Над пропастью сгорает солнце

Утро после свадьбы всегда наступает слишком рано. Особенно для того, кто привык вставать с первыми петухами, но эту ночь провёл в беспокойном забытьи, то проваливаясь в сон, то выныривая из него, чтобы прислушаться к дыханию рядом. Освальд открыл глаза. В зале было серо — рассвет только начинал пробиваться сквозь узкие окна, разгоняя угольную темноту. Голове было тяжело от вчерашнего вина, которого он выпил больше обычного, — пили за молодых, пили за здоровье, пили за Гарольда, за Осберта, за всех святых разом. Он помнил, как вёл Году в опочивальню под улюлюканье гостей, помнил, как она шла рядом, прямая и молчаливая, помнил, как затворилась за ними дверь, отсекая шум и чад. Помнил каждую минуту их близости. Освальд повернул голову. Место рядом пустовало. Подушка лежала нетронутая, угол одеяла даже не смят. Холодная сторона постели была такой же гладкой, какой оставили её вчера служанки, застилая ложе. Освальд протянул руку и коснулся ткани — она была ледяной. Года не просто встала раньше него. Она вообще не ложилась. В желудке кольнуло, холодно и остро. Освальд сел на постели, чувствуя, как сердце забилось где-то в горле тяжёлыми, неровными толчками. Он провёл ладонью по лицу, прогоняя остатки сна, и замер, прислушиваясь. В доме было тихо — только где-то в отдалении перекликались слуги, да доносился приглушённый шум с той стороны, где ещё догуливали самые стойкие гости. Из тех, кто уже не мог стоять на ногах, но всё ещё пытался петь. Он вскочил, одеваясь. Натянул сапоги, торопливо, чуть не порвав завязки. Подпоясался, машинально проверив, на месте ли нож, — привычка, въевшаяся в кровь. И в этот момент, затягивая ремень, он поднял голову и увидел окно. Там, за мутным стеклом, на фоне серого неба, двигалась фигура. Освальд шагнул ближе, вглядываясь. Сначала он увидел Теда — тот шёл по двору широким шагом, уверенный, спокойный, как всегда. А на плечах у него, вцепившись маленькими ручонками в его волосы и заливисто хохоча, сидела Матильда, та, что вчера на пиру всё норовила стащить кусок пирога со стола, пока Альда не видит. Тед крутанулся на месте, и Матильда взвизгнула от восторга, болтая ногами в воздухе. Освальд выдохнул. Выдохнул так глубоко, что едва не задохнулся. Воздух, который он сдерживал в лёгких последние несколько минут, вышел разом, оставляя после себя лёгкость и стыд. — Чёрт возьми, Освальд, — сказал он себе вслух, и голос его прозвучал хрипло и глухо в пустой комнате. — Насколько ты не доверяешь собственному другу, думая, что твоя жена будет с ним? Он закрыл глаза и прижался лбом к холодному косяку окна. Глупо. Глупо и стыдно. Тед — единственный, кто всегда был рядом. Тед, который не раз прикрывал ему спину. Тед, который смотрел на мир с такой ледяной трезвостью, что даже Гарольд иногда при нём прикусывал язык. Думать о нём так — значит оскорблять его. И Году тоже. Но где же она тогда? Освальд оттолкнулся от окна и вышел из опочивальни. В коридоре было пусто, только в дальнем конце мелькнула чья-то тень и скрылась за поворотом. Он двинулся к выходу, на ходу застёгивая плащ, — утро выдалось по-зимнему прохладным. Двор встретил его суетой. Кто-то таскал воду, кто-то чистил лошадей, кто-то просто шатался без дела, мучаясь с похмелья. Из большого зала доносился храп — там, прямо на скамьях, досыпали те, кто не смог добраться до постелей. Освальд шёл быстро, почти бежал, не зная толком, куда направляется. К конюшне? К церкви? В лес? Она могла быть где угодно. Он уже почти миновал конюшню, когда краем глаза заметил знакомую фигуру. Осберт. Тесть стоял у распахнутых ворот, разговаривая с невысоким худощавым мужчиной, в котором Освальд с трудом признал дядю Годы, брата её матери — тот редко появлялся в Эшфорде, живя где-то на севере. Мужчина что-то оживлённо жестикулировал, Осберт слушал, наклонив голову. Освальд подошёл, чувствуя, как внутри всё клокочет. — Ты чего ж не на празднике? — спросил Осберт, заметив его. Голос звучал ровно, без тени удивления, но в глазах мелькнуло что-то внимательное, изучающее. Освальд покосился на дядю. Тот, поняв намёк, крякнул, хлопнул Осберта по плечу и отошёл к лошадям, делая вид, что занят осмотром сбруи. Освальд взял Осберта под локоть и отвёл в сторону, за угол конюшни, где их никто не мог слышать. — Годы нет, — сказал он глухо. — В постели её не было. Давно. Он ждал испуга, ждал вопросов, ждал хотя бы немного беспокойства на этом суровом лице. Но Осберт лишь задумался — на одно короткое мгновение, не больше. Потом поднял глаза на Освальда, и в них была та же спокойная уверенность, что и всегда. — Бери коня, — сказал он негромко. — И поезжай прокатись. Освальд опешил. — Прокатиться? Ты не понял? Она исчезла! Утром после свадьбы! Её нигде нет! — Я понял, — Осберт положил ему руку на плечо, её вес был тяжелее, чем казался. — Она вернётся сама. — Откуда ты знаешь? Осберт вздохнул, и в этом вздохе было что-то очень старое, очень усталое, очень отцовское. — Потому что я знаю свою дочь. Она будет верной женой, Освальд. Не сомневайся. Но ей нужно побыть одной. Иногда — нужно. Она когда потеряла мать, тоже так сбежала, потом вернулась. Не мешай ей сейчас. Не ищи. Просто поезжай, будто катаешься. Она вернётся, когда решит, что пора. Освальд хотел возразить, хотел сказать, что это безумие, что жена не должна шастать по лесам одна, что кругом разбойники, дикие звери, мало ли что. Но слова застряли в горле. Перед ним стоял отец Годы. Человек, который вырастил её, который знал её лучше всех на свете. И если он говорит так — значит, так и есть. — Хорошо, — выдохнул Освальд. — Я поеду. Осберт кивнул и хлопнул его по спине. — Возьми Гнедого. Он резвый, но послушный. Не гони, подыши воздухом. Через несколько минут Освальд уже выезжал со двора. Конь под ним и правда был хорош — крепкий, с лоснящейся шерстью, откормленный так, что ничуть не уступал королевскому. Освальд направил его к лесу, туда, где за полями темнела зубчатая стена деревьев. Он не знал, зачем едет туда. Может, надеялся найти её. А может, просто хотел быть подальше от этого дома, от этих людей, от этого стыда, который жёг изнутри. Ветер бил в лицо, разгоняя остатки сна и хмеля. Освальд гнал коня рысью, потом галопом, наслаждаясь движением, тем, как мышцы работают, как ветер свистит в ушах, как уходит куда-то тяжёлый ком из груди. На самом краю леса, там, где поле переходило в редколесье, его догнал топот копыт. Освальд обернулся и увидел Теда. Тот скакал на своём вороном, догоняя легко, будто не прилагая усилий. Поравнявшись, он осадил коня, переводя его на шаг, и поехал рядом. Лицо его было спокойно, как всегда, только в глазах поблёскивало что-то, похожее на усмешку. — Долго же ты спишь, — сказал Тед. Освальд промолчал. — Я знаю эти взгляд. Я твою жену не люблю, — вдруг сказал Тед, глядя прямо перед собой. — Она мне такая же сестра, как Этельфледа и Матильда. Если ты об этом думаешь. Освальд дёрнулся, будто его ударили. — Я и не думал... — Думал, — перебил Тед и повернул к нему голову. Взгляд его был прямым, в нем не таилось обиды или злобы. — У тебя лицо что книга, Освальд. Всё на нём написано. Освальд сжал зубы. Хотелось возразить или оправдаться, но он знал: Тед прав. Он думал. Хоть краем сознания, хоть на мгновение, но думал. И от этого хотелось провалиться под землю. Они помолчали. Тед похлопал по крутой шее своего вороного, и конь всхрапнул, мотнул головой. — Года необузданная кобыла, — сказал Тед задумчиво. — Она слишком свободная. Мы в этом с ней похожи. Освальд покосился на друга. Тот сидел в седле легко, естественно, будто родился на коне. Его вороной жеребец — такой же диковатый, с норовом, — слушался малейшего движения поводьев. — Будь ей не мужем, что закрыл её в клетке, — продолжал Тед, — а другом, который может её выслушать. Это единственное, что ей нужно. Не оковы, не клятвы, не обязанности. Просто кто-то, кто поймёт. Но даже если она полюбит тебя, волю свою она любит больше. И это не изменить. Он помедлил, подбирая слова. В голосе его появилась та редкая теплота, которую Освальд слышал от него лишь несколько раз за всю жизнь. — Ты сможешь погладить ей гриву только когда она сама склонит голову. Не раньше. И не пытайся надеть на неё уздечку — закусит удила и понесёт так, что не догонишь. Просто будь рядом. Жди. Она выберет тебя сама, если ты того стоишь. Освальд слушал, и каждое слово ложилось в душу камнем. Тяжёлым, холодным, но почему-то нужным. Тед говорил то, чего никто другой не сказал бы. То, что Освальд должен был услышать. Он остановил коня. Тед тоже осадил своего, глядя вопросительно. — Спасибо, Эдмунд, — тихо сказал Освальд. Он редко называл Теда полным именем — только в самые важные моменты. — Ты самый хороший друг. Единственный. Я в детстве жалел, что мы не братья. Тед молчал, его голубые глаза в зимней белизне казались особо яркими. — Прости, — продолжил Освальд, — что я когда-либо обижал тебя. Глупости думал. Ты ближе мне, чем любой человек с землей Уэллсбери Но сейчас я должен побыть один. Тед кивнул. Развернул коня и поехал обратно, к полю, к дому, оставляя Освальда одного на опушке леса. Освальд смотрел ему вслед, пока тёмная фигура не растворилась в утренней дымке. Потом глубоко вздохнул, тронул поводья и направил Гнедого в лес. Этельфледа сидела на скамье, подобрав под себя ногу, и заканчивала плести узкий поясок — пальцы её двигались быстро, ловко, хотя мысли были далеко. Каштановые волосы, ещё влажные после умывания, падали на плечи тяжёлыми прядями. Клэра сидела напротив, обхватив колени руками, и смотрела на неё с тем особенным выражением, какое бывает только у тех, кто знает тайну и вот-вот лопнет от желания её обсудить. — Ну расскажи ещё, — потребовала она шёпотом, хотя в комнате никого не было. — Как он на тебя смотрел? Прямо вот так, страшно? Этельфледа оторвалась от плетения, усмехнулась краешком рта. — Страшно? — переспросила она задумчиво. — Нет, не страшно. Скорее... так, будто решал, справлюсь я или нет. — А ты? — А что я? — Этельфледа пожала плечом, но в глазах её мелькнуло что-то острое, живое. — Я танцевала. И, кажется, неплохо. Но будет он проклят вместе со своим отцом и моим отцом. Клэра кивнула. Сердце стучало беспокойно за сестру. — Не нравится это мне... Слишком рано. Слишком неправильно... Слишком... Ты Джеку говорила? — Нет, — ответила Этельфледа, — У нас уже второй день нет возможности поговорить. Он всё время занят, даже не знаю, знает ли он что-нибудь...Мне не по себе, что я не могу сказать ему ничего. Клэра нахмурилась и посмотрела на дверь, будто там стоял Джек и подслушивал. Альда вошла без стука. В руках она несла чистое полотно и гребень. Увидев девочек, она на мгновение задержалась в дверях, окинула их быстрым взглядом — и что-то в этом взгляде заставило Этельфледу внутренне подобраться. — Садись, Фледа, — сказала Альда, кивая на скамью. — Волосы приведу в порядок. А потом тебе, Клэра. Этельфледа пересела, чувствуя, как пальцы Альды погружаются в её волосы, распутывая утренние колтуны. Гребень скользил мягко, привычно, и на мгновение даже захотелось закрыть глаза и притвориться, что ничего не происходит. Что вчерашний танец приснился. Что разговор за столом ей почудился. Но притворяться она не умела. — Ты слышала? — спросила она негромко, не оборачиваясь. Альда помедлила с ответом. Гребень на мгновение замер, потом продолжил своё дело. — Слышала, — ответила она так же тихо. — Весь дом слышал. Гарольд не умеет говорить тихо, когда выпьет. — И что мне делать? Альда вздохнула. — Ты умная девочка, Фледа, — сказала она наконец. — Умнее многих взрослых. Ты и сама знаешь, что делать. Вопрос — сможешь ли. Этельфледа молчала, глядя прямо перед собой. В окно было видно, как во дворе кто-то гоняет кур, как слуги таскают воду, как мир живёт своей обычной жизнью, которой у неё, кажется, больше не будет. Клэра, не выдержав тишины, подползла ближе и тронула сестру за рукав. — Флед, а если они правда тебя за него отдадут... ты убежишь? Этельфледа повернула голову и посмотрела на неё долгим, странным взглядом. — В лес, что ли? — усмехнулась она. — Я там каждую тропинку знаю. Спрятаться — не вопрос. — А дальше? — А дальше, — Этельфледа пожала плечом, — волки меня не съедят, я с ними договорюсь. А люди... с людьми сложнее. Клэра хихикнула, представив, как сестра разговаривает с волками, но смех вышел нервным. Дверь распахнулась так, что едва не слетела с петель. На пороге стояли Гарольд и Утред — оба красные, взлохмаченные, с мутными глазами и тем особенным перегаром, который заполнил комнату быстрее, чем они успели сделать шаг. Гарольд покачивался, цепляясь за косяк, но улыбался широко и довольно. Утред был чуть устойчивее, но ненамного — усы его торчали в разные стороны, на груди темнело пятно от пролитого вина. — Вышли все! — гаркнул Гарольд, взмахнув рукой, будто отгонял мух. — Кроме доченьки моей и друга моего закадычного Утреда! Альда выпрямилась, и гребень в её руке на мгновение стал похож на оружие. — Гарольд, — сказала она ровно, но в голосе её звенела сталь, — здесь девичья половина. Если у тебя дела, их можно обсудить и в зале. Гарольд уставился на жену мутным взглядом, и на мгновение показалось, что он сейчас взорвётся. Но Утред, у которого, видно, осталось больше соображения, тронул его за плечо. — Дело государственное, — сказал он, обращаясь к Альде, и попытался изобразить учтивую улыбку, отчего стал похож на старого лиса. — Сама понимаешь, при посторонних такие вещи не обсуждают. Альда перевела взгляд на Этельфледу. Та сидела неподвижно, только пальцы, сжимавшие недоплетённый поясок, побелели. Взгляды их встретились — и в этом коротком мгновении было сказано больше, чем в любом разговоре. — Я останусь, — сказала Альда твёрдо. — Я сказал — вышли! — рявкнул Гарольд, теряя терпение. — Ты сказал, — спокойно ответила Альда, не повышая голоса. — А я твоя жена. И если речь идёт о моей дочери, я имею право слушать. Гарольд открыл рот, чтобы возразить, но Утред снова дёрнул его за рукав. — Пусть остаётся, — примирительно сказал он. — Баба — она и есть баба, всё равно ничего не поймёт. А нам спешить некуда. — Эта баба умная, Утред. Весь Уэллсбери в узде держит. Гарольд махнул рукой — дескать, чёрт с вами — и плюхнулся на скамью напротив Этельфледы. Та даже не шелохнулась, только смотрела прямо на него. — Ну что, дочка, — начал Гарольд, хлопнув ладонями по коленям. — Поздравлять тебя надо. Этельфледа молчала, ожидая. — Слышала, поди, вчера разговор? — продолжал Гарольд, не замечая или не желая замечать её спокойствия. — Не слышала? Так слушай теперь. Вести важные поступили. Король Эдуард войско собирает. Поход на датчан, поняла? Нортумбрию будут брать. К весне. Он говорил рублеными фразами, то и дело поглядывая на Утреда. — А твой жених, Этельвульд, — Гарольд мотнул головой в сторону Утреда, — в дружине Этельстана. С королевским сыном, поняла? Стало быть, с войском пойдёт. Дело чести. Утред довольно кивнул, подтверждая. — А ты, — Гарольд ткнул в Этельфледу пальцем, — как будущая жена, в дом к Утреду поедешь. Воспитываться. Хозяйство учиться вести, к дому привыкать. Через месяцок. Он замолчал, видимо, ожидая реакции. Этельфледа помедлила мгновение, потом спросила. — Одна? Гарольд нахмурился. — В смысле — одна? С людьми поедешь, с охраной. Не пешком пойдёшь. — Я спросила, можно ли взять с собой кого-нибудь? Клэра, сидевшая в углу, дёрнулась и вытаращила глаза. Утред хмыкнул, Гарольд нахмурился ещё сильнее. — Вон кого-то из служанок и возьмёшь, — буркнул он. — А свадьба, — вмешался Утред, чтобы сгладить неловкость, — когда решат. Вернётся Этельвульд с победой, тогда и сыграем. Не бойся, дочка, в доме у нас весело. Сыновья мои при деле, Этельвульд при короле, Данстан при доме. С ним и познакомишься. А ежели что — я присмотрю. Последние слова он произнёс с такой масленой улыбочкой, что Альда сжала гребень так, что он хрустнул. Но Этельфледа не дрогнула. — Благодарю за заботу, — сказала она ровно. — Буду стараться. Гарольд, кажется, даже опешил от такого спокойствия. Он ожидал слёз, истерики, мольбы — а получил ровный взгляд и вежливый ответ. Это было... неправильно. Но он был слишком пьян, чтобы разбираться. — Ну... вот и хорошо, — пробормотал он, поднимаясь. — Значит, договорились. Через месяц поедешь. Собирайся. Он направился к двери, Утред за ним, но на пороге обернулся и бросил на Этельфледу тот же оценивающий взгляд, от которого у нормального человека мурашки по коже. Этельфледа выдержала и его. Дверь закрылась. Тишина повисла в комнате. Альда выдохнула — кажется, только сейчас поняла, что всё это время не дышала. — Фледа... — начала она. — Я знаю, — перебила Этельфледа. Голос её дрогнул впервые за всё время. — Я знаю, Альда. Не надо. Она встала, прошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. За спиной слышалось дыхание Клэры — та подбиралась ближе, пытаясь защитить Фледу от всего плохого. — Фледа, — прошептала Клэра, дотрагиваясь до её рукава. — Можно же что-нибудь сделать? Этельфледа обернулась. В глазах её блестело что-то, похожее на слёзы, но она моргнула — и они исчезли. — Я поеду, не буду подставлять никого из вас, — сказала она тихо. — Но это не значит, что я сдамся. Она посмотрела на дверь, за которой только что скрылись двое мужчин и сжала зубы. — Запомни, Клэра, — сказала она, в голосе её вдруг прорезалась та самая сталь, что делала её опасной. — Запомни всех, кто сегодня здесь был. Всех, кто улыбался и говорил, что это счастье. Когда-нибудь я вернусь. И тогда мы посмотрим, кто кого. Альда молча подошла, положила руки на плечи обеим девочкам и притянула к себе. — Время покажет, — сказала она тихо. — А пока — будем жить дальше. Эльфрик стоял, наблюдая за ними и прислонившись плечом к столбу коновязи. Казалось, он слышал всё, что там было сказано. Он умел наблюдать. В дружине Гарольда это ценилось — не только махать мечом, но и видеть, что происходит вокруг. Видеть, кто куда пошёл, кто с кем говорил, кто как смотрит. Эльфрику хватало ума не высовываться, но и не прятаться. Он был из тех, кто держится чуть в стороне, вполуха слушает, вполглаза смотрит — и ничего не упускает. Утро выдалось богатым на события. Первым делом он заметил, как Года выскользнула со двора ещё затемно. Она думала, что её никто не видит — шла крадучись, вдоль стены, придерживая подол, чтобы не шуршать. Но Эльфрик видел. Он вообще в это время чистил сбрую в углу конюшни и сквозь щель в досках наблюдал, как молодая жена оглядывается и ныряет в утренний туман, в сторону леса. Интересно. Он проводил её взглядом и ничего не сказал. Не его дело. Потом, уже на рассвете, из дома вылетел Освальд — бледный, взвинченный, на ходу застёгивая плащ. Эльфрик как раз вышел из конюшни и успел заметить, как тот метнулся к коновязи, вскочил на коня и умчался прочь, даже не оглянувшись. Тоже в сторону леса. Эльфрик хмыкнул про себя. Картина складывалась занятная. Но главное было не это. Главное было во дворе, там, где Джек остервенело дубасил палкой соломенное чучело. Эльфрик смотрел на брата и видел то, чего не видели другие. Джек вымещал злость. Каждый удар палки по соломе был таким, будто он рубил врага настоящим мечом — с ненавистью, с отчаянием, с какой-то дикой, недетской яростью. Чучело моталось из стороны в сторону, солома летела во все стороны, а Джек всё бил и бил, не останавливаясь, не вытирая пота, не обращая внимания на то, что руки уже в кровь стёсаны о грубую палку. Вчерашний пир Эльфрик тоже видел. Видел, как Джек крутился среди слуг, как смотрел на Этельфледу, как побелел, когда Гарольд с Утредом начали тот разговор. Видел, как мальчишка сжал кувшин так, что тот хрустнул. Ничего не укрылось. Бьорн стоял неподалёку, сложив руки на груди, и время от времени покрикивал: — Ноги шире ставь! Не маши как цепом, устанешь тут же! Вкладывай силу от плеча, а не от локтя! Джек не слышал. Или слышал, но не слушал. Он продолжал молотить по чучелу, и каждый удар вылетал из него вместе с хриплым выдохом. Эльфрик видел: мальчишка не чучело бьёт. Он бьёт Утреда. Он бьёт Гарольда. Он бьёт весь этот проклятый мир, который позволяет решать за других. Рядом остановился Этельвульд. Эльфрик краем глаза заметил его приближение, но не подал виду — продолжал смотреть на Джека, будто ничего интереснее не было. Этельвульд встал рядом, тоже опёрся плечом о столб, сложил руки на груди. Несколько мгновений они молчали, наблюдая за мальчишкой и чучелом. — Хороший удар, — заметил наконец Этельвульд. — Злой. — Злой, — согласился Эльфрик, не поворачивая головы. — Твой? — Брат. Этельвульд хмыкнул, оценивающе скользнул взглядом по Эльфрику, по его стати, по мечу на поясе, по тому, как он стоит — расслабленно, но готово. — Ты в дружине Гарольда? — Уже три с половиной года. — И как? Эльфрик пожал плечом. — Кормят. Поят. Учат. — Многому учат? — Достаточно. Этельвульд усмехнулся. Такой разговор ему нравился — без лишних слов, по делу. Видно было, что перед ним человек, который цену себе знает, но не выпячивает. Такие нужны. — Слушай, — сказал он, понизив голос, чтобы никто лишний не слышал. — У Этельстана людей не хватает. Хороших людей. Тех, кто не побежит при первой опасности. Эльфрик медленно повернул голову и посмотрел на собеседника. В глазах его мелькнул интерес — острый, быстрый, но тут же спрятанный. — Королевская дружина? — Королевский сын. Разница есть. — Какая? — При Этельстане быстрее до верхов дослужиться. И добыча больше. И земли потом дают, если себя покажешь. Эльфрик помолчал, обдумывая. Потом снова перевёл взгляд на Джека. Тот как раз замахнулся, промахнулся, чуть не упал и снова вцепился в палку с удвоенной яростью. Солома летела клочьями. — На меня смотришь? — спросил он вдруг. — Пока присматриваюсь, — честно ответил Этельвульд. — А ты туда смотри, — Эльфрик кивнул на Джека. — Видишь? Этельвульд прищурился, вглядываясь в мальчишку. — Вижу. Злой щенок. Дерется, как будто у него отца убили. — Не убили. Продали. Точнее, продали ту с которой он подружился. Этельвульд перевёл взгляд на Эльфрика, и в глазах его мелькнуло удивление. — Та девочка? Дочь Гарольда? — Она самая. Джек с ней растёт. Вместе в лесу пропадали, вместе по деревьям лазали. А теперь твой отец и Гарольд... Он не договорил, но Этельвульд и так понял. Он снова посмотрел на Джека, теперь в его взгляде было что-то новое. — Думаешь, из него выйдет толк? — Если не сломается — выйдет, — спокойно ответил Эльфрик. — Злость — хороший кузнец. Если её в нужное русло направить. А если оставить как есть — сожрёт самого. Этельвульд хмыкнул и отлепился от столба. — Ладно, пойду погляжу поближе. Он двинулся через двор, не спеша, но уверенно, как человек, привыкший, что дорогу ему уступают. Эльфрик остался стоять у столба, наблюдая. Интересно было, что из этого выйдет. Джек не заметил приближения, пока тень не упала на чучело. Он развернулся резко, палка взлетела в защитном жесте — и замерла в воздухе, когда он узнал вчерашнего танцора. Того самого. Этельвульда. Сына Утреда. Жениха Этельфледы. Кровь бросилась в лицо, и Джек с трудом удержал палку, чтобы не замахнуться по-настоящему. — Чего надо? — спросил он хрипло, тяжело дыша. Этельвульд остановился в двух шагах, окинул его взглядом с головы до ног. Мальчишка был взъерошен, потный, с разбитыми в кровь ладонями и диким огнём в глазах. Смотрел волчонком — того и гляди кинется. — Дерешься, — сказал Этельвульд спокойно. — Неплохо. — Я не дерусь. Я тренируюсь. — Одно другому не мешает. Джек сжал палку так, что побелели костяшки. Молчал, сверлил взглядом. Этельвульд не спешил. Он вообще не из тех, кто спешит. Постоял, глядя, как мальчишка тяжело дышит, как жилы на шее вздулись, как в глазах плещется ненависть, которую он даже не пытается скрыть. — Эльфрик сказал, ты в лесу всё время пропадаешь, — заметил он будто между прочим. — Тропы знаешь? — Знаю. — Зверей выслеживать умеешь? — Умею. — С луком как? Джек моргнул, сбитый с толку такими вопросами. — Стреляю. Выстрелил бы тебе в глаз, вон с той сосны, — кивнул на ту, что виднелась у дома старого Тома. — Боевого шрама мне как раз не хватало, — Этельвульд кивнул собственным мыслям. — Лук — штука полезная. Особенно в лесу. Он помолчал, глядя на чучело, из которого уже почти вся солома вылетела. — У тебя брат хороший, — сказал он вдруг. — Эльфрик. Он за тобой смотрит. Джек дёрнулся, будто его ударили. — И болтает много лишнего. — Он лишь порекомендовал тебя в армию. Он развернулся, собираясь уходить, но на полшага задержался и бросил через плечо: — Ты на неё так смотришь... На Этельфледу. Она тебе кто? Джек стиснул зубы. Сказать правду? А какая разница? Этот человек всё равно заберёт её. — Друг, — выдавил он наконец. — Она мой друг. Этельвульд посмотрел на него долгим, непроницаемым взглядом. Потом кивнул. — Друг — это хорошо. Друзей надо беречь. И пошёл прочь, оставив Джека стоять посреди двора с палкой в руках. Эльфрик, наблюдавший всю сцену от столба, чуть заметно усмехнулся. Интересный человек этот Этельвульд. Может, из него и выйдет толк. А может, и нет. Время покажет. Он перевёл взгляд на Джека. Мальчишка стоял, глядя вслед уходящему воину, взгляд метал искры, но вместе с тем в них была задумчивость. Эльфрик знал этот взгляд. Это был взгляд человека, который только что понял: мир сложнее, чем казалось. И враги в нём не всегда враги. И друзья не всегда друзья. — Добьёшь чучело — подойди, — крикнул он брату. — Бьорн просил передать, что после обеда надо мешки с пшеницей перетаскать. Джек дёрнул головой, показывая, что услышал. И снова вцепился в палку. Чучело полетело в разные стороны. Уэллсбери понемногу приходил в себя после затянувшегося свадебного похмелья, но воздух в поместье Гарольда оставался тяжёлым, наэлектризованным предчувствием перемен. Этельфледа и Клэра стрелой неслись через задний двор, приподнимая подолы платьев. Их сапожки глухо стучали по подмёрзшей земле, а пар от быстрого дыхания вырывался изо ртов маленькими облачками. Они не оборачивались, зная, что за ними по пятам, спотыкаясь и сопя, мчится маленькая Матильда. — Подождите! — звонкий детский крик разрезал утреннюю тишину. — Я с вами! Фледа, Клэра, стойте! Я всё равно вас найду! Этельфледа, не сбавляя шага, бросила быстрый взгляд через плечо. Косички Матильды смешно подпрыгивали, а личико раскраснелось от усердия. Девочка была настроена решительно и не собиралась оставлять сестёр в покое. — Быстрее, в сарай! — скомандовала Этельфледа, хватая Клэру за руку. — Если она нас учует, разговора не выйдет. Она разболтает всё Альде раньше, чем мы успеем договорить. Они нырнули в густую тень старого сарая, где пахло сухим сеном, пылью и старой кожей. Внутри было прохладно и тихо, лишь солнечные лучи пробивались сквозь щели в крыше, высвечивая кружащиеся в воздухе пылинки. Сестры забились в самый дальний угол, за высокие копна соломы, и замерли, прижимая ладони к губам, чтобы унять сбитое дыхание. Снаружи послышались беспорядочные шаги. Матильда добежала до дверей, остановилась и обиженно топнула ногой. — Я знаю, что вы тут! — крикнула она, и в её голосе послышались слезы. — Я всё маме скажу! Или Теду! Тед меня возьмёт с собой, а вас нет! Этельфледа зажмурилась, чувствуя, как внутри всё сжимается. Ей было жаль сестрёнку, но время уходило. У неё оставалось слишком мало дней в Уэллсбери, и каждый час, приближал её к дому Утреда. — Уходи, Матильда! Мы с тобой сегодня целый день играли! — не выдержала Клэра, выглядывая из-за сена. — Мы заняты! Иди к Альде, она просила помочь с полотном! — Не хочу полотно! — огрызнулась девочка, но шаги её стали медленно удаляться в сторону дома. — Вредные вы. Вот уедешь, Фледа, и никто с тобой дружить не будет! Слова Матильды повисли в воздухе тяжёлым грузом. Когда топот окончательно стих, Этельфледа устало опустилась на охапку сена. — Она не со зла, — тихо сказала Клэра, садясь рядом. — Она просто не понимает. — Никто не понимает, Клэра, — Этельфледа посмотрела на свои руки. — У нас есть совсем немного времени, пока мужчины заняты сборами и вином. Джек сказал, что будет ждать здесь. Нам нужно решить, что делать дальше, пока ворота Уэллсбери не закрылись за мной. В этот момент, когда Этельфледа и Клэра обдумывали, что делать дальше, снаружи послышался едва уловимый скрип. Дверь сарая, которую они оставили приоткрытой, медленно подалась, и в щель пробился яркий луч солнца. Затем в сарай осторожно, почти бесшумно, вошел Джек. Он прищурился, привыкая к полумраку, и огляделся. Его взгляд скользнул по копнам сена, побродил по углам, но не смог разглядеть девочек, затаившихся в самом дальнем углу. Этельфледа и Клэра, услышав его шаги, тут же замерли, обменявшись быстрыми, едва заметными взглядами. Напряжение, вызванное серьезностью их разговора, в мгновение ока сменилось детским озорством. На губах у Этельфледы, впервые за эти дни, появилась тень прежней яркой улыбки. Она приложила палец к губам, призывая Клэру к молчанию, и та понимающе кивнула. Они обе подобрались, готовые выпрыгнуть из укрытия в тот момент, когда Джек подойдет поближе. Джек осторожно продвигался вглубь сарая, щурясь от пыли. Он был непривычно серьезен для своего возраста. В руках он сжимал старую уздечку, которую Бьорн велел подлатать, и высматривал сестер среди теней. — Фледа? Клэра? Я знаю, что вы тут, — пробасил он, стараясь придать голосу солидности. — Выходите, у меня новости от Эльфрика... Он сделал еще один шаг, поравнявшись с огромной, шаткой горой пустых корзин и старых кадушек, за которыми и притаились девочки. — А-А-А-А! — дуэтом взревели сестры, внезапно выскочив из своего укрытия. Этельфледа взмахнула руками, накинув на себя какой-то пыльный мешок, а Клэра издала такой пронзительный визг, что у Джека от неожиданности подкосились ноги. Мальчик, который только что воображал себя суровым дружинником, подпрыгнул на месте, выронил уздечку и, пытаясь отшатнуться, с размаху врезался спиной в ту самую гору кадушек. — Ой! — только и успел выдохнуть он. Грохот был такой, будто рухнула вся стена сарая. Тяжелые деревянные ведра и плетеные короба посыпались на Джека, но инерция была беспощадна, кадушки, задевая друг друга, начали падать по принципу домино прямо на зачинщиц переполоха. — Ой-ой-ой! — закричала Клэра, когда на нее приземлилась пустая корзина для яблок. Этельфледа попыталась отскочить, но запуталась в злосчастном мешке и, потеряв равновесие, повалилась прямо на Джека. Сверху их накрыло охапкой сена и парой перевернутых корыт. Через секунду в сарае воцарилась тишина, нарушаемая только глухим стуком последнего докатившегося ведра. Из-под горы мусора сначала показалась голова Джека, облепленная соломой. Он сердито отплюнулся и вытащил из-за пазухи застрявшую там щепку. — Очень смешно, — проворчал он, глядя, как рядом из-под корыта выбирается помятая Этельфледа с корзиной на голове, а Клэра пытается выпутаться из рыболовной сети, которую задела при падении. — Возмездие... — простонала Этельфледа, пытаясь снять корзину, которая плотно засела на её волосах. — Это было мгновенное возмездие. Клэра, увидев сестру и Джека, похожего на взъерошенное пугало, не выдержала и прыснула. Через мгновение весь сарай сотрясался уже не от грохота падающей утвари, а от безудержного, до колик в животе, смеха троих подростков, которые на короткий миг снова стали просто детьми, забыв о печалях. Когда первый приступ хохота утих, Джек, всё еще лежа на рассыпанном сене, вдруг потянулся к Этельфледе. Он обхватил её за плечи и крепко, с какой-то отчаянной искренностью прижал к себе. — Роза… — выдохнул он ей в самое ухо. Этельфледа, всё еще чувствуя на голове края корзины, на мгновение замерла. Весь её холод, которой она окружала себя последние дни перед отцом и Утредом, растаял. Она уткнулась носом в его плечо, пахнущее пылью и солью, и крепко обняла его в ответ, сцепляя пальцы на его спине. Клэра тем временем уже вовсю хлопотала вокруг них. Она с ворчанием стащила корзину с головы сестры и принялась откидывать в сторону пустые корыта. — Ну конечно, — бормотала она, сердито вытряхивая солому из своих волос. — Эти двое вечно найдут, подо что свалиться и во что вляпаться. А Клэра должна всё это разгребать! Я вас спасаю, я вас прикрываю, а вы только и умеете, что устраивать грохот на весь Уэллсбери! Удивительно, как никто еще не прибежал на этот шум. Она потянула за край рыболовную сеть, высвобождая ногу Джека, но те двое, казалось, её не слышали. Они лежали в обнимку в пыльном полумраке, и на мгновение мир за стенами сарая перестал существовать. — Я так рад вас видеть, — негромко сказал Джек, не выпуская Фледу из объятий. — Вырваться было совершенно невозможно. Бьорн гоняет меня как сидорову козу, Эльфрик следит, чтобы я не отлынивал — он на секунду запнулся, и его хватка на плечах Розы стала чуть крепче. Этельфледа чуть отстранилась, чтобы заглянуть ему в глаза. — Ты пришел, — просто сказала она, и в её взгляде было столько радости, сколько она никогда не позволяла себе показать при взрослых. — Это главное. — Да уж, пришел, — хмыкнула Клэра, окончательно расчистив им путь к отступлению. — Наделал шума, обрушил на нас хозяйское добро и теперь валяется. А ну, вставайте, горе-воители! Пока Альда не пришла посмотреть, кто тут решил разобрать сарай по брёвнам. Когда ребята наконец поднялись на ноги, отряхивая солому с одежды, атмосфера в сарае внезапно изменилась. Джек и Клэра оказались друг напротив друга. Между ними словно пролегла невидимая черта. Они стояли молча, глядя друг другу в глаза, и в этом молчании чувствовалась странная, колючая настороженность. Джек не делал и шага навстречу, а Клэра выпрямилась, сложив руки на груди и чуть прищурившись. Роза перевела взгляд с одного на другого, и на её лице отразилось явное недовольство. Она сделала шаг между ними, уперев руки в бока. — Ну, началось, — протянула она с притворным вздохом. — Неужели мне снова придется ходить за вами с палкой, как в первый год вашего знакомства, чтобы вы вспомнили, что вы друзья? Или мне напомнить вам, как мы вместе воровали яблоки у Тома и как вы оба ревели в кустах, потому что живот скрутило? Она потянулась к стоявшей рядом метле, выразительно приподняв бровь, будто и впрямь собиралась пустить её в ход. Враждебность лопнула, как мыльный пузырь. Джек первым неловко усмехнулся, осознав, как глупо они выглядят, а Клэра фыркнула, расслабив плечи. — Ладно уж, Роза, убери оружие, — проворчал Джек. — Клэра, прости. У меня просто голова кругом от всего этого. Он сделал шаг вперед и раскрыл объятия. Клэра, больше не ворча, шагнула навстречу и крепко обняла его. — И ты меня извини, Джек, — прошептала она.. — Я просто боюсь за неё. И за тебя тоже. Роза смотрела на них, и её лицо осветилось той самой теплой, довольной улыбкой, которую она берегла только для этих двоих. — Вот так-то лучше, — одобрительно кивнула она. Джек и Клэра отпустили друг друга, поправляя помятую одежду. Роза сделала шаг к Джеку, её лицо стало серьезным. — Нам нужно поговорить быстро, — прошептала она, оглядываясь на дверь. — Отец вчера всё решил. Через месяц меня увозят. В дом Утреда. Джек заметно поник. Плечи его, которые он так старательно держал расправленными, подражая Эльфрику, опустились. Тень легла на его лицо, делая его старше и мрачнее. Он медленно отвел взгляд в сторону, туда, где в углу сарая среди соломы валялись обломки чучела. — В дом Утреда… — глухо повторил он. — Значит, к нему. К Этельвульду. Роза вскинула брови, в её глазах промелькнуло изумление, смешанное с подозрением. — К Этельвульду? Откуда ты знаешь его имя, Джек? Откуда ты знаешь, кто он? Она сделала шаг к нему, пытаясь поймать его взгляд. — Ты... ты видел его? Ты говорил с ним? Джек промолчал, и эта тишина была красноречивее любых слов. Его терзало изнутри. Мысль о том, что Роза окажется запертой в одном доме с этим парнем, жгла хуже раскаленного железа. Он вспомнил спокойный взгляд Этельвульда и его фразу. "Друзей надо беречь". — Он приходил на тренировку, — наконец выдавил Джек. — Он и Эльфрик... они говорили о дружине. О походе. — Джек, посмотри на меня, — потребовала она. — Что он тебе сказал? Или ты ему нахамил? — Ничего я ему не говорил, — ответил Джек, наконец взглянув ей в глаза. — Мы просто перекинулись словами. Он сам подошел, стал расспрашивать. Повисла тишина в сарае, которая была нарушена резким, победным скрипом. Дверь распахнулась настежь, впуская ослепительный столб света, и на пороге возникла Матильда. Вид у неё был до ужаса довольный, руки в боки, нос задран, а на лице сияла улыбка человека, который только что совершил самую удачную диверсию в своей жизни. — Ага! — провозгласила она, и её голос эхом разнесся под стропилами. — Попались! Я же говорила, что найду вас! Я позвала подмогу, и теперь вам точно не жить! Ребята мгновенно отпрянули друг от друга. Клэра побледнела, Джек взглядом искал пути отступления, а Этельфледа внутренне приготовилась к суровому выговору от Альды. Они уже ждали, что сейчас в дверях появится статная фигура матери… Но вместо Альды за спиной Матильды появилась другая фигура. В проёме, щурясь от яркого солнца, стояла Года. А за ней, чуть сзади, опираясь плечом о дверной косяк с тем же неизменным спокойствием, что и всегда, был Тед. Его взгляд просто скользил по сараю, фиксируя беспорядок. Года, казалась удивительно свежей, будто лесной воздух вымыл из неё всю свадебную горечь и тоску. Её щёки горели здоровым румянцем, волосы были заплетены в тугие, аккуратные косы, а на губы вернулась та самая ехидная, дерзкая усмешка, которую в Уэллсбери знали и боялись. Она скрестив руки на груди, и окинула сарай, долгим, оценивающим взглядом. — Ну и ну, — протянула она, и в её голосе зазвучало знакомое лукавство. — Значит, пока одни ищут смерти во время боя, другие решили разнести отцовский сарай. Матильда сказала, что здесь затевается заговор, — Года сделала шаг внутрь. — Но я вижу только кучу соломы и троих перепуганных кроликов. Может, впустите меня, пока я не рассказала Гарольду, как вы тут бережете его имущество? Матильда издала противное «хи-хи-хи», потирая ладошки. — Да-да! Года, скажи им! Они прятались от меня, как трусливые мыши! А теперь ты их накажешь, да? — Обязательно, малышка, — подмигнула ей Года, заставляя ребят вздрогнуть. — Я накажу их тем, что заставлю слушать мои рассказы. В этот момент Матильда подбежала к Годе и, прежде чем та успела отстраниться, крепко обхватила её за талию, прижимаясь ухом прямо к её животу. — Я слышууу! — торжественно провозгласила маленькая проказница, зажмурив глаза от удовольствия. Года замерла, её рука непроизвольно легла на голову девочки, но на лице отразилось недоумение. Тед, стоявший в дверях, лишь чуть заметно приподнял бровь. — Моё урчание? — хмыкнула она, пытаясь вернуть себе невозмутимый вид. — Это, Матильда, все слышат. Я не завтракала. — Нет! — Матильда подняла сияющее лицо. — Ребёночкаааа! Наконец-то я буду не единственной младшей! Я буду читать ему нравоучения и прятаться от него! В сарае повисла такая тишина, что было слышно, как пылинки бьются о солнечный луч. Клэра прикрыла рот ладонью, а Джек и Фледа застыли, не зная, как реагировать на такое заявление. Года же медленно перевела взгляд с мечтательной Матильды на притихших ребят. Её губы дрогнули в странной, почти пугающей усмешке. — О… — протянула она, и в её глазах блеснул опасный огонек. — Так вы, стало быть, не знаете правды брачной ночи? Джек сделал шаг вперед, его лицо вытянулось от непонимания и беспокойства. — Какой еще правды брачной ночи? — спросил он хрипло. — Года, о чем ты? Года лишь многозначительно промолчала, поглаживая Матильду по волосам, и этот её взгляд, полный затаенной иронии, заставил Джека почувствовать себя еще более сбитым с толку. Тед же, всё ещё стоявший у входа, так и не пошевелился. Он просто смотрел, как разворачивается эта необычная сцена. — Какой правды? — повторила она, и в её голосе зазвенели тонкие, острые нотки, которые, казалось, должны были предостеречь, но дети были слишком поглощены её словами. — Той, что вам никто никогда не расскажет. Той, что скрывается за красивыми песнями и звоном кубков. Она сделала паузу, наслаждаясь их вниманием. Матильда перестала хихикать и притихла, чувствуя смену настроения. — Брачная ночь это когда мужчина… — она понизила голос до зловещего шёпота, — достаёт свою… палку. Глаза Джека, Клэры и Этельфледы расширились. — Большую, толстую, — Года театрально развела руками, — из своих штанов. И потом… — она опустила взгляд, её тон стал ещё ниже, почти зловещим, — он протыкает ею невесту. До самой крови. Клэра вскрикнула, а Джек попятился, на его лице появился неподдельный ужас. Матильда вцепилась в подол платья Годы, её глаза округлились до предела. — До крови? — прошептала Матильда, и в её голосе звучал неподдельный детский страх. — А разве она не умирает? — Иногда умирает, — Года кивнула, сохраняя абсолютно серьёзное выражение лица. — От боли, от страха… а ещё от того, что внутри всё ломается, когда чужая палка протыкает тебя насквозь по несколько раз, если повезет, то через минуты две он перестанет. И никто… никто тебе не поможет. Потому что все считают, что это правильно. Что так и должно быть. Она посмотрела на Этельфледу. — Иногда даже говорят, что невеста сама этого хочет. А если не хочет… — Года медленно покачала головой, — то ей всё равно приходится терпеть. И улыбаться потом. Будто ничего не произошло. Будто её не… проткнули. По лицу Клэры катились слезы, она выглядела так, словно вот-вот зарыдает в голос. Этельфледа же стояла, побледнев до самых губ, и смотрела на Году так, словно видела её впервые. Слова Годы, эти яркие и жестокие образы, впивались в неё, как ножи. Она теперь знала, что ждёт её в доме Утреда. Клэра, вся дрожа, сделала шаг к Годе, её лицо было мокрым от слёз. — А тебя… тебя проткнули, Года? — прошептала она, и в её голосе звучало такое отчаяние, будто это произошло с ней самой. Года помедлила, глядя на детей. В её глазах на мгновение мелькнула хитрая искра, которую тут же сменило выражение глубокой, всепоглощающей скорби. — Конечно, проткнули, Клэра, — ответила она низким, дрожащим голосом, который, казалось, нёс в себе всю боль мира. — Освальд… он сделал это. Она приложила руку к низу живота, словно там всё ещё зияла страшная рана, и её взгляд стал затуманенным, устремлённым куда-то вдаль, в воспоминания, которых на самом деле не было. — Крови… крови было очень много, — её голос опустился до трагического шёпота. — Так много, что я думала, что не выживу. Она текла, тёплая и липкая, по моим бёдрам, по простыням, по палке Освальда… А потом по полу. Везде была кровь. Я знала… Я просто знала, что умираю. Медленно и мучительно. И я не могла остаться там, в этом доме, где все спят, а я… я истекаю кровью. Это было бы слишком позорно. Умереть в Уэллсбери, стать темой для сплетен… нет. Года сделала глубокий вдох, будто вспоминая ужас того момента. — Поэтому я ушла. Я собрала последние силы, чтобы выбраться из дома. В лес. Я решила, что лучше умру там. Под кронами деревьев, на мягком мху. Чтобы меня съели волки, а не… — она помолчала, выбирая самые зловещие слова, — так. Чтобы моё тело никто не нашёл, и никто не узнал позор моей смерти. Но лес меня принял, вылечил. Но я до сих пор чувствую, как внутри всё болит. Она сделала паузу, и её взгляд хищно скользнул к Теду, стоящему у входа. — А вы думаете, только у меня было так? — Года усмехнулась, и на этот раз её усмешка была наполнена ядовитой желчью. — О нет. Вы спросите у Теда. Он ведь тоже знает, каково это протыкать. Не так ли, Эдмунд? Вспомнишь ту, дочь мельника… как её звали? Астрид? Этельфледа резко повернулась к Теду, её глаза, только что наполненные ужасом за Году, теперь сверкнули новой, недоверчивой ноткой. Клэра и Джек тоже уставились на него, их лица были бледными. Матильда молчала, её маленький рот приоткрылся от потрясения. Все взгляды, полные ужаса, устремились на Теда. Года прищурилась, наслаждаясь произведенным эффектом. Тед встретил взгляд Этельфледы, затем Клэры и Джека, и, наконец, Годы, которая смотрела на него с вызовом. — Она, кстати, умерла, — буднично произнес Тед. В сарае раздался полный крик ужаса, разорвав тягостную тишину. Клэра заверещала так, что стены могли бы покрыться трещинами, Джек отшатнулся, сбив какой-то короб, а Этельфледа, побледневшая как мел, рванулась к выходу, зацепившись за рыболовную сеть. Матильда увидев это, тут же ринулась вслед за ними. Дети, словно стая перепуганных голубей, бросились врассыпную, вываливаясь из сарая на яркий солнечный свет. Их топот и перепуганные возгласы быстро затихли где-то вдали. Как только последние звуки детских шагов стихли, Года повернулась к Теду, чтобы поделиться впечатлениями от своей проделки. На её лице всё ещё играла широкая, довольная улыбка, предвкушающая хитрый взгляд друга. — Ну что, Тед, видел... — начала она, но тут её слова оборвались. Улыбка мгновенно сползла с её губ. Она не договорила. Тед, который стоял за её спиной, чуть отошёл в сторону, и в проёме, залитом ярким солнечным светом, теперь стоял не он. Года уставилась на Освальда, и на её лице отразилось сложное замешательство. Широкая довольная улыбка просто пропала, оставив после себя лишь легкий прищур и внимательный, почти изучающий взгляд. Освальд не произносил ни слова. Он просто стоял там, медленно, с каким-то робким недоверием разглядывал Году. Его взгляд скользил по её раскрасневшимся щекам, по сияющим глазам, по полным губам. Он помнил её бледной, затихшей в день их брака, и тем более разительным казалось ему это преображение. Теперь перед ним стояла цветущая, живая женщина, в которой пульсировала неприкрытая энергия. Тед, бросив быстрый взгляд сначала на Году, потом на Освальда, едва заметно кивнул. Без слов, без лишних движений, он сделал шаг назад, бесшумно выйдя, оставляя их наедине. Дверь сарая мягко скрипнула, закрываясь за ним. В сарае повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь редким шёпотом ветра сквозь щели в стенах. Года и Освальд продолжали смотреть друг на друга, словно пытаясь прочесть мысли.