Над пропастью сгорает солнце

Сарай погрузился в полумрак. Дверь за Тедом затворилась плотно, отсекая солнечный свет, и только тонкие лучи пробивались сквозь щели в стенах, прочерчивая пыльный воздух золотыми полосами. В одном из таких лучей кружились потревоженные пылинки, и Года следила за ними взглядом, лишь бы не смотреть на Освальда. Он стоял у двери и молчал. Так долго, что тишина начала звенеть в ушах. Года первая не выдержала. — Долго ты там стоял? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Или только подошёл? Тед мог бы и предупредить. Освальд не ответил. Он всё так же смотрел на неё — изучающе, спокойно, без тени злости, но от этого взгляда Годе становилось не по себе. Она привыкла к другим взглядам: к восхищённым, к похотливым, к осуждающим. А этот был... пустой. И одновременно полный. — Ты чего молчишь? — она повела плечом, поправляя плащ. — Или язык проглотил от ужаса, узнав, какая у тебя жена-чудовище, что пугает малых детей? Освальд чуть наклонил голову, и в полумраке блеснули его глаза. — Я думал, ты в лесу умираешь, — сказал он наконец без упрёка. — От кровопотери. Медленно и мучительно. Года замерла. — А ты, значит, не умираешь, — продолжил Освальд всё так же спокойно. — Ты тут детям сказки рассказываешь. Про палки. Про кровь по полу. Он сделал шаг вперёд, и Года непроизвольно отступила, наткнувшись спиной на какую-то кадку. — Интересные у тебя сказки, жена. — Это не сказки, — огрызнулась Года, но в голосе её проскользнула неуверенность. — Это... воспитательная беседа. Освальд кивнул, будто принимая это объяснение. — Понятно. Воспитательная. Значит, про палку из штанов — это воспитательно. Про то, что я тебя проткнул до крови — тоже воспитательно. А про то, что ты чуть не умерла и ушла в лес умирать на мху, чтобы волки съели... это какая часть беседы? Года стиснула зубы. Она ненавидела, когда её слова переворачивали вот так. Когда шутку разбирали на части и рассматривали со всех сторон, как дохлую ворону. Шутка должна лететь — или бить. А если её начинают препарировать, она дохнет. — Ты бы ещё записывал, — буркнула она. — Чтобы потом сверить с тем, что было на самом деле. — А что было на самом деле? — Освальд остановился в двух шагах от неё. Теперь она видела его лицо — и не находила на нём того, что ожидала. Ни гнева, ни обиды, ни даже насмешки. Только усталое любопытство. — Ты можешь мне объяснить? Потому что я проснулся утром — один. Мне все твердили, что ты натура свободная. А теперь я нахожу тебя в сарае, где ты рассказываешь детям, как я тебя едва не убил своей... палкой. Он произнёс это слово с такой подчёркнутой нейтральностью, что Года невольно фыркнула. Но фырканье вышло нервным. — Тебе обидно, что ли? — спросила она, вскидывая подбородок. — Что я не так о тебе рассказала? Хочешь, скажу им правду? Что ты был нежен, как телёнок, и уснул раньше, чем успел... Она осеклась. Освальд смотрел на неё, и в его глазах вдруг мелькнуло что-то новое — тёплое, почти смешливое. — Чем успел — что? — переспросил он тихо. — Закончи предложение, Года. Я должен знать, что именно я не успел, раз тебе пришлось умирать в лесу от моей жестокости. Года поняла, что попала в ловушку. Своими же словами. Она открыла рот, чтобы выдать что-то язвительное, но Освальд её опередил. — Ты могла просто сказать, — произнёс он с сожалением. — Утром. Ты могла разбудить меня и сказать: «Освальд, мне нужно побыть одной». Или ещё вечером, до того, как всё... — он запнулся, подбирая слово, — ...случилось. — Чтобы ты меня не пустил? — усмехнулась Года. — Чтобы начал уговаривать? Объяснять, какая я теперь жена и что мой долг... — Чтобы я знал, — перебил Освальд — Чтобы я не просыпался с мыслью, что ты сбежала от меня навсегда. Чтобы я не искал тебя по всему лесу... Он замолчал, и Года увидела, как на скулах его заходили желваки. Он сдерживался. Не злился — сдерживался, чтобы не сорваться. И это было хуже любой злости. — Я не сбежала от тебя, — сказала она тихо. — Я просто... не могла там оставаться. Я задыхалась. Она не договорила, но Освальд кивнул, будто понял и так. — Значит, дело не во мне. Дело в комнате. — И в тебе тоже, — вырвалось у Годы раньше, чем она успела подумать. Она прикусила губу, но было поздно. Освальд ждал. — Ты... — она замялась, подбирая слова. — Ты смотрел на меня так... будто я тебе дар небесный. Будто я икона. А я не икона, Освальд. Я живая. Я злая. Я могу укусить. А ты... — А я что? — А ты как побитый пёс, который рад, что ему кость кинули! — выпалила Года. — Ты счастлив был до умопомрачения, и от этого счастья у меня зубы сводило! Потому что я тебе эту кость не кидала! Я просто... делала то, что должна. Освальд молчал долго. Так долго, что Года уже начала жалеть о сказанном. Но потом он вдруг криво и невесело улыбнулся. — Значит, я пёс, — сказал он задумчиво. — А ты, выходит, кость. — Я не... — Ты сама сказала. Года задохнулась от возмущения. — Я сказала, что ты так на меня смотришь, будто я кость! А не что я кость! Ты вообще слушаешь, что тебе говорят, или сразу перекручиваешь? — Слушаю, — ответил Освальд спокойно. — И слышу, что ты в лесу не умирала. И что кровью ты не истекала. И что я тебя не протыкал. Это всё хорошие новости. Он помолчал. — А плохая новость в том, что ты не захотела сказать мне правду. Ни тогда, в комнате. Ни сейчас, пока я сам тебя не поймал. Года открыла рот, чтобы возразить, но Освальд поднял руку, останавливая её. — Я не злюсь, Года. Правда. Твой отец сказал, что ты вернёшься. Тед сказал, что тебя нельзя загонять в клетку. Я слушаю умных людей. Но я хочу, чтобы ты знала: я не пёс. И ты не кость. И если ты когда-нибудь захочешь уйти — не в лес умирать, а просто уйти, потому что тебе душно, — ты можешь мне сказать. Я открою дверь. Года смотрела на него и не верила. Это было слишком просто. Слишком правильно. Слишком... не похоже на то, что она слышала от других замужних женщин. — А если я не вернусь? — спросила она с вызовом. Освальд пожал плечами. — Тогда не вернёшься. Буду знать, что ты не захотела. — И всё? — Года прищурилась. — И никаких «ты моя жена, твой долг», никаких «я тебя найду и верну»? — А надо? — Освальд смотрел на неё без улыбки, но в глазах его было что-то, отчего у Годы странно защемило в груди. — Я тебя нашёл. Ты здесь. Если захочешь уйти — уйдёшь. Я не сторож. Года молчала, переваривая. Это было неправильно. Так не бывает. Мужчины так не говорят. Они берут, требуют, приказывают. А этот стоит и смотрит, и в глазах у него не пустота, а... что? Она не могла понять. — Ты странный, — сказала она наконец. — Знаю, — кивнул Освальд. — Тед говорил. — И что ещё Тед говорил? — Что ты необузданная кобыла. И что я смогу погладить тебя по гриве, только когда ты сама склонишь голову. Года фыркнула. — Тед много себе позволяет. Я ему ещё припомню эту кобылу. — Припомни, — согласился Освальд. — Но сначала, может, выйдем отсюда? Ты чем питалась там, в лесу? А ещё, кажется, Матильда сейчас бегает и всем рассказывает, что у неё будет племянник или племянница. Года застонала и прикрыла лицо руками. — О боже. Альда меня убьёт. — Не убьёт, — успокоил Освальд. — Я скажу, что это была шутка. — Ты? — Года выглянула из-за пальцев. — Ты будешь меня защищать? — А кто же ещё? — удивился Освальд. — Ты моя жена. Я должен тебя защищать. Даже от твоей собственной глупости. — Это не глупость! Это была педагогическая... — ...беседа, да, я помню. Пойдём уже, педагог. Он протянул ей руку. Года посмотрела на эту руку. Руку человека, который мог бы её схватить, удержать, заставить. Но он просто протягивал — и ждал. — Я сама, — сказала Года и сделала шаг вперёд, обходя его. Но у самого выхода остановилась и обернулась. — Освальд. — М? — Ты правда не злишься? На то, что я ушла? Он помедлил с ответом. — Злюсь, — сказал наконец. — Но не на тебя. На себя. — Это не твоя вина. — Значит, будем учиться, — просто ответил Освальд. — Ты — говорить. Я — слушать. Идёт? Года смотрела на него долго, очень долго. Потом кивнула — чуть заметно. — Идёт. И толкнула дверь сарая, выходя на свет. Во дворе, как и предсказывал Освальд, Матильда уже носилась кругами и орала на всю деревню: — У Годы в животе ребёночек! Я сама слышала! А Году Освальд проткнул палкой, и она чуть не умерла, но теперь она здорова, потому что лес вылечил, и у неё будет ребёночек! Альда, стоявшая на крыльце с полотенцем в руках, медленно закрыла глаза и принялась считать про себя до десяти. Гарольд, вышедший следом, замер с открытым ртом и переводил взгляд с Матильды на приближающихся Году с Освальдом. Года вздохнула. — Я сама, — сказала она Освальду. — Свою глупость я буду расхлёбывать сама. — Я рядом, — ответил он. — На всякий случай. Клэра бежала через задний двор, не чувствуя, как колючий ветер обжигает мокрые от слёз щёки. Сапожки скользили по мёрзлой траве, подол платья цеплялся за сухие ветки кустов, но она не останавливалась. Ей нужно было оказаться как можно дальше от этого страшного сарая, от жестоких слов Годы и мертвенного голоса Теда. "Умрёт... она умрёт..." — стучало в висках в такт быстрому бегу. Перед глазами Клэры стояла Фледа, её сильная, гордая сестра. Клэра представила её в чужом доме, в окружении холодных стен дома Утреда, и этого ужасного Этельвульда, который уже точит свою... палку. "А если Фледа не такая крепкая, как Года? Если она не успеет убежать в лес? Если крови будет слишком много?" — Клэра зажмурилась на бегу, и образы, рождённые воображением Годы, стали почти осязаемыми. Она добежала до старой яблони на краю поместья и, обессилев, опустилась на землю, зарываясь лицом в ладони. Её плечи мелко дрожали. Она знала, что Гарольд никогда не отменит свадьбу. Она знала, что воля дяди закон. И от этого бессилия ей хотелось кричать. — Я не пущу её, — прошептала Клэра в пустоту, глотая солёные слёзы. — Я что-нибудь придумаю... Я не дам им её проткнуть. Клэра вытерла слезы рукавом, оставив на щеке грязный развод, и решительно задрала голову вверх. В её глазах, ещё минуту назад полных отчаяния, теперь разгорался фанатичный, почти безумный огонёк. Раз мужчины – это монстры с палками, значит, ей нужно оружие побольше. Оружие, которое заставит этого Этельвульда пожалеть о том дне, когда он увидел Фледу. — Посмотрим, кто кого проткнёт, — процедила она сквозь зубы, обходя старую яблоню по кругу. Она придирчиво осматривала каждое дерево, каждую низко свисающую ветвь. Тонкие прутики она отбрасывала сразу, ими только гусей гонять. Ей нужно было что-то, что внушало бы первобытный ужас. Наконец, её взгляд зацепился за старый разлапистый дуб у самой кромки. Там, на высоте человеческого роста, росла она. Это была тяжелая, бугристая ветка, побитая штормами, серая от времени и закрученная в странный, хищный узел. На её конце торчал острый, как заноза, обломок сучка. Она выглядела по-настоящему угрожающе, огромная, суровая, покрытая острыми выступами коры. — Вот ты-то мне и нужна, — прошептала Клэра. Подтянув подол платья и заправив его за пояс, чтобы не мешался, она по-медвежьи вцепилась в ствол. Сапожки скользили по коре, ногти забивались землёй, но страх за сестру придавал ей сил. Кряхтя и отдуваясь, Клэра вскарабкалась на нижнюю развилку и потянулась к своей цели. Ветка была толщиной с запястье взрослого мужчины, и когда Клэра обхватила её обеими руками, она поняла, это именно то, что нужно, чтобы запугать любого, кто посмеет подойти к Розе. Клэра уперлась ногами в ствол и дернула ветку на себя. — Ну же! — прохрипела она, наваливаясь всем весом. Но дерево не собиралось так просто отдавать свою часть. Ветка лишь глухо треснула, но осталась на месте, сплетенная с основным стволом крепкими волокнами. Клэра, раскрасневшаяся, со сбитым дыханием, дергала её снова и снова, вырывая с корнем куски коры. Она тянула её с такой яростью, будто в её руках была сама судьба, которую она пыталась переломить. Ветка гнулась, сопротивлялась, хлестала её по лицу мелкими сучками, но девочка вцепилась в неё намертво, полная решимости во что бы то ни стало заполучить это корявое возмездие. — Клэра? Что это за битва с дубом? Она замерла и медленно обернулась. Под деревом стоял Осберт. Он смотрел на раскрасневшуюся, перепачканную в коре дочь с искренним недоумением. — Отец! — Клэра вцепилась в ствол покрепче, её глаза лихорадочно блестели. — Мне нужна эта ветка. Очень нужна! Она не поддаётся, она... она слишком крепкая. Осберт прищурился, оценивая "противника" своей дочери. Он видел, что Клэра на грани истерики, хоть и пытается выглядеть решительной. — Для чего тебе эта коряга, Клэра? Она сухая и колючая, только руки обдерешь. — Пожалуйста, отец... — голос Клэры дрогнул, но она упрямо вздернула подбородок. — Дай мне свой топорик. Мне нужно её срубить. Сейчас же! Осберт на мгновение замолчал. Будь на её месте кто-то другой, он бы давно отправил сорванца заниматься делом, но он знал нрав Клэры, если она что-то вбила себе в голову, она не отступит. Олдермен медленно потянулся к поясу, вынимая небольшой, идеально сбалансированный топорик с клеймом на обухе. Его воспитание заключалось в том, чтобы давать детям возможность самим справляться со своими трудностями, даже если эти трудности казались ему странными. — Держи, — он протянул топорик рукоятью вверх. — Но береги пальцы. Оружие не прощает спешки. Клэра схватила холодное дерево рукояти. Перехватив топор поудобнее, она со всей силы замахнулась и ударила по основанию бугристого сука. Удар. Острое лезвие глубоко вошло в древесину. Она ударила еще раз, и еще, вкладывая в каждый замах весь тот ужас, что внушила ей Года. Наконец, с оглушительным треском ветка поддалась. От резкого усилия Клэра потеряла равновесие, топорик выскользнул из рук, а сама она, вскрикнув, полетела спиной вниз, сжимая свою добычу в охапку. Но удара о землю не последовало. Сильные руки Осберта перехватили её в воздухе, рывком прижав к груди. Он поставил её на ноги, придерживая за плечи, пока она восстанавливала дыхание. Рядом в траву упала та самая ветка. Она была огромной, выше самой Клэры, серая, покрытая острыми шипами обломанных сучьев и заканчивающаяся устрашающим острием. Она выглядела как копьё лесного демона. Осберт поднял свой топорик, вытер лезвие о край плаща и посмотрел на трофей дочери. — Грозное оружие, — заметил он с долей суровой иронии, внимательно вглядываясь в её лицо. — Кого же ты собралась им пугать, Клэра? Клэра подняла и покрепче обхватила свою ветку, словно та была боевым знаменем, и вызывающе посмотрела на отца. — Я буду протыкать этим Этельвульда! — выпалила она, и её голос сорвался на высокой ноте. — Если он только посмеет подойти к Фледе с дурными намерениями, я выскочу из теней и проткну его насквозь! До самой крови! Осберт медленно убрал топорик за пояс и медленно опустился на одно колено, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Это был жест отца, стремящегося направить заблудшее дитя. — Протыкать Этельвульда, говоришь? — тихо переспросил он, и в его голосе послышалась грустная теплота. — Клэра, послушай меня. Ты видишь в этой ветке свою силу, но настоящая сила мужчины или женщины не в том, чтобы размахивать деревом. Насилие – это самый легкий путь, но он всегда ведет в тупик. Если ты начнешь свой разговор с будущим родичем с угрозы, ты никогда не узнаешь, какой он на самом деле. — Но отец! — Клэра вскинула голову, её глаза блестели от невыплаканных слез. — Фледа уедет! Она останется там одна, в чужом доме, с этим человеком, которого мы совсем не знаем! А вдруг он... вдруг он жестокий? Вдруг он будет обижать её, а рядом не будет меня? Я должна показать ему, что у неё есть защита! Осберт протянул руку и аккуратно убрал прилипший к щеке дочери листок. — Защита – это любовь и верность, Клэра, а не острая щепа. Этельвульд, воин, его учили встречать сталь сталью. Если он увидит тебя с этим копьем, он увидит врага. А Фледе в том доме нужен не враг, а муж, который станет ей опорой. Твоя задача как сестры, созидать мир, а не сеять раздор еще до того, как ворота за ними закроются. — Я не хочу мира ценой её слез! — упрямо выкрикнула Клэра, хотя хватка её на ветке чуть ослабла. — Я просто хочу, чтобы он боялся её обидеть. Пусть знает, что я приду за ним! Осберт едва заметно улыбнулся и покачал головой. — Страх плохой советчик для брака. Ты добрая девочка, Клэра, и твое сердце болит за сестру. Но олдермен должен думать на много шагов вперед. Если ты ударишь его, ты подставишь под удар всё наше имя. Ты хочешь, чтобы Фледу презирали в новом доме из-за того, что её сестра не умеет держать себя в руках? Клэра замолчала, обдумывая его слова. Для неё эта ветка была единственным способом противостоять неведомому злу, о котором отец, как ей казалось, даже не догадывался. — Значит, всё дело в выгоде? — спросила она, и в её голосе прорезалась недетская горечь. — Сначала Фледа, а потом я? Когда тебе станет выгодно, ты тоже просто выберешь дом побогаче и выгонишь меня туда, к какому-нибудь незнакомцу? Просто отдашь, как отдают кобылицу или мешок зерна, и закроешь за мной ворота Эшфорда? Осберт не рассердился. Он понимал, что её пугает не столько сам переезд, сколько эта кажущаяся лёгкость, с которой семьи расстаются со своими дочерями. Он подошёл к старому пню, сел на него и жестом пригласил Клэру встать рядом. — Сядь, дочка. И послушай. Когда она нехотя подошла, он указал на широкие поля, расстилающиеся за пределами Уэллсбери. — Ты видишь эти земли? Они кажутся мирными, пока солнце светит, а в амбарах есть хлеб. Но мир в нашей Англии – это хрупкое стекло. За тем лесом живут люди, которые могут решить, что наши пастбища зеленее их собственных. А за морем ждут даны, чьи топоры не знают жалости. Он посмотрел Клэре прямо в глаза, и его голос зазвучал глубоко и серьёзно. — Союз через брак – это живой щит. Когда Фледа входит в дом Утреда, она становится мостом. Теперь Утред не может поднять меч на Гарольда, потому что в доме Гарольда выросла его невестка. А Гарольд не пойдёт войной на Утреда, потому что там его дочь. Этот союз гарантия того, что сотни воинов из Эшфорда и Уэллсбери не погибнут в глупой резне друг с другом, а их дети не останутся сиротами. Клэра нахмурилась, пытаясь осознать масштаб его слов. — Значит, Фледа должна пожертвовать собой, чтобы другие не воевали? — Мы все чем-то жертвуем, — мягко ответил Осберт. — Я жертвую своим покоем, каждый день принимая решения за сотни людей. Воин жертвует своей кровью на стенах. А дочь олдермена жертвует своим привычным домом, чтобы принести мир двум великим родам. Это большая честь и тяжёлая ноша. Но именно на таких союзах стоит наш мир. Если мы не будем сплетаться семьями, мы просто перебьём друг друга поодиночке. Он на мгновение замолчал, а затем добавил чуть тише. — И я никогда не выгоню тебя, Клэра. Когда придёт время, я буду искать для тебя дом, где тебя оценят по достоинству. Для того, чтобы у тебя была своя крепость, свои люди и муж, который станет нам братом по духу. Мы отдаём дочерей не чужим, мы делаем чужих своими. Понимаешь разницу? Клэра всё ещё боялась за Фледу, но теперь этот страх стал более сложным, перемешанным с пониманием того, какая важная роль выпала её сестре. — А если мост сломается? — тихо спросила она. — Тогда, — Осберт коснулся рукояти своего топорика, и в его взгляде на миг промелькнула та самая сталь, за которую его уважали все тэны и олдермены, — тогда уже заговорят мужчины. И поверь, моя дочь, тогда я сам буду впереди всех. Но пока мост строится, мы должны верить в него. Помоги Фледе верить, Клэра. Это лучшая защита, чем любая палка. Осберт притянул Клэру к себе, и в этом жесте было столько надежности, что девочка невольно прислонила свою тяжелую ветку к его плечу. Он взял её ладонь в свою и сжал так, чтобы она почувствовала каждое слово. — Ты думаешь, раз Фледа дочь Гарольда, то моё сердце для неё закрыто? — тихо спросил он. — Посмотри на меня, Клэра. В этом поместье, для меня нет разницы между тобой, Годой, Матильдой и Этельфледой. Вы все мои дочери. Я качал её на коленях так же, как и тебя, я учил её первой молитве и видел её первые шаги. Клэра шмыгнула носом, глядя на него снизу вверх. — Но она уезжает к Утреду... — прошептала она. — И пусть уезжает, — твердо ответил Осберт. — Но помни вот что, стены дома Утреда могут быть высокими, а ворота тяжелыми, но нет такой преграды, которую бы я не разрушил, если узнаю, что моей девочке там грозит истинная беда. Если Этельфледа хоть раз прольет слезу от несправедливости или жестокости, если ей будет угрожать опасность, я не посмотрю на союзы, на золото или на волю королей. Он на мгновение замолчал, и его лицо стало суровым, как у воина перед битвой. — Я буду защищать её до последнего вздоха, потому что её счастье – это моя честь. Я сделаю это для неё, я сделаю это для Годы, для Матильды и я сделаю это для тебя, Клэра. Ни одна из вас никогда не будет брошена. Где бы вы ни были, за вашими спинами всегда будет стоять мой щит и мой меч. Клэра почувствовала, как огромный ком, сжимавший её горло всё утро, наконец начал таять. — Обещаешь? — Клэра протянула ему мизинец, как они делали в глубоком детстве. Осберт серьезно, без тени улыбки, сцепил свой мизинец с её крошечным пальцем. — Обещаю честью олдермена и сердцем отца. Пока я жив, никто не причинит вам зла безнаказанно. — А если... — её голос стал совсем тихим, — а если тебя не будет рядом, отец? Если ты будешь на Винчестере, на войне или... или если Бог призовет тебя раньше времени? Кто тогда придет на помощь? Осберт посмотрел на неё, и на его губах заиграла лукавая улыбка. Вместо серьезного ответа он вдруг резко подался вперед и, прежде чем Клэра успела вскрикнуть, запустил пальцы ей под ребра. — Куда я денусь от таких сорванцов?! — пророкотал он, начиная нещадно щекотать дочь. — Ты думаешь, от меня так просто избавиться? Я буду преследовать тебя своими советами, даже когда ты сама станешь седой бабушкой! Клэра покатилась по траве, бросив ветку и заливаясь звонким, до икоты, смехом. Она пыталась увернуться, брыкалась и хватала отца за руки, но олдермен Эшфорда был неумолим в своей атаке. Наконец, он остановился, давая ей перевести дух. Клэра лежала в траве, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, а её страхи на миг отступили под натиском простого детского веселья. Осберт снова стал серьезным, но тепло в его глазах осталось. — Но если такое случится, Клэра... — он помолчал, глядя на её удивленное лицо. — Если меня не будет рядом, я передаю это право тебе. Теперь ты будешь мечом и щитом для своих сестер. Клэра резко села, её глаза округлились. — Мне? Но я же... я же просто девчонка. — Ты не просто девчонка, Клэра, — мягко поправил он её. — У тебя доброе и честное сердце, а это важнее, чем сила в руках. Ты видишь несправедливость там, где другие проходят мимо. Ты верная, как старая сталь, и острая на язык, когда нужно защитить правду. Это твои плюсы, дочка. Они сделают тебя великой женщиной. Он сделал паузу и хитро прищурился, чтобы не превращать разговор в пустую похвалу. — Но, конечно, ты еще и упрямая, как сто мулов. И сначала орешь, а потом думаешь, это твой минус, и над ним нам еще работать и работать. Ты слишком быстро хватаешься за палку, Клэра. Он указал на её ветку, лежащую в пыли. — Если беда придет, и меня не будет, тогда поднимай её. Бейся до последнего. Но прежде чем ударить, используй свой главный дар. Ты умеешь находить слова, умеешь видеть людей насквозь. Всегда ищи лазейку, Клэра. Договаривайся, хитри, сплетай свои сети так, чтобы враг запутался в них раньше, чем поймет, что ты против него. Мир – это умение сделать так, чтобы битва не понадобилась. Ты это сможешь. Ты моя дочь. — Значит... я буду твоим хранителем для сестер? — спросила она с достоинством. — Именно так, — кивнул Осберт, поднимаясь на ноги и протягивая ей руку. — А теперь пойдем. Нас заждались. И не забудь свою палку, раз уж ты теперь защитница рода, носи её с честью, но помни о голове на плечах. Клэра подняла палку, всё ещё переваривая слова отца, вдруг замерла на полпути к дому дяди. В её голове снова всплыли слова Годы о «палках», крови и мучениях, которые мужчины причиняют женам. Если замужество – это поле боя, то, может, лучше вообще на него не выходить? — Отец, — она остановилась и серьезно посмотрела на него снизу вверх, — а я могу… ну, принять обет безбрачия? Как те святые девы, о которых рассказывал священник? И в тоже время охранять дом? Осберт от неожиданности даже поперхнулся воздухом. Он посмотрел на свою маленькую воительницу и, не выдержав, подхватил её на руки, подняв высоко над землей, как делал, когда она была совсем крохой. — Обет безбрачия? — он усмехнулся, глядя в её серьезные глаза. — Решила сменить свою палку на четки и молитвенник, Клэра? — Я просто думаю, что так безопаснее, — упрямо ответила она, стараясь не выпустить ветку из рук. — Там никто не будет меня "протыкать" союзами и договорами. Я буду принадлежать только Богу и себе. Осберт усадил её на сгиб локтя и медленно пошел в сторону поместья, решив, что этот разговор требует обстоятельного объяснения. — Послушай, дочка. Быть невестой Христовой – это путь почетный, но тернистый. Ты должна знать, на что подписываешься. Приняв обет, ты откажешься от своей воли. Ты будешь вставать до рассвета, когда в кельях еще холоднее, чем в нашем сарае. Ты будешь проводить часы на коленях на каменном полу, замаливая грехи, о которых даже не знаешь. Ты забудешь о красивых платьях, о танцах на праздниках и о праве голоса в делах олдерменов. Клэра слушала внимательно, её брови сошлись на переносице. Это звучало скучно, но всё же не так страшно, как рассказы Годы. — Но это еще не всё, — добавил Осберт, и в его голосе проскользнула лукавая искра. — В монастыре строгие правила. Никакой роскоши, Клэра. Только пост и молитва. Ты больше не сможешь просить у повара те медовые лепешки с орехами, которые он печет специально для тебя. Забудь о яблоках в сахаре и о тех запеченных гусиных ножках с брусникой. Хлеб, вода, немного вареной репы, вот и весь твой пир до конца дней. Лицо Клэры в мгновение ока изменилось. Ужас, который до этого вызывали в ней рассказы о брачной ночи, теперь сместился в сторону пустой тарелки. — Совсем без лепешек?! — воскликнула она, и её глаза округлились. — И даже без тех засахаренных ягод, которые мы воруем с кухни?! — Ни крошки, — сурово подтвердил Осберт, едва сдерживая смех. — Святые девы питают дух, а не живот. Ты готова променять медовый вкус на вкус пресной воды ради своего обета? Клэра представила свою жизнь без сладостей, без праздничных столов и без хрустящей корочки хлеба, смазанной маслом. — Знаешь, отец… — она поудобнее перехватила свою ветку, — я думаю, Бог не обидится, если я останусь в Эшфорде. Кто-то же должен присматривать за сестрами и твоими запасами лепешек. В монастыре я просто умру с голоду, и кто тогда будет защищать наш род? Осберт весело расхохотался и крепко прижал её к себе. — Вот это моя Клэра! Я так и думал, что твой аппетит к жизни, и к кухне, победит любые страхи. Пойдем, святая воительница, кажется, на кухне как раз достали свежий пирог. Но палку оставь у входа, повара пугать не стоит. — Папа, у меня еще один вопрос, а как матушка выжила после протыкания? — Протыкания? — переспросил он, и его голос стал подозрительно тихим. Клэра, не заметив перемены в отце, серьезно кивнула, прижимая к себе свою ветку. — Да. Мне сказали, что в первую ночь муж достает большую палку из штанов и протыкает невесту насквозь. До крови. И что от этого можно умереть. Отец, — она посмотрела на него с такой мольбой, что у Осберта сжалось сердце, — я не хочу, чтобы Фледу протыкали. И сама не хочу, а если это случится, как выжить? Олдермен Эшфорда прикрыл глаза и сделал глубокий вдох, после долгой, тяжелой паузы он спросил. — Это Года тебе наплела, верно? Клэра снова кивнула. — И Тед подтвердил. Он сказал, что дочка мельника Астрид от такого умерла. Осберт едва не застонал, он отпустил Клэру на землю. "Тед... и ты туда же," — подумал он. Сейчас ему предстоит самая сложная битва в его жизни, битва с детским воображением и россказнями Годы и Теда. — Клэра, послушай... — он замялся, подбирая слова. — Всё, что сказала Года – это... это очень сильно приукрашенная неправда. Она просто хотела тебя напугать. — Значит, палки не будет? — с надеждой спросила Клэра. — Ну... — Осберт почувствовал, как пот выступил у него на лбу. — Видишь ли... это не палка. И уж точно не то, чем протыкают насквозь. Это... это тайна природы, Клэра. Как семечко, которое сажают в землю, чтобы вырос цветок. Только... семечко сажает муж. — Как сажает? — Клэра прищурилась, в её глазах загорелось то самое любопытство, которое обычно доводило взрослых до белого каления. — У него есть лопата? В штанах? И зачем там кровь? Года сказала, крови было столько, что она в лес убежала! Осберт почувствовал, что его лицо начинает приобретать пунцовый оттенок. Он, человек, который вел переговоры с королями и командовал дружиной, сейчас мечтал оказаться в гуще сражения, лишь бы не отвечать на эти вопросы. — Крови совсем немного, — выдавил он, — и это случается только один раз. Это знак того, что девушка становится женщиной. Это не больно... ну, почти. Это как... как если ты нечаянно уколешь палец иголкой, когда шьешь. Ты ведь не умираешь от этого? — Но иголка маленькая! — возразила Клэра. — А Года сказала толстая и большая! И как семечко попадает внутрь? Он его туда засыпает? А если оно не прорастет? А если оно прорастет слишком быстро и я лопну? Осберт схватился за голову. — Клэра, во имя всех святых! Никто не лопнет. Это происходит по любви. Когда люди любят друг друга, их тела... они соединяются, чтобы создать новую жизнь. Это чудо, а не казнь. — Значит, Этельвульд не будет убивать Фледу? — Клэра скрестила руки на груди, явно не удовлетворенная объяснением. — А откуда берется семечко? Оно растет в штанах? А почему тогда его называют палкой? А если вырастит сорняк? Почему Года соврала? Осберт почувствовал, что у него начинает дергаться глаз. Он понял, что если сейчас не остановит этот поток вопросов, то к обеду он сам добровольно примет обет безбрачия и уйдет в монастырь, лишь бы не объяснять устройство мира. — Потому что Года вредная девчонка, которая любит рассказывать сказки! Клэра, давай так, когда тебе исполнится шестнадцать, мы поговорим об этом снова. А сейчас запомни, Фледа в безопасности. Никаких смертельных палок не существует. Это всё... великая тайна, которую понимают только взрослые. — Ты просто не хочешь говорить, — заключила Клэра, подозрительно глядя на него. — У тебя нет ответов. Ладно, я спрошу у Эдвина или Торфинна. Они точно знают про семечки. — Нет! — Осберт подпрыгнул на месте. — Только не у них! Давай я лучше подарю тебе еще один топорик? Или покажу, как правильно точить твою ветку? Только, ради Христа, забудь про палки хотя бы до ужина! Клэра вздохнула, видя, как отец потирает виски и едва сдерживается, чтобы не сбежать от её любознательности. Она поудобнее перехватила свою бугристую ветку и посмотрела на Осберта с неожиданной серьезностью. — Хорошо, отец. Ради твоего здоровья я больше не буду задавать вопросов про семечки и лопаты, — она сделала паузу, хитро прищурившись. — Но при одном условии. Осберт с надеждой поднял голову. — Каком условии, Клэра? Я готов на многое. — Ты оставишь меня здесь, в Уэллсбери, пока Фледу не увезут, — твердо произнесла она. — Вдруг это наш последний месяц вместе? Я должна быть рядом. Я должна... ну, присматривать за этим процессом с семенами. Осберт посмотрел на дочь. Он планировал уехать сегодня вечером, но в словах Клэры была горькая правда, после свадьбы пути сестер разойдутся на долгие годы. Разлучать их сейчас, когда Клэра так напугана и предана, казалось ему почти преступлением. Он тяжело вздохнул и положил руку ей на голову. — Ты умеешь выбирать время для сделок, маленькая разбойница. Хорошо. Я договорюсь с Гарольдом. Ты останешься здесь до самого отъезда Фледы в дом Утреда. — И ты не будешь ворчать на мою палку? — уточнила Клэра, закрепляя успех. — И не буду ворчать на твою палку, — сдался Осберт, чувствуя, как инфаркт, который едва не случился минуту назад, медленно отступает. Клэра довольно кивнула. — Идёт. Молчание в обмен на Фледу. Она развернулась и зашагала к дому, волоча за собой своё грозное оружие. Осберт стоял, глядя в спину удаляющейся Клэре, и чувствовал, как у него начинает болеть голова. Его первоначальный план, оставить Клэру в Уэллсбери под присмотром Годы, теперь казался ему либо верхом безумия, либо испытанием, которое он сам себе назначил. Он планировал, что Года, как старшая сестра и новоиспеченная хозяйка, привьёт младшей степенность и поможет пережить разлуку с Фледой. Но после рассказа о палках. Осберт понял, что Года скорее привьёт Клэре умение развязывать междоусобные войны. — Как после такого вообще можно доверить ей ребенка? — пробормотал он, потирая переносицу. — Она же не просто пугает её, она превращает её в маленького берсерка. Он представил себе этот месяц. Года, с её ехидной улыбкой и острым языком, и Клэра, впитывающая каждое слово и сжимающая свою огромную ветку. Это был опасный союз. Года была искрой, а Клэра сухим хворостом, готовым вспыхнуть в любой момент. Осберт тяжело вздохнул. У него не было выбора. Фледе нужна была поддержка, а Клэре время, чтобы попрощаться. И если ценой этого была психика его младшей дочери, которую Года явно собиралась закалять своими жуткими байками, то это была цена, которую ему придется заплатить. "Может, к моему возвращению они хотя бы не сожгут поместье Гарольда". — Ладно, — громко сказал он сам себе, решительно зашагав к дому. — Пусть остаются. В конце концов, в Эшфорде нам тоже нужны женщины, способные постоять за себя... даже если они делают это с помощью корявых веток. Он принял решение. Клэра останется с Годой. Он будет молиться, чтобы здравый смысл Клэры уравновешивал фантазию Годы, но в глубине души он знал, этот месяц в Уэллсбери станет легендой, о которой он, возможно, предпочёл бы никогда не слышать подробностей. Бьорн появился на дворе на пятый день, как всегда, без предупреждения. Просто вышел из утреннего тумана, будто лес выплюнул его — с мокрым от росы плащом, с заткнутым за пояс топором и с таким видом, будто он вообще никуда не уходил, а всё это время просто стоял за углом и ждал, когда его заметят. Джек как раз таскал воду для лошадей. Увидев приёмного отца, он замер с ведром в руках, но Бьорн даже не взглянул в его сторону — прошёл мимо, бросил на скамью какой-то узел и скрылся в доме. Через час он вышел уже без плаща, с мечом в руке и с той особенной ленивой усмешкой, которая означала: «Ну, щенок, покажи, чему ты научился, пока меня не было». — Выходи, — коротко бросил он Джеку, кивнув на расчищенное место у конюшни, где земля была утоптана до состояния камня. Джек отложил ведра и пошёл. Сердце колотилось где-то в горле от предвкушения. Когда Бьорн учил, он не жалел ни себя, ни ученика. И Джеку это нравилось. Бьорн уже стоял в круге, лениво поигрывая мечом. Оружие в его руке казалось продолжением руки — живым, опасным, послушным. Джек взял свой деревянный меч — тяжёлый, хороший, Бьорн сам вырезал его два года назад, сказав, что железо Джеку пока рано доверять. — Покажешь, что помнишь, — Бьорн даже не встал в стойку, стоял расслабленно, почти пьяно. — Начинай. Джек не стал ждать. Он знал эту манеру — Бьорн всегда начинал с провокации, с этой дурацкой расслабленности, чтобы ученик поверил, что у него есть шанс. И всегда ошибался. Джек рванул вперёд, занося меч для удара сбоку. Бьорн даже не шевельнулся — просто в последний момент чуть сместил корпус, и деревянный клинок просвистел впустую, а Джек по инерции пролетел мимо и едва не врезался в стену конюшни. — Быстро, — одобрительно сказал Бьорн ему в спину. — Но предсказуемо. Ты когда замахиваешься, у тебя глаза горят, как у кота на сметану. Я за версту вижу, куда бить собрался. Джек развернулся, стиснув зубы. Бьорн стоял на том же месте, даже не вспотев. — Ещё. Джек пошёл снова. На этот раз осторожнее, мелкими шагами, высматривая брешь. Бьорн ждал, чуть покачиваясь с пятки на носок. Меч его висел в опущенной руке. Джек сделал ложный выпад влево, сразу удар справа. Бьорн парировал ленивым движением, будто муху отогнал, и тут же ткнул Джека рукоятью под дых. Джек согнулся, хватая ртом воздух. — Дыши, — Бьорн отошёл на шаг. — Дыхание — первое, что ты теряешь в бою. А без дыхания ты труп. — Я знаю, — прохрипел Джек. — Знать и делать — разные вещи, — Бьорн покрутил меч в руке. — Давай, вставай. Пока не сдох, учимся дальше. Они бились ещё с час. Или полтора — Джек потерял счёт времени. Бьорн гонял его по кругу, заставляя снова и снова атаковать, защищаться, падать, вставать, снова атаковать. К концу тренировки Джек едва держался на ногах, руки тряслись от усталости, а деревянный меч весил, наверное, как все мечи Уэллсбери вместе взятые. Бьорн наконец опустил своё оружие и кивнул на скамью. — Садись. Отдышись. Джек рухнул на доски, тяжело дыша, растирая ноющую грудь в том месте, куда Бьорн приложился рукоятью. Синяк будет — хороший, тёмный, на память. Бьорн сел рядом, вытянул длинные ноги и некоторое время молча смотрел, как солнце поднимается над частоколом. Потом достал из-за пазухи флягу, отхлебнул и протянул Джеку. — Воды? — уточнил Джек с подозрением. — А какая разница? — усмехнулся Бьорн. — Всё равно умрёшь когда-нибудь. Джек фыркнул, но флягу взял. Внутри оказалась вода. Он пил жадно, чувствуя, как жизнь по капле возвращается в тело. — Хорошо пошёл сегодня, — неожиданно сказал Бьорн. — Злости прибавилось. Это хорошо. Джек замер с флягой у губ, потом отпил ещё, чтобы скрыть смущение. Похвала от Бьорна — штука редкая. Значит, она чего-то стоит. — Я тренировался, пока тебя не было, — сказал он, возвращая флягу. — Каждый день. — Вижу. — Бьорн убрал флягу и снова уставился куда-то вдаль. — Бьёшь чучело так, будто оно тебе должно денег. Эльфрик рассказывал. Джек помолчал, обдумывая, стоит ли спрашивать. Но любопытство пересилило. — Бьорн... — начал он осторожно. — М? — Ты куда уходишь всё время? На несколько дней? И возвращаешься — и ничего не рассказываешь. Бьорн медленно повернул голову и посмотрел на него. Взгляд его был странным — не злым, не насмешливым, а каким-то... оценивающим, что ли. — А тебе зачем? Джек смешался. — Ну... просто интересно. Ты же мой... — он запнулся, не зная, как назвать Бьорна. Отец? Слишком громко. Наставник? Слишком официально. Просто Бьорн? Слишком просто. Бьорн, кажется, понял его замешательство. Усмехнулся одними уголками губ. — Я твой кто? — поддел он. — Давай, скажи. Не стесняйся. — Ты мой... — Джек покраснел до корней волос. — Ну... ты меня взял. Воспитываешь. Учишь. — А, — Бьорн кивнул, будто только сейчас это осознал. — Ну да. Взял. Воспитываю. Учу. Значит, имеешь право спросить. Он помолчал, глядя, как во дворе суетятся люди, как кто-то тащит сено, как где-то лают собаки. — Дела у меня, — сказал он наконец. — Взрослые дела. Мужские. — Какие? — не отставал Джек. Бьорн вздохнул, как человек, которому приходится объяснять очевидное трёхлетнему ребёнку. — Слушай сюда, мелкий, — он развернулся к Джеку всем корпусом, и в его глазах заплясали знакомые чёртики. — Пока ты достаёшь мне до подмышки и мечом машешь так, что сам себе чуть ухо не отрубил сегодня, тебе совать нос в мои дела не обязательно. Понял? — Я не сую нос, — обиделся Джек. — Я просто спросил. — Просто спросил, — передразнил Бьорн тоненьким голоском и тут же вернул обычный, насмешливый. — Вот вырастешь, мечом научишься махать так, чтоб я от тебя хоть раз вспотел, тогда и поговорим. Может, даже возьму с собой. Если доживёшь. — А ты берёшь с собой кого-то? Бьорн хмыкнул и отвернулся. — Беру. Но тебе пока рано. — Почему? — Потому что я сказал, — отрезал Бьорн, но без злости, скорее устало. — Слушай, есть вещи, которые дети не должны знать. Не потому что я тебе не доверяю, а потому что... — он запнулся, подбирая слова. — Потому что, если ты будешь знать, ты станешь другим. И я не хочу, чтобы ты становился другим. Пока. Джек не понял до конца, но что-то в голосе Бьорна заставило его замолчать. Он сидел и смотрел, как солнце поднимается выше, как день набирает силу, как мир вокруг живёт своей жизнью. — А ты вернёшься? — спросил он вдруг. — В следующий раз? Бьорн посмотрел на него долгим взглядом. — А я когда-нибудь не возвращался? — Нет. — Ну вот. Значит, и в следующий раз вернусь. Если, конечно, ты тут всё не разнесёшь без меня. Слышал я про сарай. Джек покраснел снова. — Это не я... это они... — Конечно, они, — усмехнулся Бьорн. — Ты просто стоял и смотрел, как на тебя кадушки падают. Я в курсе. Он поднялся, потянулся, хрустнув суставами. — Ладно, отдыхай. Завтра снова будем биться. И чтоб к завтрашнему дню ты запомнил: когда замахиваешься, не свети глазами. Противник не дурак, он по глазам читает. Понял? — Понял. — И ещё, — Бьорн уже отошёл на пару шагов, но обернулся. — На Этельфледу смотришь зря. Не вздумай это дело. Девочка будет женой богатого человека. Если Гарольд увидит твои взгляды, даже я тебя не спасу. Тебе крестьянка положена, на крайняк дочь кузнецова, но не дочь олдермена. Джек открыл рот, чтобы возразить, что он ничего такого не... но Бьорн уже ушёл, широким шагом пересекая двор, и через минуту скрылся в доме. А Джек остался сидеть на скамье, чувствуя, как ноют мышцы, как саднит ладони, и как внутри разгорается что-то новое — то ли злость, то ли решимость, то ли и то и другое вместе. Слова Бьорна о его "месте" и, главное, о Розе, крутились в голове, обжигая. Он чувствовал себя одновременно униженным и донельзя решительным, словно ему бросили вызов. Что Бьорн понимает? Он же не видел её глаз, когда она обнимала его, не слышал её шёпота... Он был настолько погружён в свои мысли, что не заметил, как за его спиной послышались лёгкие шаги и шорох по траве. — Что, Джек? Снова надумал покорять мир? — раздался задорный голос Розы. Джек резко вздрогнул и обернулся. Перед ним стояли Роза и Клэра. Роза выглядела серьезной, но в её глазах мелькали искорки радости. А Клэра… Клэра стояла, гордо подпираясь своей огромной веткой, которая была почти вдвое выше её самой и выглядела донельзя нелепо, но при этом устрашающе. Роза не дала Джеку опомниться от их внезапного появления. Она выступила вперед, её лицо было необыкновенно серьезным, даже суровым. — Джек, мы приняли решение! Года рассказала нам такие вещи о браке, что у меня до сих пор волосы дыбом стоят, — она сделала резкий вздох, и её глаза встретились с его взглядом, полные тревоги. — С этим нужно что-то делать. Клэра отказывается давать обет безбрачия перед Богом, а значит, и я тоже отказываюсь! И ты, Джек, тоже. Джек моргнул, совершенно сбитый с толку таким напором. — Я? — переспросил он, указывая на себя пальцем. — А я-то почему? Я ведь ещё не отказывался! Ни от чего! Роза уперла руки в бока, её взгляд стал еще более непреклонным. — У тебя нет выбора, Джек. Мы втроем должны держаться вместе. Раз уж мы решили изменить свою судьбу, то все вместе. Джек фыркнул. У него не было выбора. Клэра, которая до этого молчаливо стояла рядом, наблюдая за обменом репликами, вдруг с силой стукнула своей палкой о землю. Послышался глухой удар! Она выпрямилась, выпятив грудь, и её взгляд, полный решимости, метнулся к Джеку. — Так что, Джек? — спросила она, и в её голосе звенели острые нотки. — Имеешь что-нибудь против? Джек посмотрел на Клэру, которая выглядела как маленький, но очень опасный викинг, затем на непреклонное лицо Розы, и осознал всю бессмысленность сопротивления. — Нет! — поспешно ответил он, поднимая руки в примирительном жесте. — Нет, конечно, нет! Раз вы так решили, значит, так и будет. Ничего я не имею против. Я с вами. Роза удовлетворилась быстрым согласием Джека и кивком Клэры, которая явно была готова подкрепить слова сестры. Теперь, когда вопрос с его участием был решен, она сосредоточилась на главном. — Хорошо. Тогда нам нужно действовать, — Роза огляделась по сторонам, словно прикидывая стратегию на поле боя. — Мы должны что-то с этим сделать! Мы должны поклясться! Джек и Клэра уставились на неё, совершенно не понимая, куда она клонит. — Если мы не хотим, чтобы нас протыкали против нашей воли, — продолжила Роза, — то мы должны дать друг другу обет! Она посмотрела сначала на Клэру, потом на Джека, и её взгляд стал невероятно серьезным. — Мы поклянемся, что нас никогда не проткнут! Никого из нас. И что мы никого не проткнём! На последнем слове, "проткнём", Роза выразительно посмотрела на Джека. Джек, который только что сидел, думая о своих ушибах после тренировки, от такого заявления и пристального взгляда Розы поперхнулся воздухом. Он похлопал глазами, пытаясь осознать смысл её слов и их направленность, и тут же покраснел до самых корней волос. Он вдруг почувствовал себя самым опасным существом на свете. Клэра, напротив, воодушевленно стукнула палкой о землю. — Отличная клятва! Я клянусь! Я не дам себя проткнуть! И если никто не проткнёт Фледу, то я никого не проткну, пока это не будет нужно! — Это относится ко всем! — строго поправила Роза Клэру, снова бросая взгляд на Джека. — Никого! Джек смущённо кашлянул, пытаясь скрыть свою неловкость. Что он должен был сказать? Но под пристальным взглядом Розы и Клэры, воинственно сжимающей свою ветку, у него не было выбора. — Я... я клянусь, — пробормотал Джек, чувствуя, как его лицо горит. — Я тоже никого не проткну. И не дам себя проткнуть. Девочки, до этого с каменными лицами слушавшие клятву, вдруг переглянулись. Сначала Клэра хихикнула, прикрывая рот ладонью. Потом и Роза не выдержала. И вот уже обе сестры покатились звонким, безудержным смехом, упираясь друг в друга и буквально задыхаясь от веселья. Клэра даже уронила свою ветку от смеха. Джек озадаченно смотрел на них. — Ты... ты не дашь себя проткнуть? — выдавила Клэра сквозь приступы смеха, пытаясь перевести дух. — Но кто же тебя проткнёт, Джек? Кто-то готов достать палку из штанов целясь в тебя? Роза, вытирая навернувшиеся слезы, кивнула. — Именно! Это же только для девочек! Джек улыбнулся, понимая, в чём дело. Он, конечно, был не самым опытным в таких разговорах, но и совсем уж простаком его назвать было нельзя. — Ну так я не имел в виду мужчин, — спокойно парировал Джек. — Вы-то, девчонки, и без всяких палок в штанах на такое способны. И Роза, и ты, Клэра. Проткнуть так, что мало не покажется. Своими словами, например. Девочки снова переглянулись, и на этот раз их смех стал ещё громче. — О, так ты признаешь нашу силу, Джек? — Роза лукаво прищурилась. Джек пожал плечами, на его лице появилась легкая усмешка. — Признаю. Вы очень убедительные, потому что у вас уже что-то в заднице. Клэра, довольная результатом, но ещё более довольная своим секретом, сияла. — Кстати! У меня для вас хорошие новости! — торжественно объявила она. — Я остаюсь! Отец разрешил мне остаться здесь, в Уэллсбери, до самого отъезда Фледы! Он уже уехал, его резко вызвали, что он даже попрощаться не успел. Роза... Роза расцвела в одно мгновение. Всё напряжение последних дней, вся тяжесть предстоящего замужества, все страхи, нагнанные Годой, казалось, испарились, уступив место чистой, беззаветной радости. Её глаза заблестели, на губах распустилась яркая улыбка, какой Джек не видел уже очень давно. — Ты остаешься?! — воскликнула она, и её голос был полон такой искренней радости, что Джек сам невольно улыбнулся. Не дожидаясь ответа, Роза рванула к Клэре, и с разбегу запрыгнула на неё, крепко обнимая. Клэра едва устояла под таким натиском, её ветка с грохотом упала на землю. Роза обхватила сестру ногами за талию, прижимаясь лицом к её лицу, и несколько секунд они просто смеялись и кружились в объятиях. — Это лучшее, что могло случиться! — выдохнула Роза, наконец отпуская Клэру и ставя её на землю, но продолжая крепко держать за руки. — Мы сможем провести весь месяц вместе! Это наш последний месяц, и мы сделаем его лучшим! Мы с вами устроим историю, которую запомнят на века!