Конспект по тебе

Глаза Леши неестественно широко распахнулись. Все внутри, вся апатия, мгновенно выгорела в чистом, белом адреналине отторжения. Нет. Только не он. Ни за что. - Ты... - он не закончил. Резким, почти звериным движением он рванул дверь на себя, чтобы захлопнуть. Но не рассчитал, Саша был быстрее. Ботинок Парадеева уперся в проем, а его ладонь с силой легла на створку, не давая ей сдвинуться. - Пусти, - сквозь зубы процедил гость. В его голосе не было угрозы. Была плоская, железная решимость. - Пошел нахуй! - Леша пытался закрыть дверь всем телом, но Парадеев был тяжелее, сильнее. Они минуту боролись в молчании, только слышен был их прерывистый выдох и скрип петли. Потом Саша резко дернул дверь на себя. Деревяшкин, не ожидавший такого, потерял равновесие и отлетел в прихожую, ударившись плечом о стойку для одежды. Он тут же вскочил, готовый броситься в драку, в крик, во что угодно, лишь бы вышвырнуть этого человека. Но Саша был уже внутри. Дыша глубоко, он окинул шатена быстрым, оценивающим взглядом - осунувшееся лицо, дикие глаза, взъерошенные волосы. Парадеев вошел в квартиру, не спрашивая. Он просто был внутри, а дверь захлопнулась за его спиной с глухим стуком, который отдался в пустой прихожей, как выстрел. Леша стоял, прислонившись к стойке, и дышал часто, неровно. Адреналин от шока и ярости бил в виски, сводя все к простому животному рефлексу: выгнать. Он не думал, двинулся на Сашу с тупой силой, толкая его к выходу, пытаясь схватить за куртку, за плечи. - Вали! Вали отсюда, ублюдок! Ты слышишь?! Тот не отвечал. Он просто стоял, как скала, отклоняя эти слабые, беспорядочные толчки, не бил в ответ. Его руки ловили запястья Леши, мягко, но неумолимо отводя их в стороны. В его движениях не было агрессии, только усталое, терпеливое сдерживание. Так держат барахтающегося щенка, который не понимает, что ему делают укол. В какой-то момент шатен, отчаявшись сдвинуть его, попытался ударить. Кулак мелькнул в воздухе, но Парадеев ловко поймал его, зажав в своей ладони, и резко заломил Леше руку за спину. Тот вскрикнул - не от боли, а от бессилия, и замер, согнувшись, тяжело дыша. - Успокойся, - глухо сказал Саша прямо над его ухом. - Я здесь не для драки. Он отпустил его. Лёша отшатнулся, потирая запястье, и в этом движении рукав его свитера съехал вниз. На бледной коже, прямо перед глазами блондина, лежали свежие, аккуратные параллельные полоски. Некоторые уже подсохли, другие были розовыми и влажными. Саша замер. Все напряжение, вся сосредоточенность на сдерживании схлынули с его лица, оставив лишь молчаливый шок. Он смотрел на порезы несколько секунд, а потом, не сказав ни слова, резко развернулся и прошел на кухню, оставив парня стоять одного в прихожей. Леша, дрожа, опустился на пол. Он сидел, прижавшись спиной к стене, и смотрел в пустоту. Он слышал, как на кухне открывается холодильник, скрипучий, почти пустой, хлопают дверцы шкафов. Потом послышался шелест пакетов - не тех, что были в доме, а новых, целлофановых. Через 20 минут Саша вернулся. В одной руке у него была тарелка с дымящейся гречневой кашей, сдобренной куском масла. Пахло едой - простой, домашней. В другой руке он держал пачку сигарет Marlboro. Лешины глаза, до этого потухшие, на мгновение ожили, выхватив из пространства именно этот фиолетовый прямоугольник. Он их любил,но не курил уже который день, не в силах купить. Блондин сел на корточки перед ним, поставив тарелку на пол между ними. Он молча вытряхнул одну сигарету из пачки, поднес к носу шатена, чтобы тот уловил аромат табака, затем засунул обратно. - Смотри, - сказал он просто, помахивая пачкой. - Свежие. С того самого ларька. Леша молча смотрел на пачку, потом на тарелку, потом снова на пачку. Горло сжалось. - Я не голоден, - прохрипел он. - Это ложь, ты не ел несколько дней. - тяжело выдохнул Саша. - Но я не уйду, пока ты это не съешь. А сигареты... - он сделал вид, что прячет их в карман, - ...они твои. После тарелки. Всей тарелки. - Он не уговаривал, не взывал к разуму, а предлагал сделку. Примитивную, понятную. Как с ребенком. Сделаешь то, что нужно мне - получишь то, что хочешь ты. Леша посмотрел на масло, медленно тающее на горячей гречке. Потом на фиолетовую пачку в руке у врага. Внутри все сжималось в комок от ненависти, и от дикой, обоснованной тяги к этому конкретному вкусу табака и бумаги. Спустя полчаса жгущего молчания он медленно потянулся к тарелке. Взял ложку, которую Саша предусмотрительно положил рядом. Зачерпнул. Первый комок было трудно проглотить, тело сопротивлялось, накатил рвотный рефлекс . Но потом, медленно, механически, он начал есть. Не потому, что хотел. А потому, что это был единственный понятный путь к тому маленькому огоньку желания, который ещё теплился в пепле. Саша не смотрел на него. Он сидел напротив, опершись спиной о стену, и повернув голову в противоположную сторону, на пыльную люстру в гостиной. Он дал ему пространство. Не давил взглядом. Когда тарелка опустела, Леша поставил ее обратно на пол. Он чувствовал тяжесть в желудке, непривычную и почти болезненную. Саша, не глядя, протянул ему пачку сигарет и зажигалку. - Балкон есть? Шатен кивнул, беря заветную пачку. Пальцы слегка дрожали. - Замерзнешь, - сказал Саша, поднимаясь. - Я принесу куртку. Он не пошел за ним на балкон. Остался в гостиной, начал без спроса собирать разбросанные по полу пустые бутылки, смятые бумажки. Молча. Просто чтобы занять руки. Чтобы дать тому, кто сидел на холодном балконе и затягивался первой за долгое время желанной сигаретой, ощущение, что он не совсем один. И что его одиночество теперь, против его воли, стало тихим, упрямым и немного назойливым. Как присутствие этого большого, неловкого Парадеева, который принес еду и сигареты, и который теперь вытирал пыль с телевизора тряпкой, найденной под раковиной, потому что иначе он просто не знал, что тут делать.

***

Илья поднял трубку на первом гудке. Его голос был измотанным, но уже без истерики. - Как он? - Жив, - коротко ответил Ермолаев. - Саня говорит, тарелку разбил - пытался швырнуть в него. Это хороший знак. - Хороший?! - Злость это энергия. Пусть лучше убивает посуду, чем себя. А у тебя что с рейсами? - Отменили, блять, - Илья с силой выдохнул. - Снежные заносы здесь. Аэропорт закрыли минимум на 3 дня. Я не могу... я не могу просто сидеть тут! - Ничего не поделаешь, - сказал Саша, и его голос неожиданно смягчился. Это был не тот тон, которым он говорил с ним в школе. Это был голос человека, который сам держится из последних сил. - Звони мне. Каждый день. Рассказывай. Про что угодно. Чтобы мы знали, что ты тоже в порядке. На том конце провода наступила тишина. - Спасибо, - наконец прошептал Яцкевич. - Я... я даже не знаю, что бы делал. - Не благодари. Бабушке моей сегодня лучше, кстати. Спасибо, что спросил вчера. Они ещё 2 часа говорили не о Леше - о погоде, о дикой цене на лекарства, о том, как Илья сходит с ума в чужой стране в одиночестве. Это был странный, неуклюжий, но живой разговор. Поддержка друг друга на расстоянии стала неотъемлемой частью каждого с болью проживаемого дня.

***

Насилие не пришло. Оно растворилось в тишине, утонуло в простом человеческом жесте - протянутой тарелке с гречкой и «Marlboro» в придачу. И пока Леша сидел на заледеневшем балконе и курил под «Juliet» от Caveton, чувствуя, как холодный дым прожигает легкие, а порезы на руках ноют на морозе, Парадеев молча убирал дом. Он не спрашивал, куда что складывать. Кормил радующегося ему Чарли, протирал пыль, выносил мусор, засыпал в миску конфеты , принесенные из дома. Он был как призрак, не требующий внимания, но заполняющий собой пустоту, не давая ей снова сомкнуться над Лешиной головой. Первая ночь прошла в гнетущем молчании. Саша спал на старом диване в гостиной, завернувшись в свой пуховик. Леша - на верху, не смыкая глаз, прислушиваясь к каждому шороху в чужом присутствии. Утром Саша поставил на стол две тарелки овсянки. - Ешь. Потом пойдем. - Куда? - хрипло спросил Леша, не притрагиваясь к еде. - Гулять и.. в больницу. За документами, чтобы оформить все. Шатен просто покачал головой, отвернувшись к стене. - Леша, - голос Парадеева не повысился, но в нем появилась стальная нить. - Ты не можешь просто делать вид, что ничего не было. Ее нужно похоронить. По-человечески. Я буду рядом. - Он сказал это не как просьбу, а как констатацию. Как будто его присутствие здесь стало неопровержимым законом природы. Леша не пошел. Слова, как нож, вонзились в самое больное место - в ту гниющую, неоформленную реальность, которую он пытался игнорировать. «Похоронить. По-человечески». Звучало так чудовищно. Он не смог. Его ноги, будто налитые свинцом, отказались нести его к выходу. Вместо этого он повернулся, медленно поднялся по лестнице в свою комнату и закрыл дверь, щелкнул ключом. Звук был тихим и окончательным, как щелчок затвора. За дверью воцарилась тишина. Не мирная, а густая, напряженная, полная невысказанного. Саша не ломал дверь. Он не кричал и не уговаривал. Он просто оставался на своем посту. Проходя мимо десять, двадцать, тридцать раз, то на кухню за чаем, то в ванную, то просто без цели, он каждый раз на секунду замирал, прислушиваясь. Не к звукам плача или разрушения, а к самому дыханию пространства за той деревянной преградой. К тихому шороху одежды, к скрипу пружин матраца, к глухому стуку лба о колени - любым доказательствам, что там, внутри, еще теплится жизнь, пусть и сжавшаяся в комок боли. Он ловил эти звуки, как якоря, и они держали его самого от беспомощности. Молчаливое присутствие снаружи было такой же дверью, распахнутой в ожидании, тяжелой, неподвижной, но не запертой. Он оставался рядом, не ходил в школу, старался не покидать дом, даже если эта забота растянется на годы.

***

Третья ночь была самой тихой. Тишина гудела в ушах. Леша лежал на кровати и смотрел в потолок. Мысли не шли. Была только одна - острое, чистое лезвие из станка «Gillette», которое он вынул и спрятал под подушку. Оно лежало там, холодное и плоское, как обещание. Он встал. Потом, босиком, прошел в ванную, предварительно проверив, что блондин спит, и закрылся. Включил свет. Посмотрел в зеркало. Чужое лицо. Чужие глаза. Чужие руки с красными дорожками. Лезвие блеснуло в свете лампы. Он приставил его к внутренней стороне левого предплечья, там, где синие вены просвечивали сквозь тонкую кожу. Давление. Острая, яркая боль. Кровь выступила немедленно, темная и густая. Он повел лезвием вниз. Это было не страшно. Это было облегчение. Наконец чувствовать что-то настоящее, простое и физическое. Дверь в ванную с грохотом распахнулась. Саша Парадеев стоял на пороге, в одной футболке и спортивных штанах, волосы взъерошены от сна, рядом вилял хвостом пес, видимо, подавший сигнал о беде. Его глаза, обычно спокойные, дико метнулись от лица Леши к его руке, к лезвию, к крови, стекающей в раковину. - Прекрати. - голос прозвучал хрипло, будто не его. Леша вздрогнул, встретив его взгляд в зеркале. В его глазах не было страха. Была пустота, а в ней - стальная решимость. - Уйди, или я сделаю это прямо сейчас. - Он не угрожал, а констатировал. Саша шагнул вперед. Деревяшкин резко развернулся, занося лезвие уже к другой руке, к запястью - теперь уже не для боли, а для конца. Это был не суицид. Это было яростное уничтожение доказательства собственного существования. Саша не думал. Он рванулся вперед, ловя Лешину вооруженную руку. Лезвие прочертило в воздухе дугу. Деревяшкин дико вырывался, его свободная рука молотила по парню напротив, по лицу, по шее. Они сцепились в немой, страшной борьбе. Леша рычал, пытался ударить головой. Он был силен отчаянием. Саша был сильнее упрямством. В какой-то момент Леша, отчаянно дернувшись, рванул рукой с лезвием на себя. Лезвие, скользнув по его запястью, чиркнуло по Сашиной щеке. Резкая, жгучая боль. Теплая струйка крови тут же потекла по его скуле, капнула на футболку. Парадеев поморщился, но только сильнее впился пальцами в Лешино запястье, выбивая наконец лезвие. Оно звякнуло о кафель и улетело под ванну. - Все, - хрипло выдохнул Саша. - наигрался? Но Леша не сдавался. Он бился, захлебываясь, пытаясь вырваться, выкатить себя из этого кошмара. Саша, стиснув зубы, повалил его на пол, прижав сверху, пытаясь обездвижить в своих объятиях. Виновник выл под ним, это были не слова, а животный, горловой звук отчаяния. Он бился, его кулаки стучали по Сашиной спине, ноги дрыгались. - ДАЙ МНЕ УМЕРЕТЬ! ОТПУСТИ! Я НЕ ХОЧУ! Я НЕ МОГУ БОЛЬШЕ! - его крик разорвал тишину квартиры, полный такой первобытной боли, что у Саши в глазах потемнело. И вдруг, посреди этого хаоса, Леша сломался. Не физически. Изнутри. Все сопротивление вытекло разом. Он обмяк и зарыдал. Не тихо, а навзрыд, с душераздирающими, надрывными всхлипами, от которых содрогнулся воздух. Это были рыдания того, кто дошел до самого дна и нашел там только ледяную пустоту. Саша не отпускал. Он просто ослабил хватку, но продолжал держать. Он сел с ним, прижал к себе, обхватив руками, игнорируя кровь на своей щеке и на Лешиной руке. Он просто держал. Крепко. Как якорь, пока бедный шатен трясся в его объятиях, захлебываясь слезами, прижимаясь мокрым лицом к его плечу. - Тише, - шептал Саша ему в волосы, сам едва сдерживая дрожь в голосе. - Все, Лех. Все. Плачь. Плачь, сколько надо. Я тут. Я никуда. Я держу. Он повторял это, как мантру, бессвязно, гладя его по взмокшим волосам. Он держал своего школьного врага, парня, с которым когда-то делил ненависть, и чувствовал, как та самая ненависть растворяется в чем-то огромном и невыносимо горьком. В сострадании, которое болело сильнее, чем порез на щеке. Рыдания постепенно стихли, сменившись прерывистыми всхлипами. Леша лежал, обмякший, опустошенный, теплый и тяжелый в его руках. Только тогда Саша осторожно высвободился, чтобы осмотреть раны на его руках. Глубокие, но, слава богу, поперечные, не вдоль. Он схватил полотенце, нажал. - Едем к отцу. Он зашьет. Леша, с трясущейся нижней губой, только покачал головой. В его потухших глазах читался такой животный ужас при мысли о больнице, о чужих людях, что Саша вздохнул. - Ладно, не поедем. Сделаем сами. Он помог Леше подняться, довел до дивана в гостиной. Принес свою сумку, где, как выяснилось, с первого дня лежала маленькая дорожная аптечка. Он молча обработал раны парня антисептиком, тот зашипел, но не дернулся, наложил шовный пластырь, туго забинтовал, принес таблетки и дал запить. Потом повернулся к нему и ткнул пальцем в свою щеку. - А теперь мою. У тебя когти, как у дикого кота. Леша тупо смотрел на кровь на его лице, словно только сейчас осознав, что это он ее сделал. В его глазах мелькнуло что-то вроде ужаса. Саша протер свою щеку спиртовой салфеткой, залепил пластырем. Две раны. Одна - крик о помощи. Другая - помощь . - Спи, - сказал Саша, накрывая того пледом и ставя рядом ночник в виде зайчика. - Я посижу тут. Он не ушел. Он сел на пол рядом с диваном, прислонившись к нему спиной. Через какое-то время услышал, как дыхание сзади выравнивается, становится глубоким, тяжелым - сном полного опустошения. Только тогда Саша позволил себе закрыть глаза. Он не лег. Он так и сидел, стражем у дивана, пока за окном ночь медленно начала сереть.