Над пропастью сгорает солнце

Днём следующего дня Бьорн сидел на улице, прислонившись спиной к тёплому бревенчатому срубу. Он неторопливо резал яблоко своим неизменным ножом, отправляя дольки в рот прямо с лезвия. Вид у него был такой, будто он готов прирезать любого, кто сунется без спросу, — расслабленная опасность бывалого воина, который может в любой момент и яблоко доесть, и глотку перерезать, если понадобится. Этельфледа сидела неподалёку на траве, вышивая. Она не пыталась убежать — знала, что бесполезно. Бьорн глаз имел острый, а хватку — мёртвую. Из дома выбежала Матильда. Увидев Бьорна, она радостно взвизгнула и, не раздумывая ни секунды, подлетела к нему, вскарабкалась на колено, обхватила за шею и повисла, болтая ногами. — Ты чего такой сердитый? — спросила она, заглядывая ему в лицо. — Ты всегда сердитый. У тебя лицо как у старого пса, которого муха укусила. Бьорн даже бровью не повёл. Дожевал яблоко, убрал нож. — А ты как маленькая блоха, которая на этого пса запрыгнула. Слезай давай. — Не слезу! — Ну и сиди. Мне не тяжело. Она и сидела, болтая ногами и что-то щебеча про жуков, про то, как Матильда нашла самого большого, а он убежал, а она его ловила, а он не ловился. Бьорн слушал вполуха, не перебивая, и лицо его потихоньку теряло суровость. Потом подошёл Тед. Он опустился на траву рядом с Бьорном, скрестил ноги и просто стал смотреть на деревню. Матильда, увидев брата, тут же переключилась — сползла с Бьорна и в два счёта оказалась на Теде, вцепившись ему в волосы. Тед даже не поморщился. Спокойно, будто это было самое обычное дело, взял сестру за шиворот и приподнял. Матильда повисла в воздухе, смешно перебирая ногами и руками, будто плыла по небу. — Пусти! Пусти, я комарик! Я летаю! — Летающий комарик должен быть тихим, — наставительно сказал Тед, слегка встряхивая её. — А ты жужжишь как шмель. — Я не шмель, я комарик! Комарики не жужжат, они пищат! — Вот и пищи тихо. Матильда запищала — тоненько, противно, но Тед только улыбнулся краем губ и продолжал держать её на весу. — Со старшими братьями разговор короткий, — заметил Бьорн, наблюдая за этой сценой. — Она любит жуков, — ответил Тед, не оборачиваясь. — Я дал ей возможность им побыть. Матильда, услышав это, запищала громче и задергалась с удвоенной силой. Тед опустил её на траву, и она сразу же полезла обратно, но он ловко отсадил её в сторону и придержал за плечо. — Всё, наигралась. Иди к Этельфледе, она тебе вышивку покажет. Матильда надулась, но послушно потопала к сестре. Тед проводил её взглядом и снова уставился куда-то вдаль, на солнце, пробивающееся сквозь облака. Улыбка всё ещё блуждала на его губах — лёгкая, почти неуловимая. Они помолчали. Тед грел лицо на солнце, щурился, будто кот. — Сколько я смотрю на тебя, Бьорн, — начал он вдруг, не меняя позы, — ты никогда не был женат. Да и детей нет. Неужели моему отцу решил верность хранить? Бьорн поперхнулся яблоком. Закашлялся, вытер губы тыльной стороной ладони и уставился на Теда так, будто у того выросла вторая голова. — Ты белены объелся, Тед? — Я влюбился, — ответил Тед, без капли насмешки — И тебе советую. Он посмотрел в сторону выгона, где стояла корова с большими влажными глазами, лениво жующая траву. — Брида хороша. С формами... И всё-таки, — он перевёл взгляд на Бьорна, в глазах его мелькнула холодная, цепкая мысль, — ты детей любишь. Не хотел бы сына? Бьорн пожал плечами. Он явно не знал, куда деться от этого разговора. Яблоко в его руке так и осталось недоеденным. — Сын — это… — начал он и замолчал, не зная, что сказать. А Тед уже продолжал, глядя куда-то в сторону леса: — Видел я сиротку на рынке за лесом. Торгует рыбой. Мальчик умный, крепкий. Жалко, никто внимания не обращает. И вот я подумал… Он качнул висящей на его руке Матильдой, которая уже успела вернуться и снова вцепиться в брата. Та захихикала и замахала ногами. — Я подумаю, Тед, — Бьорн почесал затылок, пряча глаза. — Подумаю... — Подумай, подумай, — кивнул Тед. Ночь для Джека превратилась в бесконечный бой с собственными мыслями. Хижина казалась слишком тесной, а тишина леса, слишком громкой. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел Розу. Он не мог есть. Кусок запеченной рыбы, заботливо оставленный Эльфриком, так и остался нетронутым на плоском камне. Вместо сна Джек взял резец. Руки работали сами, вымещая тревогу на дереве. К рассвету на грубой скамье выстроилась целая армия, маленькие волки, птицы с расправленными крыльями и та самая собака, которую он вырезал заново, еще более детально. Когда первые лучи солнца пробились сквозь листву, Джек выглядел так, будто проболел неделю. Лицо осунулось, под глазами залегли тяжелые тени, а пальцы, исколотые за ночь острой щепой, мелко дрожали. — Ты на покойника краше походишь, чем на торговца, — проворчал Эльфрик, наблюдая, как брат трясущимися руками складывает поделки в холщовую сумку. — Остался бы. Я сам рыбу продам. — Нет, — отрезал Джек. Голос его был сиплым от долгого молчания. Путь до рынка в этот раз казался вдвое длиннее. Котомка с игрушками тянула плечо вниз, словно была набита камнями. Каждый шаг отдавался пульсацией в висках. Джек шел, пошатываясь, почти не замечая красоты утреннего леса. Его мир сузился до узкой тропы и одной-единственной цели, дойти. Когда он наконец добрался до торговых рядов, рынок уже гудел. Запах дегтя, навоза и свежего хлеба ударил в нос, вызвав легкую тошноту. Джек нашел свое место на краю, на той же пыльной рогоже, и буквально рухнул на колени. Он разложил рыбу и игрушки. В этот раз их было много, плод его бессонной лихорадки. Они выглядели странно на фоне его изможденного вида. Джек сидел, опустив голову, чувствуя, как пот течет по спине. Он не зазывал покупателей, не смотрел по сторонам. Он просто ждал. Ему казалось, что если он сейчас закроет глаза хотя бы на миг, то провалится в черноту прямо здесь, среди копыт лошадей и криков торговок. — Эй, парень, — раздался над ним чей-то голос, — ты живой там? Джек с трудом поднял веки, щурясь от яркого полуденного солнца. Перед ним выросла широкая фигура. Незнакомец был одет в потертую кожу, от него пахло сталью и конским потом, так пахнут люди, которые проводят в седле и в битвах больше времени, чем дома. Бьорн оглядел изможденного мальчишку, который выглядел так, будто его только что вытащили из глубокой трясины. — Живой, спрашиваю? — голос воина был низким, похожим на рокот камней. — Вид у тебя такой, парень, будто ты всю ночь с дьяволом в кости играл. И проиграл. Джек облизнул пересохшие губы. Голова кружилась, но он заставил себя выдавить ответ. — Живой. Просто... не спалось. Бьорн хмыкнул, присаживаясь перед ним на корточки. Его тяжелые ладони легли на колени. Он не спешил уходить. Его взгляд зацепился за фигурки. — Твоя работа? — он указал на деревянного волка. — Тонко. У нас так только кузнецы по железу могут, а по дереву никто. И как торговля? Покупают твои щепки? — Покупают, — тихо ответил Джек, чувствуя, как внутри нарастает странная тревога. — Вчера один господин купил птицу. Дал шиллинг. — Шиллинг за птицу? — мужчина покачал головой. — Ну, господа, люди странные, у них свои причуды. А ты сам откуда будешь? Чей сын? Где отец твой, мать? Джек опустил глаза к своим истерзанным пальцам. — Нет у меня родителей, — ответил он, и в его голосе прорезалась та самая взрослая горечь, которая так зацепила Теда. — Умерли они. Давно. Мужчина замолчал. Он долго смотрел на Джека, и на ту болезненную решимость, что светилась в глазах. Мальчик был крепким, несмотря на нынешнюю слабость. И в нём было что-то знакомое, что-то, что заставляло сердце старого воина екать. — Сирота, значит, — Бьорн вздохнул, и его суровое лицо на миг смягчилось. — Тяжелая доля. Я сам в твои годы уже щит за господином таскал. Ладно, не хмурься. Меня Бьорном звать. Я из охраны в Уэллсбери. В этот момент мир для Джека будто замер. Кровь отлила от лица, ставшего теперь совсем белым. Бьорн. Это имя эхом отозвалось в памяти. Роза рассказывала про преданного воина Гарольда. Джек невольно сжал кулак в кармане, чувствуя, как фигурка впивается в кожу. Бьорн ждал, швырнет ли мальчишка подачку обратно, задетый за живое, или примет её. Джек начал есть медленно, с достоинством, глядя воину прямо в спину. На следующий день небо прояснилось, и рынок зашумел громче. Бьорн возник снова, но теперь он присел на корточки рядом, погрузив пальцы в дорожную пыль. Он молча наблюдал, как Джек чистит утренний улов. — Нож у тебя дрянной, парень, — внезапно пробасил он, нарушив тишину. — Сталь мягкая, как олово, заточку не держит. Одно мучение, а не работа. Джек на мгновение замер, а затем поднял на него взгляд. — Зато привычный, господин Бьорн. Он меня кормит, а я его жалею. Другого взять неоткуда, а руки у меня крепкие, я и таким справлюсь. Воин хмыкнул, отобрав нож. Он вертел его в огромных, покрытых шрамами пальцах, а затем, достав из-за пояса точильный камень, принялся показывать, как правильно править лезвие. Джек слушал, затаив дыхание. Ему не нужно было притворяться, знания этого человека пахли настоящим железом и честной силой, тем миром, в который он так отчаянно стремился прорасти. Шли дни, и их встречи на краю тракта стали частью рыночного ритма. Бьорн расспрашивал о жизни, и Джек плел свою историю, мастерски смешивая правду с ложью. Он рассказывал о звездах, ведущих путника, и о том, как горько бывает просыпаться в инее, когда у тебя нет дома. Каждое слово ложилось в благодатную почву одиночества старого солдата. Однажды, когда рынок гудел особенно неистово, Джек увидел истинную суть своего покровителя. Подвыпивший наемник, решивший, что сирота легкая мишень, попытался пнуть корзину с рыбой. Бьорн вырос перед наглецом, и одна его тяжелая ладонь, легшая на плечо обидчика, заставила того побледнеть и испариться в толпе. Джек тогда ничего не сказал, лишь коротко кивнул воину, и в этом молчаливом жесте признании силы силой, было больше доверия, чем в тысяче слов. Когда тени в конце недели стали совсем длинными, а торговцы начали сворачивать свои пожитки, Бьорн, наконец, решился. Он долго смотрел на горизонт, потирая старый шрам на подбородке. — А не надоело тебе в этой грязи киснуть, Джек? — голос воина звучал глухо. — Ждать, пока очередной пьяница кости тебе переломает за медный грош? — А что мне еще остается? — мальчик поднял на него глаза. — Другого места для меня нет. И защитить меня некому, кроме моих собственных рук. Бьорн тяжело вздохнул. В его голове, должно быть, еще эхом отдавались вкрадчивые слова Теда, упавшие на почву его собственной пустоты. — Знаешь... У нас в Уэллсбери кузнецу помощник нужен. И в конюшнях руки лишними не бывают. А я человек одинокий, сруб у меня крепкий. Собирай свои щепки, малец. Поедешь со мной. Обучу, чему знаю, а там посмотрим, какой из тебя воин выйдет. Будешь при мне... воспитанником. Джек медленно поднялся. Радость, захлестнувшая его, была такой острой, что он побоялся выдать её слишком широкой улыбкой. Он лишь серьезно кивнул, принимая эту судьбу как должное. Но тишину этого момента разрезал наглый, вкрадчивый голос, донесшийся из теней за спиной воина. — Какое благородство! — Эльфрик вынырнул из-за штабеля бочек так внезапно, будто соткался из самого вечернего сумрака. — Неужели мир не без добрых людей? Слышал я, вы решили приютить сироток? Бьорн резко обернулся, его рука инстинктивно легла на эфес, но Эльфрик уже расплывался в своей самой лучезарной и невыносимо наглой улыбке. — Моё имя Эльфрик, господин благодетель. Я старший брат этого недоразумения. И я просто не могу позволить вам взять на душу такой тяжкий труд в одиночку! Где найдется место для одного, там и второму не будет тесно. Мы ведь как две половины одного яблока, разделите, и обе сгниют. Бьорн опешил, переводя взгляд с изможденного Джека на цветущего и подозрительно ловкого Эльфрика. Он понял, что его только что технично обвели вокруг пальца, но гордость воина не позволяла забрать слово назад. — Брат, значит? — проворчал Бьорн, сужая глаза. — Ладно. Но если будете бездельничать или воровать, вылетите в шею раньше, чем солнце сядет. Садитесь уже, пока я не передумал. Джек запрыгнул на коня позади Бьорна, а Эльфрик, ловко подтянувшись, устроился следом. Он наклонился к самому уху воина и весело прошептал. — В Уэллсбери, значит? Ведите, отец родной! Бьорн только зубами скрипнул и пришпорил коня. Тяжелые копыта застучали по укатанному тракту, увозя двух лесных призраков прямо в сердце владений Гарольда. Вечер опускался на Уэллсбери рано. В длинном доме горели свечи, пахло тушёным мясом и свежим хлебом. За столом собралась вся семья. Гарольд сидел во главе, довольный, разомлевший от сытного ужина. Рядом с ним — Альда, прямая, как стрела, с короной тёмных волос и холодноватым достоинством во взгляде. Дальше — Матильда, сосредоточенно ковыряющаяся в тарелке и умудряющаяся одновременно пачкать рукав подливкой. Этельфледа сидела тихо, почти незаметно, и лишь изредка поднимала глаза от своей еды. И Тед — напротив неё, с обычным своим непроницаемым лицом, будто он не ужинал с семьёй, а присутствовал на скучном совете. Гарольд отправил в рот последний кусок мяса, отодвинул тарелку и повернулся к сыну. — Ну, Тед, — голос его был сытым и благодушным, — как успехи? Тед поднял на отца спокойные глаза. — Осиливаю, — ответил он ровно. — Спряжения даются легко. Грамматика скучна, но необходима. — А счёт? — Счёт проще. Торговые бирки, меры зерна… Альда хорошо научила считать прибыль. Гарольд довольно кивнул. Альда чуть заметно усмехнулась — похвала её методам была ей приятна, даже вложенная в уста пасынка. — Мечом тоже занимаешься? — продолжил Гарольд. — Или только по книгам? — Занимаюсь. Освальд тренируется со мной почти каждый день. Говорит, что у меня «холодная рука» — не горячусь, бью точно. — Это хорошо, — Гарольд одобрительно хлопнул ладонью по столу. — Воин должен быть спокоен. Ярость застилает глаза. Тед кивнул, но в его глазах мелькнула насмешка — слишком хорошо он знал, как ярость застилала глаза самому Гарольду. Но промолчал. Гарольд повернулся, и его взгляд упал на Этельфледу. Лицо его вдруг изменилось — суровая маска олдермена сползла, уступив место чему-то мягкому, почти елейному. — Дочка, — позвал он. — Этельфледа. Она подняла голову. В тёмных глазах её ничего нельзя было прочесть. — Я хочу извиниться перед тобой, — сказал Гарольд, и голос его стал вкрадчивым, ласковым, будто он говорил с больной или с очень маленькой. — За тот случай. У колодца. Я погорячился, может быть, напугал тебя. Но ты пойми, я переживаю за вас. Вы мои кровиночки, моё сокровище. Матильда перестала ковырять в тарелке и с интересом уставилась на отца. Тед замер, не меняя выражения лица, но внутри него что-то холодно усмехнулось. — Я не испугалась, — тихо ответила Этельфледа. — Умница, — умилился Гарольд. — Моя умница. Ты у меня такая… особенная. Он подался вперёд, понижая голос до доверительного шёпота: — У меня для тебя новость. Скоро будет важная встреча. Ко мне приедет человек короля, советник. Большой человек, понимаешь? И ты поедешь со мной. Этельфледа моргнула. — Я? — Ты. — Гарольд улыбнулся, довольно, по-хозяйски. — Ты моя удача, моя звёздочка. Когда ты рядом, всё получается. Он должен тебя увидеть. Пусть знает, какая у меня дочь растёт. За столом повисла тишина. Альда медленно отложила нож, которым резала хлеб, и подняла взгляд на мужа. В этом взгляде было ледяное, спокойное неодобрение. — Нет, — сказала она. Гарольд повернулся к ней, всё ещё улыбаясь, но улыбка стала жёстче. — Что значит «нет»? — То и значит, — Альда говорила ровно, будто обсуждала погоду. — Девочке нечего делать на таких встречах. Это неприлично. Неправильно. Хватит уже таскать ребёнка везде с собой, она не твоя зверушка. — Зверушка? — Гарольд приподнял бровь. — Она моя дочь. — Вот именно. Дочь, а не амулет. Ей скоро семь лет. Она должна учиться рукоделию, а не сидеть среди мужиков, слушая разговоры о податях и налогах. Гарольд сжал челюсти, но голос его оставался пока спокойным: — Альда, милая, не тебе решать, куда я вожу свою дочь. — Решать как раз мне, — отрезала Альда. — Потому что я её мать. Настоящая мать, которая заботится о её будущем. А не о том, как использовать ребёнка в своих делах. Гарольд побагровел. Этельфледа перевела взгляд на Матильду — та сидела, низко опустив голову, и сосредоточенно ковыряла ложкой в тарелке, делая вид, что ничего не слышит. Маленькие плечики её были напряжены. — Ты не мать ей, — выцедил Гарольд сквозь зубы. — Ты мачеха. — Которая её растит, кормит и одевает, пока ты носишься со своими советами и королевскими людьми, — парировала Альда. — И которая имеет право голоса в том, что касается её воспитания. Гарольд открыл рот, чтобы возразить, но Альда уже встала, глядя на него сверху вниз: — Этельфледа никуда не поедет. Я сказала. Тед смотрел на эту сцену с незаметным восхищением в глазах. Будь на месте Альды Эдит, она бы уже была задушена и выброшена в лес. Любит, значит или уважает. Матильда втянула голову в плечи и замерла. Этельфледа сидела неподвижно, и только пальцы её, лежащие на коленях, чуть заметно дрожали. Гарольд смотрел на жену, в его глазах боролись ярость, изумление и что-то похожее на уважение. Он привык, что ему никто не перечит. Но Альда перечила. И он знал — она не отступит. — Ладно, — выдохнул он наконец, отворачиваясь. — Сиди дома. Как хочешь. Альда медленно опустилась на место, будто ничего не случилось. Пододвинула к себе тарелку, взяла ложку. — Ешьте, — сказала она ровно. — Остынет. Этельфледа перевела дух. Под столом она коснулась рукой того места, где под платьем, во внутреннем кармане, лежал маленький деревянный дрозд. — Можно мне выйти на улицу? — спросила она тихо. — Перед сном. Подышать. Гарольд покосился на неё, всё ещё раздражённый. — Подожди Бьорна. Он скоро вернётся, проводит. — Я могу с Матильдой, — предложила Этельфледа. — Если вы боитесь, что сбегу. Гарольд дёрнул щекой. — Я сказал — подожди Бьорна. Значит, жди. — Я сама с ней выйду, — неожиданно сказала Альда, поднимаясь. — Пойдёмте, девочки. Проветримся перед сном. Она взяла Матильду за руку, кивнула Этельфледе. Та послушно поднялась. Гарольд проводил их взглядом, но ничего не сказал. Тед тоже смотрел им вслед, на его губах играла едва заметная, холодная усмешка. На улице было свежо и прохладно. Альда шла впереди, держа за руку Матильду, которая тут же принялась скакать по тропинке, пытаясь поймать светлячков. Этельфледа шла чуть позади. Воздух пах дымом из труб. Где-то далеко лаяли собаки, перекликались голоса. — Бьорн последние дни куда-то пропадает, — заметила Этельфледа, когда они остановились у плетня. — Несколько дней подряд его нет. Альда обернулась, посмотрела на падчерицу внимательно. — У него могут быть свои дела, — сказала она спокойно. — Он не привязанный пёс, чтобы сидеть у ворот день и ночь. — Да, — тихо ответила Этельфледа. — Конечно. Она смотрела в сторону леса, чернеющего за околицей. Отрицать, что она скучала по загадочному другу было бесполезно. Все её мысли были в нём и в Клэре, которая не приезжала уже довольно давно. В горле встал комок. Этельфледа чувствовала, как глаза начинают щипать предательские слёзы — она, никогда не плакавшая при чужих, вдруг поняла, что ещё немного, и они покатятся по щекам. Она быстро наклонилась, делая вид, что рассматривает цветы у тропинки. Сорвала несколько ромашек, потом ещё и ещё, скрывая лицо. Незаметно для Альды она прижала свободную руку к груди, туда, где под платьем, во внутреннем кармане, лежала деревянная птица. Дрозд, которого он сделал для неё. Который остался единственной ниточкой, связывающей её с тем миром — миром, где она была просто Розой, а не талисманом, не фигурой, не дочерью Гарольда. — Ты замёрзла? — спросила Альда, подходя ближе. — Нет, — Этельфледа выпрямилась. Лицо её было спокойным, только глаза блестели чуть ярче обычного. — Просто цветы. Красивые. Матильда подбежала к ней с полной горстью светлячков, которые тускло мерцали в её ладошках. — Смотри, Фледа, смотри! Они как звёздочки, только маленькие! Этельфледа улыбнулась сестре — той самой тёплой, настоящей улыбкой, которую берегла только для неё. Погладила по голове. — Как звёздочки, — согласилась она. В этот миг послышался неторопливый стук копыт. Звук шёл со стороны лесной дороги — мерный, спокойный, не тревожный. Этельфледа подняла взгляд. И замерла. К дому приближался Бьорн. Он шёл пешком, ведя лошадь под уздцы, — старая гнедая кобыла, каких много в деревне. Но на коне сидели двое. Эльфрик — она узнала его сразу, он держался в седле, как опытный всадник. Осанка была благородная. Джек. Он сидел на лошади, вцепившись в гриву, и с жадным, почти голодным интересом рассматривал деревню. Дома, частокол, колодец, людей. Этельфледа зажмурилась. Сильно, до разноцветных кругов перед глазами. Открыла. Они всё ещё были там. Джек слезал с лошади, спрыгивая на землю легко, по-кошачьи. Эльфрик спешился следом, взял повод из рук Бьорна. — Быть того не может, — прошептала Этельфледа одними губами. Матильда дёрнула её за рукав: — Фледа, смотри, мальчики! Новые мальчики! Ты видишь? Альда уже шагнула вперёд, навстречу подходящим. Дверь длинного дома распахнулась — на пороге стоял Гарольд. Он вышел без спешки, но сразу, будто почуял что-то важное. Скрестил руки на груди, прищурился, изучая прибывших. Бьорн подошёл к Альде, поклонился — коротко, по-военному. — Госпожа. Господин. — Он кивнул в сторону Гарольда. — Позвольте представить. Это Эльфрик. И это Джек. — Кто они тебе? — спросила Альда, окидывая мальчишек цепким, хозяйским взглядом. — Сыновья моей сестры, — ответил Бьорн. В голосе его впервые за многие годы прорезалось что-то, похожее на волнение. — Её давно нет, а я и не знал, что у неё дети остались. Встретил сегодня на рынке за лесом. Они там торговали, жили с чужими людьми. Я… — Он запнулся, сглотнул. — Я не мог их оставить, госпожа. Кровь ведь. Альда молчала, давая ему выговориться. — Эльфрик вон, — Бьорн кивнул на старшего, — крепко сложен. Если драться умеет — в дружину пойдёт. А Джек… — Он посмотрел на младшего, в глазах его мелькнуло что-то тёплое. — Мальчик умный, работы не боится. Руки золотые, я видел. Пригодятся. Пока Бьорн говорил, Этельфледа и Джек смотрели друг на друга. Они не могли подойти, не могли обняться, не могли даже улыбнуться открыто. Но их взгляды встретились — и в этом коротком, украденном мгновении было всё. Радость, узнавание, неверие, счастье, которое накрывало с головой, как волна. Глаза Джека, такие светлые, почти прозрачные, горели. Он чуть заметно кивнул — один раз, быстро, обозначая, что он пришёл и больше никто не запретит им общаться. Этельфледа не кивнула в ответ — только посмотрела, вобрала в себя его лицо. И спрятала улыбку глубоко-глубоко, чтобы никто не увидел. — Я помню его, — раздался спокойный твёрдый голос. Все обернулись. Тед стоял чуть поодаль, прислонившись к столбу крыльца. Лицо его было непроницаемо, но в глазах мелькал холодный интерес. — На рынке видел, — продолжил Тед, кивая на Джека. — Он рыбой торговал. И ещё… — Тед сделал паузу, — деревянные фигурки. Птиц, зверей. Я смотрел. Искусно режет. Он выдержал паузу, давая всем осознать сказанное. — Очень искусно, — добавил Тед. — Я даже купил одну. Гарольд кашлянул, привлекая внимание. — Альда, — сказал он коротко. — Решай. Альда обернулась к мужу, поймала его кивок. Одобрение. Гарольд не возражал. Она снова посмотрела на мальчиков. Эльфрик стоял прямо, глядя в ответ открыто, без подобострастия. Джек — чуть позади, но тоже не прятал глаз. Хорошая черта, подумала Альда. Не кланяются, но и не наглеют. — Что ж, — сказала она, и голос её, холодный и ровный, разнёсся по двору. — Добро пожаловать в Уэллсбери, Эльфрик и Джек. Раз вы племянники Бьорна, вам здесь рады. Она сделала паузу, обводя взглядом обоих. — Но запомните. Бьорн за вас отвечает. Он поручился — значит, вы под его ответственностью. Если вы что-то сделаете — украдёте, обманете, навредите, — отвечать будет он. Вы меня поняли? — Да, госпожа, — ответил Эльфрик спокойно. Джек просто кивнул. — Тогда ступайте. Бьорн покажет, где жить. Завтра поговорим о делах. Бьорн собственнически положил руки на плечи племянникам. Повёл их к маленькой избе на краю двора, где обычно жили работники. Этельфледа смотрела им вслед. Джек обернулся один раз, на ходу, — быстро, чтобы никто не заметил. И опять их взгляды встретились. Он улыбнулся. Чуть-чуть, одними уголками губ. И отвернулся. — Фледа, пойдём! — Матильда дёрнула её за руку. — Холодно уже, ужин закончился, спать пора! — Иди, — сказала Альда мягко. — Я скоро приду. Этельфледа послушно пошла к дому, ведя за собой Матильду. На пороге она остановилась, бросила последний взгляд через плечо. Там, у избы работников, Бьорн что-то говорил мальчикам, указывая на двор, на постройки. Эльфрик слушал, кивал. А Джек смотрел в сторону леса — туда, откуда пришёл, где осталась его прежняя жизнь. Но Этельфледа знала: на самом деле он смотрит не на лес. Он ждёт ночи, когда можно будет выйти, найти её, шепнуть хоть слово. Она улыбнулась — впервые за много дней по-настоящему.