветы дня умирают за лесом, и ночь вступает в свои полные права. Десять парней, одетых в темное, с лицами, обмотанными черным полотном, собрались у Старого Дуба. Среди них были Эдвин, и Бьерн, внук старого Бирта, тонкий, жилистый, с острым взглядом, который ничто не пропускал мимо. Остальные были под стать им: молодые, но уже опаленные жизнью, с мозолистыми руками пахарей и охотников, но ещё не потерявшие юношеской дерзости. Адам стоял перед ними, спокойный и прямой, как ствол дуба, под которым они собрались. В свете фонаря, который держал Гарольд, лицо Адама казалось высеченным из камня. В его глазах горела та опасная искра, которую Гарольд видел в доме. Гарольд, держащий факел, выглядел собранным, хотя его пальцы на рукояти подрагивали. — Эдрик считает нас овцами, — начал Адам, его голос был низким, почти шепотом, но каждое слово проникало в душу. — Он думает, мы будем ждать, пока он придет за нами с мечом и законом. Он думает, мы будем плакать и молить о пощаде. Он сделал паузу, обводя взглядом их лица, скрытые полотном. — Мы покажем ему, что он ошибся. Сегодня мы ударим туда, где он чувствует себя в безопасности. Мы заберем у него его ноги. Парни, сначала напряжённые, начали потихоньку выпрямляться. Слова Адама били точно в цель, поднимая в них нечто, что долгое время было заглушено страхом. Они были не просто подданными, они были мужчинами, чья гордость была оскорблена. — Нам нужен переполох. Нам нужен ущерб. Они должны проснуться и понять, что мир, который они считали своим, внезапно стал опасным. Он показал на карте, которую Гарольд расстелил на пне, изгиб ручья у Каменной Гряды. — Здесь, у ручья, они держат лошадей. Коновязи расположены вдоль берега. Место открытое, они расслаблены. Мы подходим с подветренной стороны. Туман укроет нас. Псы… — он кивнул Гарольду, и тот достал мешочек. — Гарольд бросит это за ограду. Затем, по моему сигналу, вы перерезаете путы на трёх ближайших конях каждый. Потом хлопаете по крупам и отступаете к лесу, что есть сил. Лошади сами разнесут весть. Ваша задача стать ночным кошмаром Эдрика. Бьерн, поднял руку. Его глаза сверкали из-под полотна. — А если они заметят? Если дозорные поднимут тревогу раньше? — Значит, мы будем драться, — спокойно ответил Адам. — Но мы не будем ждать. И будем драться там, где мы, а не они, знаем каждый камень. Но это последний вариант. Наш главный козырь является неожиданностью. Парни, только что полные тревоги, теперь смотрели на Адама с почти фанатичным блеском в глазах. Их спины выпрямились, руки сжимали рукояти ножей. Эдвин, тяжело вздохнул, и в этом вздохе было лишь нетерпение. — Покажем им, — прохрипел один из них, здоровенный парень по имени Торфинн, самый молчаливый из всех, который теперь выглядел как готовый к бою зверь. — Покажем, — повторил Адам. — Сегодня ночью мы напомним Эдрику, что наша земля умеет кусаться. Он махнул рукой, и Гарольд погасил факел. В кромешной темноте, которая тут же поглотила их, послышался лишь шорох отходящих шагов, направляющихся к Каменной Гряде, где ждали вражеские кони и собственная судьба. Луна, словно призрачный глаз, взирала на спящий мир, но её свет едва пробивался сквозь плотный туман, что, как живое покрывало, стелился над изгибом ручья у Каменной Гряды. Именно этот туман был их невидимым союзником. Адам двигался бесшумно, ступая по влажной траве. За ним, следовали остальные парни. Гарольд прижимался к спине брата, его дыхание было быстрым и поверхностным, но он не издавал ни звука. Его глаза, привыкшие к темноте, жадно выхватывали каждую деталь: силуэты деревьев, мелькающие камни, тусклые отблески воды. Лагерь Эдрика был именно таким, каким его представил Адам, расслабленным и беспечным. Разведчики, уверенные в своей недосягаемости, разбили небольшой дозорный лагерь на краю поляны, примерно в двух метрах от ручья. Над ними маячила единственная сторожевая вышка, но фигура на ней выглядела неподвижной и сонной.  Лошади стояли у коновязей, выстроенных вдоль ручья. В тумане они казались огромными. Несколько десятков, мерно пережевывающих ночную траву. Ленивый фырк, тихое постукивание копыта — это были единственные звуки, нарушавшие гнетущую тишину. Коновязи были простыми, не рассчитанными на диверсию, толстые канаты, привязанные к вбитым кольям. Рядом с ними, у небольшого костерка, тускло тлели угли. Псы, о которых говорил Гарольд, были здесь. Два крупных волкодавов, привязанных к центральной коновязи, их силуэты едва угадывались в тумане. Адам поднял руку, останавливая группу. Он присел, жестом веля остальным пригнуться. Его глаза, привыкшие к темноте еще на охоте, быстро оценили расстояние. Гарольд вытащил мешочек. Адам кивнул ему. Гарольд осторожно, почти неслышно, отвязал кожаный шнурок, достал несколько сухих кусочков печени, пропитанных травами. На четвереньках, почти ползком, он двинулся вперед, ориентируясь на еле различимые силуэты собак. Он добрался до края ограды, бросил печень за плетень, стараясь сделать это так, чтобы она упала максимально близко к псам. Послышался глухой, едва уловимый шорох, затем один из волкодавов издал короткий, вопросительный хрип, но тут же захрустел чем-то. Через несколько мгновений второй пес тоже начал жадно чавкать. Они ждали. Минуты тянулись бесконечно. Казалось, каждый стук сердца Гарольда должен быть слышен дозорным. Но тишина держалась. Только мерное дыхание лошадей и редкий, сонный кашель где-то в лагере. Наконец, Адам медленно выпрямился, подавая сигнал. Он поднял руку, отсчитал три пальца. Раз. Два. Три. Как один, парни бросились вперед. Без криков и без лишнего шума. Эдвин, мигом перерезал толстый канат. Бьерн, проворный, как хорек, уже работал над своим третьим узлом. Гарольд, ошеломленный скоростью их действий, последовал примеру брата, чувствуя, как острый нож легко режет мокрый от росы канат. Путы падали на землю с едва слышным шуршанием. Лошади, почувствовав внезапную свободу, сначала замерли, недоуменно фыркая. Но затем Адам, подбежав к ближайшей кобыле, со всего размаху хлопнул её по крупу. Та испуганно взвизгнула, метнулась в сторону. Другие парни последовали его примеру. Хлопок, еще хлопок, шлепок. Первый конь, затем второй, третий. Лошади начали двигаться. Сначала неуверенно, затем все быстрее. Топот копыт, сначала редкий, потом нарастающий, начал сотрясать землю. Десятки лошадей, охваченных паникой свободы, ринулись прочь от лагеря, вверх по ручью, прямо в туманную степь. Звук нарастал, превращаясь в грохочущий раскат грома. В лагере началась суматоха. Сонный дозорный на вышке, услышав топот, что походил на атаку целого войска, издал дикие крики. Раздался тревожный звук рога, воины в лагере, выхватив мечи, начали высыпать из палаток, дезориентированные туманом и шумом. Но парни уже были далеко. Они бежали, сгибаясь, прячась за деревьями и камнями, не оглядываясь. Топот копыт за спиной был для них музыкой победы. Гарольд бежал, задыхаясь, но в его груди, несмотря на усталость и страх, зародилось странное чувство глубокого, почти животного удовлетворения. Они это сделали. Они ударили. И Эдрик, поймет, что это не он ведет эту игру. Именно Гарольд, с его практичным умом, нарушил оцепенение. Пока Адам отдавал тихие распоряжения сторожам, Гарольд исчез в глубине длинного дома и вернулся, волоча за собой небольшой, засмоленный бочонок. — Отец припрятал на случай… ну, на случай, — сказал он, ставя бочонок на стол с таким видом, будто это трофейный клад. Это было дешёвое, кисловатое пиво, но в тот момент оно пахло амброзией.  Кто-то принёс чёрствый хлеб и миску с салом, кто-то — охапку лучинок, чтобы раздуть огонь в очаге поярче. Поначалу всё было тихо и спокойно — парни, ещё не отошедшие от вылазки, молча сидели на лавках, сжимая глиняные кружки. Потом Эдвин, сын кузнеца, неуверенно хихикнул. — А помнишь, Бьерн, как ты за тот последний узел-то зубами взялся, когда нож затупился? Бьерн хмыкнул, вытирая пивную пену с губ. — Зато твой конь, Эдвин, такой важный, чуть тебя самого не лягнул, когда ты его по крупу-то хлопал. Еле увернулся.  И пошло. Словно прорвало плотину. Они начали вспоминать, перебивая друг друга, жестикулируя: как ползли по мокрой траве, как пахла та приманка для псов, как огромными казались кони в тумане, как земля дрожала, когда они понеслись. — А дозорный-то на вышке! — заливаясь сдавленным смехом, выдохнул кто-то. — Как заорёт! Думал, сами великаны идут! — Молчи, молчи, я, когда обратно бежал, думал, сердце из груди выпрыгнет и в кустах останется!  Смех был нервным, отрывистым, но он был. Адам сидел во главе стола, отхлёбывал пиво и слушал. Он не смеялся громко, но уголки его губ дрогнули. Он смотрел на этих парней — на Эдвина, на Бьерна, на молчаливого Торфинна, который теперь ухмылялся во всю свою широкую физиономию. Они были живы. Они сделали это. И сейчас, в этом дымном, тёплом кругу, они не были испуганными поселянами. Они были воинами, которые разделили опасность и вышли сухими из воды.  Гарольд, сидевший рядом, тихо ткнул его локтем. — Двадцать семь, я всё же уверен, — пробормотал он, но в его глазах тоже светилась необычная для него — озорная — искра. — Даже в тумане. Двадцать семь отборных коней. Эдрик сейчас лысину чешет, считая убытки. — Считай, брат, — хрипло сказал Адам, и впервые за много дней в его голосе прозвучала теплота. — Считай и записывай. Это наш первый счёт.  Он поднял кружку. Разговор стих. Все смотрели на него. — Сегодня, — сказал Адам, голосом, набравшим силу, заполнив паузу между всплесками смеха, — мы не отсиживались за частоколом. Мы не ждали удара. Мы вышли и нанесли его сами. Мы показали, что наша воля — не пустой звук. За это. За каждого из вас, кто не струсил. За нашу землю, которая сегодня дала нам укрытие. И за то, чтобы завтра мы могли сделать то же самое, если потребуется.  Он не кричал. Он говорил просто, но каждое слово ударяло со звоном, как молот, отчеканивая в памяти этот момент. Парни выпрямились. В их глазах, отражавших огонь очага, горела гордость. — За Адама! — хрипло крикнул Бьерн, поднимая кружку. — За землю! — подхватили остальные. Гул голосов, грубых и молодых, наполнил дом.  Пирушка не была шумной или долгой. Силы были на исходе. Скоро кружки опустели, смешки сменились зевками. Один за другим, притихшие, но с необычно прямыми спинами, они расходились по своим углам и домам, унося с собой вкус плохого пива и ощущение — мимолётное, хрупкое — что они могут быть хозяевами своей судьбы.  Адам и Гарольд остались у очага последними. — Думаешь, они поняли? — тихо спросил Гарольд, глядя на догорающие поленья. — Что это только начало? — Адам потянулся, и кости хрустнули от усталости. — Поняли. Но сегодня им нужно было почувствовать смелость. Хотя бы такую. Чтобы завтра, когда станет страшно, они вспомнили этот вкус. И не растерялись.  Гарольд кивнул. Он уже не улыбался. Практичный, считающий ум возвращался. — Завтра нужно будет думать об ответе. Эдрик не стерпит такого. — Знаю, — Адам закрыл глаза, вдыхая запах дыма и пепла. — Но завтра. Сегодня… сегодня мы выиграли одну ночь. Он погасил последнюю лучину. В длинном доме воцарилась тьма, в которой точками проступали угли. Снаружи доносился лишь привычный, убаюкивающий скрип калитки на ветру. Казалось, мир заснул. И лишь в голове у Адама, под слоем усталости и короткой эйфории, тихо, но неумолимо, начинала крутиться мысль: А что же дальше?  Напряжённое ожидание длилось три дня. Каждый звук за частоколом заставлял вздрагивать, а вид одинокого всадника на дороге сжимал сердца в ледяной ком. За это время Адам и Гарольд успели подготовить всё, что могли: списки обид, имена свидетелей, даже старый, полузабытый договор их деда с предыдущим ярлом, где были оговорены границы пастбищ.  Ответ пришёл на четвёртый день, с рассветом. Но не в виде дружины под чёрными стягами.  Со стороны главной дороги показалась небольшая, чётко организованная группа. Впереди ехал не воин в кольчуге, а пожилой мужчина в тёмном, дорожном плаще поверх серой туники. Его лицо было выбрито, волосы аккуратно подстрижены — признак горожанина или клирика. По бокам от него — двое конных воинов, но не в походном снаряжении, а в чистых накидках с вышитой эмблемой: стилизованным вепрем, гербом Эдрика. Это была не боевая партия. Это был официальный визит.  И замыкал группу третий всадник. Молодой, в хорошем, но неброском доспехе. Его лицо было знакомо. Это был Оффа, сын Эльфрика из Долины, одного из тех соседей, к которым ездил Эадред. Оффа сидел в седле прямо, избегая встречаться глазами с теми, кто вышел на частокол встречать процессию.  Адам, стоявший на воротах рядом с отцом, почувствовал, как у него холодеет в груди. Он ударил по силе врага, чтобы избежать войны, в ответ враг ответил буквой закона.  Незнакомец остановился у ворот. Он даже не слез с коня. — Я Леофвине, законник и писец от имени достопочтенного тэна Эдрика, — его голос был ровным, вежливым и абсолютно безжизненным, как у скелета, обретшего возможность говорить. — Ищу Эадреда, олдермена этих мест, и его сыновей Адама и Гарольда.  Эадред шагнул вперёд, скрывая досаду ровной осанкой, только опущенные уголки губ выдавали его напряжение.  — Я Эадред. Это мои сыновья. Говори.  Леофвине кивнул, достал из седельной сумки узкий кожаный футляр. Из него он извлёк аккуратно свёрнутый лист пергамента, запечатанный большим комком воска с оттиском того же вепря. — Имею вручить вам сию грамоту, — он протянул документ. — В ней изложена официальная жалоба тэна Эдрика на разбойное нападение, совершённое на его людей и имущество в ночь с такого-то на такое-то число. Похищено двадцать семь верховых коней, сумма ущерба исчисляется в шестидесяти серебряных пенни. Также нанесено оскорбление чести тэна и нарушен королевский мир.  Он сделал паузу, дав словам повиснуть в морозном воздухе. — Тэн Эдрик, будучи справедливым и законопослушным правителем, предлагает решить дело миром и судом. Он требует: первое — немедленного возврата коней или полной компенсации ущерба. Второе — выдачи для церковного покаяния и светского суда главарей нападения, коими названы Адам и Гарольд, сыновья Эадреда, и их сообщники. В качестве жеста доброй воли и гарантии, он согласен принять в заложники второго сына, Гарольда, до полного урегулирования дела.  В толпе, собравшейся сзади, пронёсся сдавленный ропот. Гарольд, стоявший чуть позади, побледнел, но не дрогнул.  — В случае отказа или уклонения, — продолжил Леофвине тем же бесстрастным тоном, — тэн Эдрик будет вынужден обратиться к ярлу за правосудием и разрешением на проведение санкционированной карательной экспедиции против нарушителей мира и воров. И тогда, — он впервые поднял глаза и медленно обвёл взглядом частокол, крыши домов, испуганные лица, — решать будет уже не закон, а меч. И решать всё.  Он снова посмотрел на Эадреда. — Вам даётся три дня на размышление и ответ. Ответ передадите через него. — Леофвине кивнул на Оффу, который вздрогнул. — Он остаётся здесь как свидетель и гарант передачи вашего слова. Сказав это, законник бережно убрал пергамент в футляр, слегка придержал коня, давая понять, что миссия завершена. Его двое воинов развернулись. Оффа же, с каменным лицом, медленно слез с седла и остался стоять у ворот, один, между своими бывшими соседями и уехавшими посланцами.  Эадред взял пергамент. Рука не дрогнула. Но Адам видел, как побелели его суставы. — Три дня, — просто сказал отец, оборачиваясь к деревне. Его голос накрыл ропот, как камень накрывает ручей. — Три дня.  Он повернулся и пошёл к длинному дому, не глядя на Оффу. Адам задержался на секунду, его взгляд встретился со взглядом сына Эльфрика. В глазах Оффы не было злобы. Там был только стыд и животный страх. Он был не предателем по выбору. Он был заложником, которого уже взяли раньше. Живым доказательством того, что сопротивление бесполезно.  Адам резко развернулся и пошёл за отцом. Ярость в нём кипела подобно морю.  В длинном доме было тихо. Эадред бросил грамоту на стол. — Ну что, — хрипло спросил он, глядя на Адама. — Ты хотел заставить его знать цену? Теперь... Он требует твою голову, головы твоих друзей, наши последние деньги и твоего брата в придачу. Доволен?  Адам не ответил. Он смотрел на потухший очаг. Его победа обернулась поражением. Постыдным, как для мальчишки, что попался на воровстве из отцовского кошеля.  Три дня.  За окном сгущались ранние зимние сумерки. Оффа стоял у колодца, одинокая, жалкая фигура, за которой следили сотни полных ненависти и отчаяния глаз. А в груди у Адама, теперь лежала тяжёлая, ледяная глыба выбора. И он понимал, что какой бы путь он ни избрал — цена будет ужасна.