Конспект по тебе

200 тысяч рублей. От «Ангела». В графе «назначение» - пусто. В груди что-то оборвалось и упало. Потом взорвалось тихим, внутренним фейерверком. Адреналин ударил в виски, заставив сердце колотиться так, как будто оно пыталось вырваться. Он уставился на цифры, не веря. Потом ткнул пальцем в экран, как будто боясь, что они исчезнут. Нет. Они были тут. Реальные. Живые. Он вскочил со стула, задев коленом стол. Боль пронзила, но он её не почувствовал. Он смотрел на экран, и по его лицу, заросшему щетиной и осунувшемуся за эти недели, поползла первая за месяц неискусственная, дикая, сумасшедшая улыбка. Потом она сползла, сменившись судорогой. Из горла вырвался странный звук - не смех, не плач, а что-то среднее, хриплое и надломленное. - Мама, - прошептал он в тишину комнаты. - Мама, ты слышишь? У нас есть шанс. Он схватил телефон, чтобы звонить в клинику, чтобы кричать врачам, что несет деньги, что можно начинать. Его пальцы дрожали, он не мог попасть на кнопки. По щеке скатилась горячая, солёная капля. Потом ещё одна. Он бежал по оживленной дороге в одном только свитере, и смотрел на телефон, где сияла сумма спасения. Весь его мир, сжавшийся до точки боли, вдруг снова раскрылся. В нем появилось будущее. Всего на один шаг вперед, всего на один курс лечения, но это было будущее. Леша выиграл время. Украл его у болезни. - Я нашел деньги! - задыхаясь и откашливаясь, он кричал в трубку, не сбавляя темп бега. - Сейчас только разменяю и прибегу, хорошо? Можете начинать лечение! - Алексей, - после непродолжительного молчания послышался серьезный голос с той стороны. - Ваша мать скончалась сегодня в 5 часов утра. Мы ничего не смогли сделать. - голос затих. - Приносим свои соболезнования. Голос в трубке что-то еще говорил. «Осложнения».,«боролись», «соболезнования». Но это были уже просто звуки, лишенные смысла, как шум прибоя в ракушке. Леша замер. Шумная улица - гул машин, шаги, голоса - резко и абсолютно стихла. Словно кто-то выдернул штекер из розетки, питавшей мир. Он стоял в центре внезапной, оглушительной пустоты. В ушах звенела своя собственная тишина. Пальцы разжались сами собой. Телефон выскользнул, повернулся в воздухе и упал на асфальт. Раздался сухой, короткий щелчок. Экран, на котором минуту назад сияли цифры его спасения, погас, покрывшись паутиной трещин. И в этот миг пошёл снег. Первые редкие, тяжелые хлопья. Одна сеединка приземлилась на темный экран телефона, другая - на тыльную сторону его окоченевшей ладони. Холодное, мокрое прикосновение, которое он не почувствовал. Деревяшкин не помнил, как добрался до дома. Был асфальт под ногами, был снег, кружащий вокруг. Действия совершались помимо его воли, телом, которое помнило маршрут. Ключ повернулся в замке. Дверь захлопнулась. Тишина квартины оглушила его сильнее, чем рёв улицы. Здесь пахло лекарствами, пылью и одиночеством. Он не зажег свет. Скинул обувь, она грузно упала на пол. Прошел по лестнице, толкнул дверь в свою комнату. И закрылся. Не просто закрыл дверь. Он закрылся. Отключился. Мир сузился до четырех стен, до серых квадратов окна, за которыми медленно падал снег. Он сел на пол, прислонившись спиной к кровати. И не двигался. Часы слились в сутки, сутки - во что-то бесформенное. Он не спал. Не ел. Иногда вставал, чтобы сходить в туалет или налить стакан воды из-под крана. Вода имела вкус ржавчины и пустоты. Он возвращался на свое место на полу. Смотрел в одну точку на стене, где отслаивались обои. Внутри была такая же выжженная, ветреная пустота, как на той улице в момент падения телефона. Иногда он сжимал кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони, оставляя красные полукруги. Боль была единственным напоминанием, что он ещё жив. Ее можно было контролировать. Она была простая и понятная. Внешняя. Она заглушала ту, внутреннюю, огромную, которую было не обнять, не понять, не пережить. Так и сидел. В тишине. В комнате, ставшей капсулой. Пока за окном шел снег, таял, снова шел. Пока мир снаружи продолжал существовать, до него не доходило ни одного настоящего звука.Только тихий гул в ушах и давящая тяжесть в груди, под которой медленно и методично хоронилось все, что было до «пяти часов утра».

***

2 дня спустя Комната по-прежнему была погружена в полумрак. Пыль висела в луче света от настольной лампы. Компьютер гудел, холодный и чужой. Леша сел перед камерой, но не стал включать ее. Сначала он просто запустил стрим,а название оставил пустым. В первые полчаса к нему зашло человек десять - самые преданные, те, кто все это время писал в чат поддержки, спрашивал, где он, как дела с мамой. «Кореш, ты жив?», «Привет, давно не виделись!», «Как мама? Начали лечить?» Он молча смотрел на эти сообщения, на чат, который медленно оживал. Глаза его были сухие, красные от бессонницы, лицо - осунувшаяся маска. Он не отвечал. Просто сидел. Рука лежала рядом с мышкой, но не прикасалась к ней. Когда зрителей набралось больше, он медленно потянулся и включил камеру. На него из студийного окна уставилось своё же отражение - постаревшее на десять лет, с потухшим взглядом. Он смотрел в объектив, но не видел ни чата, ни лиц за никами. Видел лишь ту пустую улицу. Трещину на экране телефона. Падающий снег. Он наклонился к микрофону. Голос был тихим, хриплым от долгого молчания, но не дрожал. В нем не было ничего - ни злости, ни боли, только пустота, которую теперь предстояло заполнить словами. - Всем привет, - прошептал он, и это прозвучало как похоронная молитва. - Я снова тут. Он помолчал, собираясь с мыслями. В чате затихли, почувствовав неладное. - Вы спрашиваете, как лечение, спрашиваете про маму. - Он закрыл глаза на секунду, словно ища сил там, внутри, в той самой темноте. - Вы помогали. Скидывались. Распространяли ссылку. Я это помню. Я это видел. Он открыл глаза и посмотрел прямо в камеру, и этот взгляд, казалось, прожигал экран. - Деньги пришли. Двести тысяч. Их прислали. Анонимно. «Ангел». - Он почти улыбнулся какой-то кривой, безжизненной улыбкой. - И пока я бежал с этими деньгами в больницу, пока я кричал в трубку, что всё будет хорошо, мне сказали, что она умерла за несколько часов до этого. Его голос наконец дрогнул, на краю провала, но он не заплакал. Все уже выплакано там. - Хотел сказать вам спасибо. Лично. Вот так. Я не успел. Вы все помогли, вы все сделали. А я не успел. - Он произнес это ровно, как констатацию факта, но в этой ровности была бездна отчаяния. - Все донаты будут возвращены отправителям. Он откинулся на спинку кресла, внезапно обессилевший. Говорить было невыносимо тяжело. - Я не знаю, что буду делать дальше. Не знаю, зачем я тут. Но я должен был вам сказать. Вы имели право знать. Спасибо за все. И... простите. Он не стал ничего больше добавлять. Не попрощался. Просто потянулся к мышке и выключил трансляцию. Изображение на мониторе погасло, оставив его одного в круге света от лампы, лицом к лицу с тишиной, которая теперь была наполнена не только его болью, но и шоком людей по ту сторону экрана. Однако он этого уже не слышал. Парень снова был в своей комнате, напоминающей футляр. В своей капсуле. Только теперь дверь в неё он на секунду приоткрыл, впустив внутрь весь мир, и ее снова предстряло захлопнуть.

***

Стрим оборвался. Илья Яцкевич ещё пять минут сидел, уставившись в черный экран ноутбука, в отражение собственного бледного лица. В ушах стоял тот ровный, пустой голос друга. «Я не успел. Вы все сделали, что могли». И слова, которые Леша не сказал, но которые Илья услышал: «И ты тоже ничего не мог сделать, Илюх». Он схватил телефон. Набрал номер Леши. В сотый раз. И в сотый раз - короткие гудки, обрывающиеся на полуслове. «Абонент временно недоступен». Паника, острая и ледяная, сжала горло. Он был на другом конце планеты. Между ними - океан и стена беспомощности, которую не пробить деньгами. Ему нужно было действовать. Кому-то нужно было быть там. Проверить дверь. Вышибить ее, если надо. Не дать Леше исчезнуть в этой чёрной дыре отчаяния окончательно. Он листал список контактов, и взгляд упал на единственное имя, которое он сохранил на случай крайней необходимости - «Староста, Саша Е.» Илья набрал номер. Рука дрожала. Трубку взяли не сразу. Когда взяли, послышался сонный, хрипловатый голос. - Алё? Кто? - Саш.. - голос парня сорвался в шепот. Он сглотнул, пытаясь выдавить из себя звук. - Это... Илья. Яцкевич. - Илья? Че так поздно? Ты в курсе, который час? - Я в Америке, - бессмысленно произнес Илья, и тут же по его щеке скатилась первая горячая слеза. Он даже не заметил, как начал плакать. - Прости... я не знаю, к кому еще... - Эй, стой, стой, - голос Саши в трубке сразу смягчился, сонливость исчезла. - Что случилось? Ты плачешь? - Леша... - Илья вдохнул прерывисто, пытаясь говорить сквозь ком в горле. - Его мама... умерла пару дней назад. Он только что был в эфире, он... он прощался со всеми. А я... я тут. Я не могу до него дозвониться. Телефон не работает. Он один, Саш. Он совсем один. Илья замолчал, подавляя рыдания. Он, не говоря, а умоляя, просто излагал факты, и из-за каждого слова сочилась такая беспомощная боль, что стало трудно дышать. - ... - тихо выдохнул Ермолаев в трубке. - Илья, слушай... успокойся. Дыши. Все будет хорошо. - Как может быть хорошо? - прошептал Илья, вытирая лицо. - Она умерла. А он там... я не знаю, что он делает. Я боюсь. Я так боюсь. - Знаю, - тихо сказал брюнет. Его голос стал очень спокойным, взрослым. - Я знаю, как это страшно. Слушай меня. Я... я прямо сейчас не могу. У меня бабушка, ей сегодня ночью стало плохо, она только заснула, нельзя ее одну оставлять. Илья почувствовал, как надежда угасает. Он кивнул в пустоту. - Понял... ладно... извини, что побеспокоил... - Стой, - быстро сказал Саша. - Я сам не могу,но знаю, кто сможет прибежать прямо сейчас. Дай мне пять минут. - Кто? - Илья, поверь мне. Я все устрою. Ты не один. Мы тут, мы разберемся. Обещаю. А ты перестань реветь, а? Соберись. Ты ему потом еще понадобишься, окей? - В голосе была такая неподдельная, усталая забота, что Яцкевич кивнул, снова забыв, что его не видят. - Спасибо, Саш. Правда. - Напиши мне адрес и жди. Я ему позвоню, а потом тебе отпишу. Только не реви, успокойся. Связь прервалась. Илья опустил телефон. В комнате было тихо. Но теперь эта тишина была не такой абсолютной. Теперь в ней было чье-то обещание: «Я все устрою». *** Два часа тишины. Два часа, которые Леша провел после стрима, сидя на краю кровати и глядя в стену. Руки лежали на коленях ладонями вниз, но когда он иногда менял позу, из-под растянутых манжет старого свитера на тонких запястьях проглядывали красные полоски. Он их не прятал. Ему было все равно. В дверь врезались не стуком, а тяжелыми, настойчивыми ударами. Так стучат, когда не ждут вежливости. Леша даже не вздрогнул. Он просто медленно поднял голову. Стук повторился. Ему потребовалась минута, чтобы заставить тело подчиниться. Шатен поднялся и поплелся из комнаты вниз по узкой лестнице, ведущей в прихожую старого двухэтажного дома. Каждая ступенька отдавалась пустотой в висках. - Кто? - хрипло бросил он в дверь, не глядя в глазок. - Проверка счетчиков! Открывайте! - мужской голос, молодой, но нарочито официальный. Какие нахуй счетчики, - промелькнуло где-то на задворках сознания. Но спорить не было сил. Пусть делают, что хотят. Лишь бы отстали. Он щелкнул замком, потянул дверь от себя, уже начиная движение. И замер. За порогом стоял не сантехник со стремянкой. Стоял Парадеев. В черной куртке, с сумкой через плечо, лицо напряженное, как перед дракой, рот приоткрыт в попытках отдышаться. На его щеке даже виднелся свежий царапинный след - видимо, от ветки, когда он бежал сюда. Глаза Леши неестественно широко распахнулись. Все внутри, вся апатия, мгновенно выгорела в чистом, белом адреналине отторжения. Нет. Только не он. Ни за что.