Над пропастью сгорает солнце

Винчестер жил своей жизнью — шумной, деловой, вечно спешащей. Узкие улочки стекались к рынку, где торговцы из Фрисландии меняли янтарь на олово с Корнуолла, а нормандские купцы торговались за парчу и вино. Город, который Альфред когда-то отстраивал из пепла, теперь стал сердцем Англии. Отсюда расходились нити управления, отсюда уходили приказы, отсюда начинались войны и заключались миры. Настоящее сердце билось за высокими стенами дворца. Утро короля начиналось рано — затемно. Сначала молитва в часовне, потом совет с ближними людьми, потом приём просителей. Порядок, заведённый ещё отцом, соблюдался неукоснительно. Эдуард знал: власть держится на умении управлять. В тронном зале было прохладно. Каменные стены хранили память о многих правителях, и те, кто входил сюда, чувствовали эту тяжесть веков. Эдуард сидел в резном кресле, покрытом медвежьей шкурой. Не ради роскоши — ради тепла в промозглые дни. Но никто из входящих не думал о тепле. Они видели короля. Он не был высок, но в нём чувствовалась та особая тяжесть, что появляется у людей, привыкших решать судьбы. Руки, лежащие на подлокотниках, были по-львиному широкими и твёрдыми. Светлые цепкие глаза скользили по лицам придворных и видели гораздо больше, чем они могли сказать. Приёмы шли один за другим. Настоятель монастыря с жалобой на соседа, захватившего церковную землю. Тэн с восточных границ с вестями о передвижениях датчан. Молодой воин, вернувшийся из-за Северна, где валлийцы снова начали тревожить границу. Каждому — своё время, каждому — своё слово. Эдуард слушал молча. Не перебивал, не торопил. Только изредка кивал или чуть заметно хмурился. Когда настоятель закончил, повернулся к писцу: — Запиши. Землю вернуть, спор решить на тинге. Если сосед не подчинится — послать людей. Настоятель поклонился и исчез. Тэн шагнул вперёд, заговорил тише, так, чтобы слышал только король: — Датчане в Нортумбрии собирают войско. Рагнальд рассылает гонцов ко всем ярлам Денло. Пятеро уже согласились. — Имена? — Назову позже, государь. Не здесь. Эдуард кивнул. Тэн понял — продолжат наедине. Остался воин. Молодой, с обветренным лицом и шрамом под левым глазом. — Хивел Добрый принимает послов из Йорка, — сказал он глухо. — Тайно. Под видом купцов. Наши люди видели. Эдуард усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Хивел всегда умел сидеть на двух стульях. Жаль, что стулья скоро разъедутся в разные стороны. Он поднялся, подошёл к окну. За толстым стеклом лежал Винчестер — дымы над крышами, гомон рынка, стук кузнечных молотов. Жизнь, которую он должен был защитить. — Отдохни три дня, — сказал он, не оборачиваясь. — Потом поедешь обратно. Скажи своим: я пришлю людей. Пусть готовятся. Воин поклонился и вышел. В зале стало тихо. Эдуард смотрел на город, на серое небо, на дождь, начинающий моросить за окном. Думал о том, как хрупко всё, что они строили. Отец оставил ему королевство, собранное по кускам. Теперь его дело — не дать этим кускам развалиться снова. Советник появился бесшумно. — Ты слышал? — спросил король, не оборачиваясь. — Да, государь. — Что скажешь? — Хивел опасен, но не сейчас. Пока мы сильны, он будет хитрить и ждать. Датчане — вот главное. Если Рагнальд объединит ярлов, нам придётся туго. — Этельфледа пишет из Мерсии — готова выставить две тысячи. У нас — три. Мало. — Тогда надо бить раньше, чем он соберёт всех. Эдуард обернулся. — Зимой? — Зимой датчане сидят по домам. Если ударить сейчас, застанем врасплох. Король молчал долго, глядя в глаза советнику. Потом медленно кивнул. — Готовь людей. Тайно. К зиме соберём войско в Ноттингеме. Оттуда пойдём на Йорк. Леофстан склонил голову и так же бесшумно исчез, растворившись в сумраке зала. Эдуард остался один. За окнами моросил дождь, где-то в городе перекликались стражи, сменяя караулы. Король стоял у окна и смотрел, как вечер опускается на Винчестер. Впереди была зима, долгая и холодная. Впереди был поход, который мог решить судьбу всего королевства. Он думал об отце, о том, как тот строил эту страну. О братьях, которых потерял. О сыне, которому предстояло продолжить дело. О врагах, которые ждали только момента, чтобы ударить. Где-то там, за холмами и реками, за лесами и болотами, лежала его Англия. И он не отдаст её никому — ни датчанам, ни валлийцам, ни своим, кто улыбается в лицо, а за спиной точит нож. Время покажет, кто выстоит. А пока надо было работать. Принимать решения. Слушать советников. И готовиться к тому дню, когда решится судьба всего королевства. Дождь всё так же моросил за окнами, когда в зал вошёл Этельстан. Он двигался бесшумно, как учили с детства, — наследник не должен топать, как деревенский бык. Высокий, светловолосый, с отцовскими глазами — такими же цепкими, холодными, всё замечающими. Ему шёл двадцать первый год, и он уже успел понюхать пороху в паре стычек на границе с Денло. Отец был доволен — сын рос не просто книгочеем, но воином. Эдуард обернулся на шаги. Увидел сына — и лицо его чуть смягчилось. На миг, неуловимый для посторонних, но Этельстан заметил. — Не спится? — спросил король. — Думается, — ответил сын, останавливаясь рядом. Тоже уставился в окно, на серую пелену дождя. — Леофстан ушёл какой-то тёмный. Опять датчане? — Опять. Рагнальд в Йорке укрепляется, ярлы к нему тянутся. Хивел с валлийцами мутит воду. Всё как всегда. — А мы? — А мы будем бить. Зимой, если повезёт с погодой. Или весной. Но бить будем обязательно. Этельстан кивнул. Он знал этот разговор наизусть — отец повторял его каждый раз, когда речь заходила о севере. — Я пойду с тобой, — сказал он, утверждая. Эдуард покосился на сына. В глазах его мелькнуло что-то тёплое — гордость, смешанная с тревогой. — Пойдёшь. Пора. Я в твои годы уже три битвы за плечами имел. — Я тоже не в игрушки играл, — усмехнулся Этельстан. — Помнишь прошлый год, когда мы ходили к Темзе? Там было жарко. — Помню. Ты держался хорошо. Они помолчали. Дождь барабанил по крыше, где-то внизу перекликалась стража. Эдуард вздохнул. — Несмотря на сложные времена, отец, — вдруг сказал Этельстан, не оборачиваясь. — Люди находят радость в жизни. Гуляют свадьбы... — У кого свадьба? — В Эшфорде. Дочь Осберта, Года, выходит замуж. Меня приглашали, но я не знал успею ли вернуться. Думаю отправить им подарок и извиниться, что не смог. Эдуард нахмурился, припоминая. — Осберт… тот, что поставляет вина? — Да. Он много лет держит земли на границе с Мерсией. Человек надёжный, ни разу не был замечен в изменах. Леофстан его хвалил. — Помню. — Король кивнул. — И кто жених? — Сын одного из советников Уэллсбери. Тоже из хорошей семьи. Давно сговорены, ещё детьми. Эдуард усмехнулся: — Детьми сговаривают, а потом эти дети правят страной. Так и держится мир — на свадьбах да клятвах. Этельстан молчал, глядя в окно. — И тебя ждет свадьба однажды — сказал отец. — Пока у меня другие заботы. — О чём? — О том, чтобы Англия с твоей смертью не распалась. Эдуард прищурился: — Королевство не распадется от смерти, лишь от слабости. За кого ты больше боишься, за Англию или за себя? — Если бы я думал о себе, — ответил сын с горечью. — Я бы уже просил у тебя жену и земли. Король одобрительно хмыкнул. Подошёл к столу, налил себе вина, предложил сыну. Тот покачал головой. — Земли дают власть, — сказал Эдуард, отпивая глоток. — А жёны – новых союзников. Запомни это, сын. — Если мне придётся выбирать между союзом и Англией, я выберу Англию. Король сделал глоток и отставил кубок. Пламя в очаге треснуло, поднимая искры. В зале было пусто — слуги держались у выхода, не решаясь приблизиться. На длинном столе лежали свитки и печати, в углу дымились угли в жаровне. За узким окном темнело. Этельстан постоял ещё мгновение, потом поклонился и вышел. Король остался один. Он смотрел на дождь и думал о том, что сын уже перестал быть мальчиком. Знает, что важно. Помнит, что нужно. Может быть, этот выдержит. Может быть, этот удержит то, что они с отцом строили всю жизнь коли судьба, да Бог дозволят. В покоях гостевого дома Уэллсбери воздух был пронизан суетой, граничащей с безумием. Году привезли сюда только вчера, Осберт настоял, чтобы дочь перевела дух после дороги и предстала перед алтарем церкви. Но покоя не было. Служанки, присланные Альдой в помощь, носились по комнате, сталкиваясь плечами. Слышался резкий стук отодвигаемых сундуков, шуршание тяжелых тканей и бесконечный, надсадный шепот. — Скорее! Вода остывает! Подайте гребень! — Где расшитый пояс? Клянусь, он был в этом коробе! Года стояла в центре этого хаоса, неподвижная, как мраморная статуя на могиле. Она молчала с самого рассвета, не реагируя ни на суматоху, ни на ледяные пальцы служанок. Её взгляд был устремлен в узкое окно, где в сером утреннем свете виднелся шпиль церкви. Для всех вокруг это было утро триумфа. Для Годы утро длинного вдоха перед прыжком в холодную воду. — Руки, госпожа, поднимите руки! — задыхаясь от спешки, пролепетала девчонка-служанка, натягивая на неё верхнее платье-сюрко. Ткань была тяжелой, густого синего цвета, расшитая по воротнику жемчугом, который Осберт купил у восточных купцов специально для этого дня. Года послушно подняла руки. Где-то в коридоре послышался звонкий крик Клэры и её быстрые шаги. Года едва заметно прикрыла глаза. Её не было в этой комнате. — Времени в обрез! — командовала старшая нянька, хлопая в ладоши. — Отец уже ждет внизу! Лошади под седлом! Суета достигла апогея. Кто-то судорожно втирал ей в запястья масло нарда, кто-то поправлял складки плаща, набрасывая на плечи тяжелую шерсть, отороченную мехом. Звон браслетов на её руках казался ей звоном кандалов, которые она надела на себя добровольно. — Как хороша... — выдохнула одна из женщин, отступая назад. — Чистая, как ангел. Ангел. Года едва не усмехнулась. Если бы они знали, какие мысли сейчас роились в этой голове, они бы в ужасе перекрестились. Суета в покоях достигла своего предела, когда двери распахнулись и на пороге возник Осберт. Он не был одет для праздника, на нем все еще был дорожный плащ, а лицо казалось серым от бессонной ночи в чужом доме. — Выйдите, — коротко бросил он, даже не глядя на служанок. Женщины замерли с гребнями и лентами в руках. Кто-то попытался было возразить, указывая на время, но Осберт лишь тяжелее оперся на дверной косяк, и его взгляд заставил их мгновенно склонить головы. — Все вон. Живо! — прикрикнул он. Комната опустела в считанные мгновения. Шорох юбок и торопливый шепот стихли за дверью, оставив Году и отца в звенящей тишине. Года так и осталась стоять посреди комнаты, в неоконченном наряде, с распущенными волосами, на которые еще не успели накинуть венец и венчальное покрывало. Она медленно повернулась к отцу, и в её глазах не было ни удивления, ни страха. Только тихая готовность. Осберт прошел вглубь комнаты, тяжело дыша. Он выглядел как человек, который только что поднялся на крутую гору. Осберт несколько мгновений стоял неподвижно, глядя на дочь, чья красота в этот утренний час казалась ему почти пугающей. Затем он в два шага преодолел расстояние между ними и крепко, по-отцовски обнял её. Года замерла лишь на секунду, а затем с тихим вздохом облегчения уткнулась лбом в его плечо, отвечая на объятия. В этот миг всё, и тяжесть платья, и страх перед неизвестностью, вдруг отступило. Под пальцами она чувствовала грубую, знакомую шерсть его плаща, пахнущую домом и лесом. Ей стало тепло, тем особенным теплом, которое может дать только человек, оберегавший тебя с первого вздоха. В его руках она снова была просто девочкой, а не фигурой на шахматной доске. Осберт чуть отстранился, но продолжал держать её за плечи, заглядывая в глаза с бесконечной нежностью. — Ты выросла, Года, — негромко произнес он с грустной гордостью. — Освальд достойный человек. Он силен, честен и будет защищать тебя так, как подобает мужу. Я спокоен, отдавая тебя в его руки, потому что знаю, он не причинит тебе зла. Он помедлил, его ладонь ласково коснулась её щеки, поправляя выбившийся локон. — Но послушай меня, дочка. Жизнь в Уэллсбери это не только жизнь с мужем. Это жизнь под влиянием Гарольда. Если на этой земле тебя не примут должным образом, если ты почувствуешь, что, что-то тебе не по силам или тебе грозит беда, которую Освальд не сможет отвести… — Осберт посерьезнел, и его хватка на её плечах стала крепче. — Помни, мой дом, твой дом. Всегда. Что бы ни случилось, какие бы клятвы ни были даны перед алтарем, ты всегда можешь вернуться ко мне. Для тебя ворота Эшфорда не будут закрыты никогда. Года накрыла его ладони своими, впитывая это признание как высший дар. Тепло отцовских рук, кажется, просочилось сквозь ткань её платья прямо к сердцу. Ей было важно услышать это, как напоминание о том, что в этом мире есть место, где её любят просто за то, что она есть. — Спасибо, отец, — прошептала она, и её глаза на миг блеснули от подступивших слез. — Я буду помнить. Осберт еще раз прижал её к себе, поцеловал в лоб и, глубоко вздохнув, отступил к двери. — Ну, довольно слез. Пора, — сказал он, пытаясь вернуть голосу прежнюю твердость. — Клэра там уже извелась, а священник не любит ждать. Я жду тебя внизу. Осберт только успел выйти, и Года, сделав глубокий вдох, направилась к двери, чтобы последовать за ним. Она уже взялась за тяжелое кольцо замка, когда створка приоткрылась сама собой. На пороге стоял Джек. Он выглядел необычно серьезным для своих двенадцати лет. В его чертах, еще по-детски мягких, уже проглядывалось упрямство. Джек смотрел на Году снизу вверх, и в его глазах прыгали искры живого, почти лукавого интереса. Он явно ждал этого момента, карауля у двери, когда олдермен оставит дочь одну. — Ты сегодня похожа на королеву из старых песен, — произнес он звонким, но по-мужски уверенным голосом. Года замерла, глядя на мальчика. Она знала Джека достаточно хорошо, чтобы понять, он здесь не ради пустых комплиментов. За его спиной что-то было спрятано, и то, как он переминался с ноги на ногу, выдавало его волнение, смешанное с каким-то тайным умыслом. — А ты, я вижу, решил стать моим первым рыцарем в этот день? — мягко спросила она, заметив, как он плотнее прижал локти к бокам, скрывая свой дар. Джек чуть прищурился, словно взвешивая, стоит ли доверять ей свою задумку прямо сейчас. Затем он медленно вывел руку из-за спины. В его ладонях был венец, сплетенный из мирта и белых цветов лапчатки, растений, которые в этих краях считались символом чистоты, и нерушимой верности дому. — Это тебе, — сказал Джек, протягивая ей сплетенные травы. — Но не от всех нас. От меня. Я собрал их около хижины. Он сделал шаг вперед, и его голос внезапно понизился до заговорщицкого шепота. В его взгляде промелькнуло нечто такое, что заставило Году насторожиться. В самом центре венца, среди белых лепестков, Года заметила крошечный, искусно спрятанный предмет, который явно не принадлежал к миру цветов. Джек протянул ей венок, и его пальцы чуть дрожали. — Я же обещал тебе сделать его на твою свадьбу, — тихо произнес он и грустно улыбнулся, глядя на Году снизу вверх. В этой улыбке было слишком много взрослой печали. Года замерла, и в груди у неё что-то болезненно сжалось. Она посмотрела на сплетенные стебли мирта, и перед глазами на миг всё поплыло. Она прекрасно помнила тот день. Тогда ей было тринадцать, а Джеку всего семь. Они были у лесной хижины, где в густых тенях деревьев прятался Адам. Пока за дверью Осберт и Адам вели свои бесконечные разговоры, дети были предоставлены сами себе. Джек сидел на нижней ступеньке крыльца, сосредоточенно сопя и перебирая тонкими пальцами стебли полевых цветов. Он что-то негромко напевал себе под нос, полностью погрузившись в работу. Года, прислонившись к косяку, с интересом наблюдала за ним, время от времени бросая нетерпеливые взгляды на закрытую дверь, ей до смерти хотелось знать, о чем шепчутся взрослые. Наконец, скука взяла верх, и она решила подразнить мальчишку. — Знаешь, Джек, — протянула она, склонив голову набок, — если ты и дальше будешь так ловко вязать узелки на ромашках, я попрошу отца купить тебе веретено. Будешь сидеть с девчонками в светлице, прясть шерсть и сплетничать о том, у кого корова жирнее. Чисто девчачье дело, не находишь? Джек даже не поднял головы, лишь его маленькие ладони на мгновение замерли. — А я смотрю, ты сегодня особенно остра на язык, Года, — буркнул он, затягивая очередную петлю из травы. — Сидишь тут, развалившись на ступенях, как напившийся мужик после ярмарки. Только мужик хотя бы молчит, а ты всё строишь из себя важного фазана, раздуваешь перья и ждешь, когда на тебя посмотрят. Года поперхнулась от такой дерзости и невольно поправила юбку, которая и впрямь задрались выше положенного. — Ах ты, маленький негодник! — она шутливо замахнулась на него краем плаща. — Я будущая леди, и мой вид стоит дороже всей твоей охапки сорняков! — Будущая леди, которая дерется как конюх? — Джек наконец вскинул на неё свои ясные глаза и хитро прищурился. — Ну уж нет. Давай так, когда ты вырастешь и всё-таки найдешь дурака, который решится на тебе жениться, я сплету тебе настоящий венок. Из самых крепких трав. Чтобы он удерживал твою голову прямо, когда ты снова начнешь важничать. Года тогда звонко рассмеялась, толкнув его плечом. — По рукам, малявка. Посмотрим, хватит ли у тебя терпения доплести хоть что-то до конца. — протянула она, подаваясь вперед и опасно сужая глаза. — Планы у меня великие. Знаешь, Джек, а ведь мне и за мужем далеко ходить не надо. Чтобы жизнь тебе медом не казалась, я возьму и выйду за твоего отца. Стану твоей мачехой. Джек замер. Ромашка выпала из его рук. Ужас, отразившийся в его глазах, невозможно было описать словами, для мальчишки перспектива получить Году в качестве законной наставницы и матери была страшнее нашествия датчан. — Ты… ты не посмеешь! — выпалил он, попятившись и едва не свалившись со ступеней. — Еще как посмею! — Года победно вскинула подбородок, наслаждаясь его паникой. — И первым моим указом будет твое питание. Раз ты так любишь возиться с цветами и зеленью, буду кормить тебя одной травой. Утром клевер, в обед лопухи, вечером крапива. Будешь у меня жевать, как миленькая корова на пастбище. И попробуй только не доесть в угол поставлю! Джек смотрел на неё, приоткрыв рот от возмущения и искреннего испуга, а Года едва сдерживала хохот, видя, как он лихорадочно соображает, сможет ли Адам защитить его от такой участи. — А самое главное, — она понизила голос до зловещего шепота, — ты сам поможешь мне в этом. Ты на нашей свадьбе будешь стоять в церкви и свидетельствовать перед Богом и священником, что я лучшая жена для твоего отца. Наденешь свой лучший наряд и будешь громко говорить "да", когда тебя спросят. И венец мне сплетешь сам. Куда ты денешься? Джек смотрел на неё с таким отчаянием, будто его уже затащили в церковь под конвоем. — Ни за что! Я убегу в лес! Я… я скажу священнику, что ты ведьма! — выкрикнул он, а Года лишь заливисто расхохоталась на весь лес, наслаждаясь его праведным гневом. Джек, красный от гнева и обиды, уже открыл рот, чтобы выдать какую-то ответную колкость, как вдруг тяжелая дубовая дверь хижины со скрипом отворилась. На порог вышли Осберт и Адам. Оба выглядели суровыми, их лица еще хранили следы тяжелого разговора, но, увидев сцену на крыльце, они замерли. — Что здесь за шум на весь лес? — строго спросил Осберт, хмурясь и переводя взгляд с дочери на племянника. — Мы в доме слышим ваши крики. Адам, склонив голову набок, с мягкой усмешкой посмотрел на сына. — Джек? Ты выглядишь так, будто только что встретил кабана. Что случилось? Джек угрюмо молчал, плотно сжав губы. Он не хотел признаваться взрослым, что Года только что расписала его будущее. Он лишь яростно теребил в руках несчастные ромашки, глядя куда-то в сторону леса. Года же, напротив, никак не могла успокоиться. Её так разобрало от ужаса в глазах Джека, что она прислонилась спиной к бревенчатой стене и сползла по ней, сотрясаясь в беззвучном смехе. — Она… она… — Джек наконец выдавил из себя одно слово, ткнув пальцем в сторону Годы, но так и не решился продолжить. — Она тебя обидела? — Адам подошел к сыну и положил руку ему на плечо. — Нет, — кое-как выговорила Года, вытирая выступившие от смеха слезы и пытаясь вдохнуть. — Мы просто… обсуждали обязанности Джека на моем венчании. Он обещал быть самым прилежным свидетелем в истории! Осберт недоверчиво покачал головой, глядя на то, как Джек еще сильнее насупился, став похожим на маленькую грозовую тучу. — Иди в дом, Года, — вздохнул отец, хотя в уголках его глаз тоже промелькнула тень улыбки. — Оставь парня в покое, ты его скоро до икоты доведешь. Воспоминание растаяло. Тяжелые камни Уэллсбери снова обступили её. Года посмотрела на Джека. Теперь он не прятался за спину отца, отца больше не было. — Я же обещал тебе сделать его на твою свадьбу, — повторил Джек, и на этот раз в его голосе была тихая стойкость. Она улыбнулась ему, горько, надломленно. В этой улыбке была просьба о прощении за все те шутки, которые обернулись прахом. — Ты лучший свидетель, о котором я могла просить, — прошептала она, принимая венец. — Пойдешь с нами в церковь. Джек удивленно округлил глаза, и на его лице отразилось горькое понимание своего нынешнего положения в доме Гарольда. — Года, мне нельзя на бракосочетание, — тихо, почти виновато произнес он, опуская голову. — Твой дядя... он распорядился, чтобы я оставался в задних помещениях со слугами. Он сказал, что мне не место в церкви среди знати. Года возмущенно фыркнула, и этот звук, такой знакомый и живой, мгновенно разогнал тяжелую атмосферу в комнате. — Кто попробует выгнать человека, которого лично пригласила невеста? — отрезала она. — Пусть только попробуют. Я устрою Гарольду такое венчание, что он до конца дней будет вздрагивать при упоминании церкви. Она присела перед Джеком, чтобы их глаза оказались на одном уровне, и положила руки ему на плечи. — Мне нужно на тебя положиться, Джек. Пока все будут заняты церемонией, молитвами и вином, кто-то должен присматривать за Фледой, Клэрой и Матильдой. Они еще совсем девчонки, а в Уэллсбери сегодня слишком много чужих людей и пьяных воинов. Ты ведь защитишь их, если потребуется? Будешь их верным стражем? Джек тут же расцвел. Тень недовольства исчезла, сменившись выражением важной ответственности, которую на него возложили. Его плечи расправились, а в глазах зажегся тот самый огонек, который Года видела в нем всегда. Он явно не хотел оставаться один в этом угрюмом месте, среди слуг, которые косились на него. — Я защищу их, Года, — твердо пообещал он, сжимая кулаки. — Никто к ним и на шаг не подойдет, пока я рядом. Клянусь. — Вот и славно, — Года улыбнулась, на этот раз теплее. Она поднялась, чувствуя, что этот короткий разговор с Джеком дал ей больше сил, чем все наставления отца. — Идем, — сказала она. — Пора показать Уэллсбери, что у этой невесты есть свои волки. Года едва успела сделать шаг к выходу, как путь ей преградили служанки. Опомнившись от строгого окрика Осберта, они вернулись в покои шумной стайкой, полные решимости завершить образ невесты. — Госпожа, подождите! Плащ не закреплен! Венец! — затараторили они, окружая её и вновь превращая в центр суетливого вихря. Джек, поняв, что разговор окончен, кивнул Годе и быстро выскользнул за дверь. Он остался стоять снаружи, прислонившись к холодной каменной стене. Внутри комнаты старшая служанка с торжественным видом извлекла из обитого бархатом ларца тяжелый венец, присланный Освальдом. Это было искусное творение кузнецов, холодный блеск золота, острые, выверенные зубцы, символизирующие богатство и статус. — Вот, госпожа, — пропела служанка, занося золото над головой Годы. — Подарок вашего суженого. С ним вы будете сиять в церкви ярче всех свечей. — Убери это, у меня уже есть венок, я хочу чтобы вы одели его, — холодно произнесла Года, даже не взглянув на подношение. Служанки замерли. — Но… госпожа, это же дар жениха! Тот венок, что принес мальчишка… это ведь просто полевые травы. Некрасиво, не по чину! Люди в церкви не поймут, если дочь олдермена выйдет в простом плетении... — Мне самой решать, что на мне надето, — отрезала Года. Её голос был тихим, но в нем прозвучала стойкость, не терпящий возражений. — Наденьте тот, что принес Джек. Служанки, обмениваясь испуганными взглядами, подчинились. Они осторожно водрузили травяной венец поверх тонкого прозрачного покрывала, и в комнате вдруг стало тихо. Произошло нечто удивительное. Травяной венец, вопреки всем опасениям, необычайно подошел под образ. Зелень трав, почти магическим образом подчеркнула глубокий синий цвет её платья, а мелкие белые лепестки перекликнулись с жемчужной вышивкой на воротнике. Грубоватое, живое плетение Джека на фоне дорогой ткани сделало лицо Годы не просто красивым, а величественным и суровым. Она больше не выглядела как разодетая кукла, теперь она была похожа на лесную королеву из древних саксонских легенд, чья власть древнее любого золота. — Ох… — выдохнула одна из девушек, невольно прижимая руки к груди. — Выглядит так, будто он всегда должен был быть здесь. Года взглянула в зеркало и едва заметно кивнула своему отражению. Живое тепло трав на лбу придавало ей уверенности больше, чем холодный металл. — Открывайте двери, — приказала она. Когда она вышла в коридор, Джек, стоявший у стены, сразу поднял голову. Увидев на ней свой подарок, он на мгновение лишился дара речи, а затем его лицо озарилось такой гордостью, что, казалось, он стал на голову выше. Года двинулась вперед, и за ней, словно верная тень, последовал её маленький страж. Осберт стоял прямо, выпрямив спину, словно готовился не дочь под венец вести, а выйти на врага с одним только мечом против целой дружины. Лицо его хранило выражение достоинства и твёрдости, и только лёгкая бледность да плотно сжатые губы выдавали ту бурю, что бушевала внутри. Он посмотрел на неё, и на мгновение его взгляд дрогнул, заметив травяной венец, но он не сказал ни слова. Лишь кивнул коротко и протянул руку. Года вложила свою ладонь в его. Ладонь отца была широкой, тёплой, с мозолями от меча и поводьев — такая знакомая, такая надёжная. Пальцы Годы дрогнули, и Осберт сжал их чуть крепче, ободряюще. — Мама бы гордилась мной? — шепотом спросила Года. — Мама всегда гордилась тобой. И она бы сказала: не спеши, — прошептал он. — Дыши ровно. Всё будет хорошо. Они двинулись вниз по каменной лестнице. Каждый шаг отдавался гулом в груди Годы, и с каждым шагом стены дома словно смыкались вокруг неё теснее. Внизу, у выхода, уже ждали лошади, окружённые вооружёнными людьми Гарольда, и толпа челяди, и священник с постным лицом, и шумный говор гостей, съехавшихся на торжество. Но Года ничего этого не замечала. Она видела только узкую полоску неба над головой да шпиль церкви, к которому им предстояло идти. К церкви шли пешком — так велел обычай, чтобы всякий мог увидеть невесту и засвидетельствовать её чистоту и красоту. Осберт вёл дочь под руку, ступая медленно и ровно, словно отсчитывая последние минуты её девичества. За ними, соблюдая положенное расстояние, следовали женщины и домочадцы. Года мельком взглянула в сторону. Этельфледа шла, вцепившись в руку Альды, словно боялась потеряться в этой чужой толпе. Её лицо было бледным и серьёзным не по годам, в глазах застыл вопрос, который она не смела задать вслух: «А что будет со мной? Когда придёт мой черёд?». Альда, склонившись к ней, что-то тихо шептала, и её рука, сжимающая ладошку девочки, казалась единственной нитью, удерживающей ту в этом мире. Рядом с ними семенила Клэра, и её лицо, в отличие от Этельфледы, горело живым, неподдельным восторгом. Она смотрела на Году снизу вверх с таким восхищением, будто видела перед собой не старшую сестру, а сошедшую с небес Деву Марию. Её глаза блестели, губы были приоткрыты, и она то и дело дёргала Фледу за рукав, пытаясь поделиться своим счастьем, но вовремя осекалась под строгим взглядом Альды. Года поймала этот взгляд Клэры, и на мгновение ей стало горько. Девочка не понимала, что всё это — лишь начало долгого, трудного пути, что за красивой обёрткой скрывается клетка, в которую она, Года, сейчас добровольно войдёт. Но Клэра видела только сказку. И Года не стала её разрушать. Она перевела взгляд дальше. В толпе гостей, чуть поодаль, стоял Тед. Он не теснился вперёд, не ловил её взгляд, как делали другие, жаждущие хоть краем глаза увидеть невесту. Он стоял спокойно, скрестив руки на груди, и смотрел на неё ровно. Глазами, которые видели слишком много и которым трудно было что-то продать. Их взгляды встретились на одно короткое мгновение. Тед чуть склонил голову — едва заметно, лишь для неё одной. Но в этом не было ни поздравления, ни соболезнования. И Года вспомнила. Это было не так давно, в Эшфорде, после одного из тех редких вечеров, когда взрослые позволяли себе лишнее, а молодёжь имела чуть больше свободы. Они сидели тогда на скамье у очага, глядя, как старшие кружатся в неуклюжем танце под нестройную музыку. Тед, как всегда, молчал, наблюдая, и Года, как всегда, чувствовала рядом с ним ту особую лёгкость, когда не нужно притворяться. — А ты когда женишься, Тед? — спросила она тогда просто, чтобы нарушить тишину. — Или так и будешь век бобылём сидеть, книги свои читать да на звёзды глядеть? Он усмехнулся, не поворачивая головы. — Не торопи меня, Года. Я ещё не нагляделся на то, как другие мучаются. — Это ты про Освальда? — она хитро прищурилась. Освальд вовсю вздыхал по ней, но Года делала вид, что не замечает. — Освальд не мучается. Он просто… терпеливый. — Терпеливый, — согласился Тед. — Это его и сгубит. — Или спасёт, — парировала Года. Они помолчали. Потом Тед вдруг сказал, не глядя на неё: — А знаешь, когда я буду жениться, я позову тебя. Будешь сидеть в первом ряду и громче всех смеяться и танцевать. Чтобы все видели, какая у меня весёлая свадьба. Года фыркнула. — Я громче всех смеюсь и танцую всегда. Это не новость. — Новость в том, — он медленно повернул к ней голову, и в его глазах мелькнул тот самый опасный огонёк, который она так любила, — что ты до моей свадьбы не доживёшь. Она тогда рассмеялась — звонко, искренне, запрокинув голову. — Это угроза, Тед? — Ты слишком ярко горишь, — ответил он серьёзно. — Такие долго не живут. Сгорают быстро, оставляя после себя легенды. — Значит, я стану легендой? — Года кокетливо поправила волосы. — Это мне нравится. — Ты уже легенда, — усмехнулся Тед. — Просто пока сама об этом не знаешь. Воспоминание схлынуло, оставив после себя странную горечь во рту. Года снова посмотрела на Теда. Он стоял на том же месте, не приближаясь, и взгляд его был всё таким же ровным, ничего не выражающим. Но Года знала: за этой пустотой скрывается целый мир, и сейчас он, вероятно, думал о том же, о чём и она. Они подошли к дверям церкви. Тяжёлый дуб, окованный железом, тёмный камень, узкие окна-бойницы. Внутри горели свечи, и их свет струился наружу узкими золотыми полосами, разрезая серость утра. Осберт остановился на пороге и повернулся к дочери. Он посмотрел на неё долгим, пронзительным взглядом, словно пытался навсегда запечатлеть в памяти каждую чёрточку её лица. Затем бережно, двумя пальцами, поправил край её покрывала, хотя в этом не было нужды. — Дитя моё, — его голос дрогнул. — Помни, что я тебе говорил. Года кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Комок застрял в горле, мешая дышать. Двери церкви распахнулись. Внутри было сумрачно и торжественно. Свечи горели неровным пламенем, бросая пляшущие тени на каменные стены, на суровые лица святых, глядящих с деревянных икон, на разряженных гостей, что заполнили скамьи. Взоры всех устремились на неё. Года чувствовала эти взгляды, как физическое прикосновение: любопытные, оценивающие, завистливые, равнодушные. Она видела Гарольда — тот сидел в первом ряду, с важным видом, и его маленькие глазки цепко ощупывали её наряд, задерживаясь на травяном венце с явным недоумением. Но всё это было лишь фоном. В центре, у алтаря, стоял Освальд. Он стоял прямо и неподвижно, как свеча, и смотрел на неё. Смотрел так, что у Годы на мгновение перехватило дыхание. В его взгляде не было ни торжества, ни собственнической гордости, которые она ожидала увидеть. В его глазах было что-то другое. Что-то, отчего каменные стены клетки вдруг показались ей чуть менее холодными. Он волновался. Это было видно по тому, как дрожал кадык на напряжённой шее, по тому, как он то и дело сглатывал, пытаясь унять нервную дрожь. Но сквозь это волнение пробивалось другое — светлое, тёплое, почти детское. Он был счастлив. По-настоящему, безоглядно счастлив видеть её здесь, идущую к нему под руку с отцом. В его глазах читалось такое обожание, такая искренняя радость, что Годе стало не по себе. Она не заслуживала этого взгляда. Она шла сюда не по любви, а по долгу. А он смотрел на неё так, будто она была ответом на все его молитвы. Осберт подвёл её к алтарю и остановился. Рядом встал старый священник — сухой, сгорбленный с длинной седой бородой и пронзительными глазами. В руках он держал тяжёлую книгу. Осберт взял руку Годы и вложил её в руку Освальда. Ладонь жениха была горячей и чуть влажной от волнения. Он сжал её пальцы бережно, но крепко, будто боялся, что она исчезнет. — Пришло время, — тихо сказал Осберт и отступил на шаг, вставая рядом с Гарольдом. Священник заговорил на латыни. Слова лились ровно и монотонно, Года почти не вслушивалась в них. Она смотрела на пламя свечи, что горела перед алтарём, и видела в нём отражение своей судьбы — такой же неровной, колеблющейся, готовой погаснуть от любого дуновения ветра. Но свеча горела. Упрямо, вопреки всему. Священник задал вопрос, обращаясь к собравшимся. Старый обряд, старая формула: «Если кто знает причину, почему этот брак не может быть заключён, пусть скажет сейчас или умолкнет навеки». Тишина в церкви стала абсолютной. Казалось, даже свечи перестали потрескивать. Года затаила дыхание. Что, если кто-то встанет? Что, если кто-нибудь выкрикнет что-то? Что, если Тед… Но никто не шелохнулся. Тишина длилась вечность, и Года поняла: обратного пути нет. Священник повернулся к Освальду. Задал вопрос. Освальд ответил. Голос его прозвучал твёрдо и ясно, разнесясь под сводами церкви: — Да. Теперь священник смотрел на неё. Его глаза, выцветшие, но всё ещё острые, впились в её лицо. Он произнёс слова на латыни, и Года поняла их смысл без перевода: берёт ли она этого мужчину в законные мужья, обещает ли чтить его и подчиняться ему, в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит их. Года открыла рот, чтобы ответить, на мгновение ей показалось, что из горла не вырвется ни звука. Воздух стал вязким, как смола. Она почувствовала на себе взгляд отца. Светлый, доверчивый. Взгляд Теда — пустой и всё видящий. Она вспомнила слова отца: «Ты всегда можешь вернуться ко мне». Но сейчас, стоя перед алтарем, глядя в глаза священнику, она поняла, что это неправда. Вернуться можно телом. Душой — никогда. То, что произойдёт здесь, сейчас, изменит её навсегда. Сделает другой. — Да, — сказала она. Слово упало в тишину, как камень в воду, разгоняя круги. Где-то сзади послышался приглушённый всхлип — кажется, Клэра не сдержалась. Священник кивнул и продолжил обряд. Он взял их соединённые руки и обмотал их концом своей епитрахили, символизируя неразрывность уз. Затем прочитал ещё несколько молитв. Освальд, повинуясь кивку, достал из-за пазухи простое золотое кольцо и надел его на безымянный палец Годы. Металл был холодным, но почти сразу нагрелся от тепла её кожи. Года посмотрела на кольцо. Оно сидело плотно, будто всегда здесь было. Священник возложил руки им на головы и произнёс финальное благословение. Слова его плыли над ними ладаном, оседая где-то в вышине, под тёмными сводами. Года чувствовала тяжесть его ладони на своей голове, чувствовала близость Освальда, чувствовала, как чужой, но уже не враждебный мир смыкается вокруг неё. — Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, — закончил священник и осенил их крестным знамением. — Объявляю вас мужем и женой. Можете поцеловать невесту. Освальд повернулся к ней. В его глазах стояли слёзы — непрошеные, мужские, которые он отчаянно пытался сдержать. Он смотрел на неё с такой благодарностью, будто она спасла ему жизнь, будто она — величайший дар, который только могли послать ему небеса. Он осторожно, боязливо, будто она была хрупким сосудом, приблизился и коснулся её губ. Поцелуй был коротким, почти целомудренным. Губы у него были тёплые и сухие. Года закрыла глаза. Когда она их открыла, церковь взорвалась криками. Гости кричали «горько», «слава», стучали кружками по скамьям, топали ногами. Кто-то заиграл на рожке, кто-то затянул неприличную частушку. Суета, шум, гам — всё, что так любит толпа. Освальд не отпускал её руку. Он улыбался сквозь слёзы, и Года вдруг поняла, что этот большой, сильный мужчина, воин, не побоявшийся бы выйти один на один с медведем, сейчас смотрит на неё как на чудо. — Пойдём, жена, — тихо сказал он с такой нежностью, что у Годы защипало в глазах. Она позволила увести себя от алтаря. На выходе из церкви их осыпали зерном и лепестками цветов. Джек, стоявший в стороне с девочками, сиял так, будто это его женили. Клэра хлопала в ладоши и подпрыгивала на месте. Даже суровая Альда улыбалась, вытирая платком уголки глаз. Года вышла из церкви на свет. Серое небо вдруг показалось ей не таким уж хмурым, а воздух — сладким и свежим после ладанного духа. Она вздохнула полной грудью и почувствовала на лбу прохладу травяного венца. Подняла голову и улыбнулась — впервые за это утро по-настоящему, широко, открыто. — Что ж, — сказала она Освальду, сжимая его руку в ответ. — Веди меня, муж. Посмотрим, чем меня угостят в Уэллсбери. Пир гудел так, что его, казалось, слышно во всех ближайших селениях. В большом зале, где обычно трапезничала дружина Гарольда, сегодня яблоку негде было упасть. Столы ломились от яств — зажаренные целиком поросята с хрустящей шкуркой, лебеди в перьях, вновь надетых после варки для пущей важности, огромные ломти хлеба, заменявшие тарелки, и рекой лился эль и привезённое с юга вино. Свечи и факелы чадили, смешивая свой запах с ароматами жареного мяса и душистых трав, разбросанных по полу. Джек крутился среди челяди, разносчиков вина и прислужников, снующих между столами. Ему велено было помогать — и он помогал, подливая в кубки, унося опустевшие блюда, но взгляд его то и дело уходил в сторону почётного стола, где сидела знать. Там, рядом с Гарольдом, пристроилась Этельфледа. Она сидела чинно, выпрямив спину, сложив руки на коленях, и смотрела прямо перед собой невидящим взором. Гарольд почти не обращал на девочку никакого внимания — он был занят разговором с соседом, дородным мужчиной с пышными усами и носом, покрытым сеткой красных прожилок. Джек поставил пустой кувшин на край стола и замер на мгновение, глядя на Этельфледу. Она была такая маленькая среди этих огромных, шумных людей. Такая беззащитная. Ему вдруг отчаянно захотелось подойти, дёрнуть её за рукав, увести куда-нибудь прочь из этого гама, где каждый взгляд, брошенный на неё, казался животным и оценивающим. Но он не мог. Он был всего лишь служка. Он мог только смотреть и надеяться, что она каким-то чудом почувствует его взгляд, обернётся, улыбнётся. Она не оборачивалась. — Джек! — рявкнул кто-то из слуг. — Вино тащи, ротозей! Заснул? Джек вздрогнул и нырнул обратно в суету, но краем глаза всё равно следил за столом. Он видел, как Гарольд наклонился к своему собеседнику, как тот, кого звали Утред, что-то сказал, кивнув в сторону Этельфледы. Видел, как Гарольд усмехнулся, довольно, по-хозяйски, и ответил что-то, отчего Утред расхохотался и хлопнул ладонью по столу. Сердце у Джека ёкнуло. Ему не надо было слышать слов — он и так понял. О чём говорят мужчины за столом, когда смотрят на девочку и улыбаются. Он понимал. Всё понимал. Этельфледа, кажется, тоже понимала. Джек увидел, как её спина напряглась ещё сильнее. Она не смотрела на говоривших, но каждое их слово, движение отдавались в ней дрожью, которую никто, кроме Джека, не замечал. Щёки её горели алым, но не от веселья — от стыда и страха. Ей хотелось провалиться сквозь землю, убежать в лес, зарыться в сено на конюшне, лишь бы не сидеть здесь, под взглядами и ухмылками. — ...красивая дочь, Гарольд, — донеслось до него сквозь шум. Утред говорил громко, не стесняясь. — Будь я моложе, я бы непременно попросил её руки. — А я бы непременно согласился, — засмеялся Гарольд, довольно оглаживая бороду. Ему льстило, что на его воспитанницу заглядываются такие люди. — Но у тебя есть сын, не так ли? Сколько ему? Шестнадцать? — Семнадцать, — ответил Утред и опрокинул в себя очередной кубок вина, вытирая усы тыльной стороной ладони. Гарольд оценивающе посмотрел на Этельфледу, прикидывая, сколько за неё можно выручить. Девочка сидела не шелохнувшись, только грудь её вздымалась часто-часто. — А что? — Утред уже изрядно захмелел, глаза его блестели, и он говорил всё громче, не заботясь, кто слышит. — Это идея! Соединим наши семьи. Ты знал, что мой Этельвульд входит в дружину Этельстана? Нет? Вот теперь знаешь! Дружинник самого наследника! Представляешь какая гордость?! Думай, думай, старый пес, или будешь кормить дочерью мышей в своей усадьбе? Гарольд прищурился. Предложение было лестным. Дружина Этельстана — это не просто почёт, это влияние, это связи, это будущее. Породниться с человеком, чей сын при короле... Глупо отказываться. — Тогда как я могу даже попытаться отказать? — зычно засмеялся Гарольд и хлопнул Утреда по плечу так, что тот едва не свалился со скамьи. — Решено! Быть сватовству! Но смотри, Утред, дочь у меня одна, бери её, да смотри, чтоб не заездили! — он снова захохотал, довольный собственной шуткой. Утред, не обращая внимания на слова о том, чтобы «не заездили», довольно закивал и, обернувшись, поманил кого-то рукой. Из-за соседнего стола, где сидела младшая дружина и менее знатные гости, поднялся юноша. Этельфледа не видела его сначала — она вообще ничего не видела, в глазах у неё помутилось от ужаса. Сердце, только что колотившееся где-то в горле, вдруг рухнуло вниз, в живот, и замерло там холодным камнем. Она не верила. Не могла поверить, что это происходит так быстро. Она сжалась, вжала голову в плечи, молясь всем известным ей святым, чтобы они сделали её невидимой. Но святые, видно, были заняты другими делами. Юноша подошёл. Этельфледа почувствовала его присутствие раньше, чем увидела — тень упала на неё, заслонив чадящий свет факелов. Она подняла глаза. Высокий и подтянутый он стоял перед ней, с твёрдым, уверенным взглядом человека с почестью принявшего своё высокое положение и во всю этим пользующегося. Одежда на нём была добротная, но без излишеств — шерстяной плащ, хорошая кожа на поясе, рукоять меча, выглядывающая из-за спины, мозоли на пальцах — воин, сразу видно. Лицо его было спокойно и серьёзно. Он смотрел на неё без улыбки, без насмешки, без похотливого блеска в глазах, как смотрели другие. Просто смотрел. Оценивающе и повелевающе. Этельфледе стало страшно ещё больше. Этот взгляд был хуже любых ухмылок. Юноша протянул ей руку. Не сказал ни слова — просто стоял и ждал, рукой приглашая на танец. Этельфледа замерла. Она посмотрела на Гарольда — тот сидел с довольным видом, и в его прищуренных глазах читался ясный приказ: «Не смей отказывать». Посмотрела на Утреда — тот уже наливал себе новый кубок и не смотрел в их сторону. Обвела взглядом зал, в попытке найти хоть одни родные глаза. Никого. Никто не придёт. Никто не спасёт. Она медленно, словно во сне, подняла свою руку и вложила её в ладонь юноши. Его пальцы сомкнулись вокруг её пальцев — крепко, уверенно, собственнически. Он вывел её в центр зала, где уже освободили место для пляшущих. Музыканты, заметив движение, заиграли громче — волынки взвыли, рожки загудели, кто-то застучал в бубен. Несколько пар уже кружились в неуклюжем танце, но перед Этельфледой и её кавалером расступились, давая место. Юноша — Этельвульд, как назвал его отец — повернулся к ней лицом. Теперь, стоя так близко, Этельфледа могла рассмотреть его лучше. Чисто выбрит, что редкость среди саксов, волосы тёмные, коротко стриженые, глаза серые, холодные, как вода в лесном ручье ранней весной. На виске тонкий шрам рассказывал его историю лучше него. — Ты умеешь танцевать? — спросил он низким голосом. — Н-немного, — выдавила Этельфледа. Губы её не слушались. — Научу, — коротко ответил он. Музыка заиграла быстрее. Танец был простой — хороводный, с перебежками и хлопками, но Этельфледа чувствовала себя так, будто ей предложили взобраться на высокую стену без верёвки. Ноги заплетались, руки дрожали, она боялась поднять глаза, боялась наступить ему на ногу, боялась сделать что-то не так. Этельвульд взял её за обе руки. Она чувствовала, как сквозь кожу пульсирует его кровь — ровно, сильно, уверенно. — Смотри на меня, — приказал он. — Не на ноги. На меня. Она подняла глаза. Взгляд его был немигающим, спокойным. Он вёл её в танце жёстко, но не грубо — поворачивал, когда надо, придерживал, когда она спотыкалась, но делал это так, что со стороны казалось, будто она танцует сама. Этельфледа перестала думать о ногах. Она просто двигалась, подчиняясь его рукам. Это было странно. Страшно и странно. Ей казалось, что она плывёт по реке, а он — течение, которому невозможно сопротивляться. Она чувствовала на себе взгляды всего зала, чувствовала тяжесть отцовского одобрения, чувствовала злорадство Утреда, чувствовала... чувствовала испуганный взгляд Клэры. Но не могла обернуться. Не могла вырваться. Музыка то ускорялась, то замедлялась. Этельвульд кружил её, и юбки взлетали, открывая щиколотки, и кто-то из гостей одобрительно заулюлюкал. Пот лился по спине, волосы выбились из-под покрывала и прилипли к вискам. Щёки горели огнём. — Неплохо, — сказал Этельвульд, когда музыка сделала паузу. — Для первого раза. Он не улыбнулся. Но взгляд блестел интересом. Этельфледа открыла рот, чтобы ответить, но не нашла слов. Да и что она могла сказать? Спасибо, что не затоптал? Спасибо, что не опозорил перед всеми? Музыка грянула снова, ещё быстрее, ещё неистовее. Этельвульд рванул её в новый круг, и Этельфледа, потеряв последнюю опору, понеслась в этом вихре. Она не заметила, как закончился танец. Просто вдруг музыка стихла, и они остановились посередине зала, тяжело дыша. Этельвульд всё ещё держал её за руки. Гости вокруг захлопали, засвистели, заорали одобрительные возгласы. Кто-то крикнул: «Целуй её!», и толпа подхватила. Этельвульд наклонился к ней. На одно страшное мгновение Этельфледа решила, что он послушается, что он сейчас... Но он лишь коснулся губами её лба — легко, почти невесомо. Как отец. Как брат. Как чужой. — Отдыхай, — тихо сказал он ей на ухо. — Ты устала. И отпустил. Этельфледа пошатнулась, не удержав равновесия без его поддержки, но тут же выпрямилась, собрав остатки гордости. Она не обернулась, не посмотрела на него. Медленно, стараясь не бежать, она пошла обратно к столу, к своему месту рядом с Гарольдом. Весь танец прошел перед глазами Джека, как затянувшаяся пытка. К финалу он кожей чувствовал, как лихорадочный жар в его жилах перерождается в безмолвную ярость, отравляющую каждый вдох. Он видел, как Роза пытается сохранить достоинство, возвращаясь к столу. Видел её дрожащие пальцы и то, как она избегала смотреть на Этельвульда. Ему было невыносимо от собственного бессилия. Джек знал правила этого дома, если он сейчас бросится к ней, если хоть словом выдаст их дружбу, Гарольд сотрет его в порошок просто ради того, чтобы показать свою власть. — Эй, огрызок! — тяжелый подзатыльник едва не впечатал Джека в колонну. Над ним стоял старший кравчий, потный и багровый от суеты. — Ты чего тут застыл, как столб? У воинов кубки пустые! Живо кабанчиком метнулся в погреб, притащи два жбана крепкого эля. Живо, я сказал! Джек стиснул зубы так, что хрустнуло в ушах. Он хотел остаться. Хотел быть рядом, ловить каждый вдох Розы, чтобы она знала, она не одна. Но кравчий уже замахнулся для второго удара. — Иду, — бросил Джек сквозь зубы. Голос его звучал на удивление низко и жестко. Его бесцеремонно выставили за двери. Уже на пороге он обернулся, выхватывая взглядом почетный стол, Роза казалась совсем крошечной, раздавленной тяжестью момента. А рядом Этельвульд, уже занявший свое место подле отца, невозмутимо пригубил вино. Он выглядел пугающе буднично, человек, который только что хладнокровно пропустил через жернова чужую душу и даже не запыхался. Тьма переходов поглощала Джека, и только эхо шагов по холодным плитам чеканило ритм неизбежной расплаты. — Подай, Джек. Принеси, Джек, — кривя губы в горькой ухмылке, шептал он в пустоту. Руки его сжимали горлышки сосудов, словно глотки врагов. — Пейте, волки, пейте до дна. Скоро сладость этого эля выжжет вам утробы. Я вырву Розу из ваших клыков, чего бы мне это ни стоило. Оглушенная, Фледа ощущала себя так, словно волны только что выплюнули её на острые камни. Гул инструментов и издевательское улюлюканье гостей преследовали её, не давая вздохнуть. Она рухнула на скамью и сразу, с жадностью утопающего, принялась искать в толпе Клэру. Одно-единственное родное лицо, вот всё, что могло удержать её на плаву среди этого холода, сковавшего зал. Клэра стояла в нескольких шагах от почетного стола рядом с леди Гертрудой, дальней родственницей Гарольда, женщиной строгой и суровой. Они вели неспешную беседу, и со стороны казалось, что Клэра чувствует себя здесь как рыба в воде. Клэра наделена была удивительным даром самообладания, совершенно непостижимым для Фледы. Пока одна превращалась в лед от страха или сгорала в лихорадке стыда, другая примеряла маску восторженной невинности, которая ослепляла любого встречного. Клэра галантно поддакивала Гертруде, осыпая похвалами жемчуга невесты или благочестии священника, её голос звенел безупречно чисто, словно за этой хрупкой мелодией не скрывалось ничего, кроме искренней радости. Но Фледу было не обмануть, она слишком хорошо знала изнанку этой безупречности. За вышколенной грацией и светским лоском, ослепившим захмелевших лордов, Фледа видела истину. Она заметила, как судорожно побелели пальцы Клэры, вцепившиеся в подол платья с такой силой, что шелк опасно натянулся. Но страшнее всего были глаза. Пока губы Клэры послушно изгибались в приветливом жесте, в самой глубине её зрачков, неподвижно и жутко, застыла беспросветная печаль. Отчаяние Клэры отозвалось во Фледе резкой болью. Сестра вела свою партию безупречно, изображая невинное дитя, захваченное вихрем торжества. Но когда их глаза наконец встретились, Фледа увидела за фасадом улыбки настоящую бурю. Клэра смотрела на нее с отчаянным прищуром, в котором сквозила мучительная тревога. Она была свидетельницей того, как из Фледы во время танца по капле выжимали гордость, как на нее давили со всех сторон, превращая праздник в пытку. В этом секундном взгляде была вся горечь Клэры, она знала, что Фледа на пределе, и её собственное сердце разрывалось от невозможности броситься на помощь. Затем Гертруда что-то спросила, и Клэра снова обернулась к ней, мгновенно вернув лицу выражение беззаботного интереса. Фледа поднялась со своего места, чувствуя, как взгляды пирующих все еще липнут к ней после танца. Она двигалась сквозь толпу, стараясь сохранять достоинство, и подошла к Клэре как раз в тот момент, когда леди Гертруда, высокомерно выпрямившись, изрекала своим скрипучим, менторским тоном. — …и запомни, Клэра, дитя мое, — старуха вкрадчиво понизила голос, — кротость вот единственная истинная добродетель дочери олдермена. Твоя сестра Года сегодня стала живым примером того, с каким достоинством следует принимать свой долг. Хотя этот венец из сорняков… — она брезгливо скривилась, словно от невыносимой вони, — чистейшей воды безумие. Тебе не стоит подражать подобным вольностям, если ты рассчитываешь, что Осберт когда-нибудь подыщет тебе партию, достойную нашей крови. Стоило Гертруде упомянуть венец, как глаза Клэры блеснули живым огнем. — Леди Гертруда, ваше замечание бесценно, но посмотрите на это иначе. Разве этот венец не выделил так пленительно цвет её наряда? Казалось, в этом жесте таилась святая простота. Сама природа пришла засвидетельствовать верность. — Она доверительно коснулась руки старухи. — Вы ведь, как никто другой, знаете предания наших предков… Разве коренья и травы не считались в старину знаком нерушимой преданности дому? Гертруда на мгновение замялась, сбитая с толку этой невинной уверенностью. — Ну… в символизме есть смысл, конечно… но золото надежнее… — Золото – это лишь металл, — Клэра лучезарно улыбнулась, подаваясь чуть вперед, словно делясь секретом. — А живые цветы – это душа. Видя Году в этом венце, все сразу поняли, она принесла в дом Освальда саму жизнь. Разве не в этом истинное величие невесты? Вы ведь и сами только что сказали, что она явила пример... Старуха моргнула, застигнутая врасплох логикой Клэры. — Ну… пожалуй, если смотреть с этой стороны… Да, в этом была определенная… торжественность. Ты права, дитя, это выглядело на удивление… уместно. Клэра победно блеснула глазами, заметив, как Гертруда сама того не поняла, как согласилась с ней. — Простите, благородная леди, — негромко вмешалась Фледа, выступая вперед. — Моя кузина так увлеклась вашей поучительной беседой, что совершенно позабыла о времени, — Фледа склонилась в безупречном реверансе. — Матушка Альда просила нас обеих проверить, всё ли готово для отдыха младших девочек. Боюсь, если мы задержимся, её гнев падет на наши головы. Прошу прощения, что лишаю вас компании Клэры. — Ох, Фледа, ты права! — Клэра мгновенно подхватила нить. — Леди Гертруда, ваше наставления я сохраню в самом сердце. Фледа, не давая старухе опомниться, взяла Клэру за руку и вывела её из круга света. Как только шум зала стал глуше за тяжелым гобеленом, Клэра резко выдохнула. Её плечи опали, а лицо мгновенно осунулось. Они медленно шли по коридору, и каждый шаг по холодным плитам отдавался эхом в пустоте. Гул пира за их спинами наконец-то стал неразличим. — Тебе правда там интересно? — тихо спросила Фледа, глядя на кузину. — Среди этих людей, этих речей... Клэра резко остановилась и фыркнула, но в этом звуке не было веселья. — Интересно? — она повернулась к Фледе, и её лицо, только что безупречное, исказилось пренебрежением. — Знаешь, Фледа, если бы я была куском мяса на рынке, мне, возможно, было бы любопытно послушать, как оценивают мою свежесть. А это... это просто глупая показуха. Она покачала головой, и её голос зазвучал непривычно жестко. — Ты думаешь, хоть кто-то в этом зале искренне рад за Году? Всем плевать! Они пришли за связями, за выгодой, или просто набить животы. Они смотрят на нас и считают земли и воинов. Все видят в этом дне только то, что могут забрать себе. Клэра замолчала, заметив, как побледнела Фледа. Она увидела, как кузина опустила плечи, в глазах Фледы застыло такое глубокое расстройство и беззащитность, что Клэра мгновенно раскаялась в своей резкости. Она быстро шагнула к Фледе и крепко обняла её, пытаясь передать всё свое тепло. — Послушай меня, — выдохнула Клэра, и этот шепот обжег ухо Фледы. — Я видела взгляд Гарольда. Видела, как он торжествует, считая, что сделка уже у него в руках. Но его уверенность еще не его победа. Клэра чуть отстранилась и крепко сжала ладони сестры, словно пытаясь передать ей часть своего упрямства. В её глазах светилась стальная, непоколебимая поддержка. — Пусть для них мы лишь средство, — горячо зашептала Клэра. — Пусть Гарольд воображает, что ты самая дорогая монета в его кошеле. Но ты не золото в их руках, Фледа. Пусть они заключают сделки, пусть подписывают бумаги, им никогда не купить твою душу. Мы выстоим. Вместе. Я стану твоими глазами и ушами в этом логове, а ты… ты просто помни, кто ты на самом деле. А этого юнца мы еще попробуем отвадить. Он и мизинца не стоит моего нежного цветка. Фледа судорожно вздохнула, чувствуя, как тяжесть в груди немного отступает. Поддержка Клэры, её готовность стоять рядом, даже когда мир вокруг превращается в торговую площадь, была той самой опорой, в которой она нуждалась. — Спасибо, Клэра, — прошептала Фледа, сжимая её ладони в ответ. Стоя в полумраке коридора, они дали друг другу молчаливое обещание.