Конспект по тебе

Утро было серым и плотным, как вата. Снег перестал идти еще ночью, оставив город в глухой, придавленной тишине, которая давила на уши и проникала под кожу вместе с холодом. Леша проснулся от того, что не мог дышать. Несколько секунд лежал, глядя в потолок, пытаясь вспомнить, что сегодня случится. А потом память ударила наотмашь, без подготовки. Сегодня. Он сел на диване, сжимая край пледа так сильно, что побелели костяшки. В груди образовалась огромная, пульсирующая пустота, которая не давала вздохнуть полной грудью. Она была не горячей и не холодной - никакой. Просто дыра на месте всего, что было раньше. На кухне уже шуршал пакетами Саша. За эти дни шатен научился различать все его бытовые звуки: как он открывает холодильник - решительно, рывком, как ставит чайник - аккуратно, почти без стука, как двигает стулья - всегда слишком громко, будто извиняясь за свое присутствие. Этот звуковой фон стал почти привычным, почти необходимым. Леша прошел на кухню босиком, не чувствуя холода от пола. Парадеев стоял у стола, на котором лежал большой черный пакет из химчистки. Он разворачивал его аккуратно, бережно, как будто внутри было что-то хрупкое. - Костюм, - сказал он, не оборачиваясь. - Взял напрокат. Твой размер, я угадал? Леша подошел ближе. Из пакета выглянула темная ткань, почти синяя в утреннем свете. Идеально выглаженная, чужая, не его. - Я не могу, - выдохнул Леня. Саша обернулся. На нем уже был его собственный костюм - строгий, черный, с иголочки. В этом одеянии он казался старше, почти взрослым. Только пластырь на щеке возвращал его обратно в реальность. - Можешь, - сказал блондин. Голос его был ровным, без давления. - Просто надень. Как обычную одежду, как броню. Он протянул Леше пакет. Их пальцы не соприкоснулись, но расстояние между ними сократилось до миллиметра, до вздоха. Деревяшкин ушел наверх переодеваться. В своей комнате он смотрел на разложенные на кровати пиджак, брюки, белую рубашку - все такое чистое, нетронутое, предназначенное для самого страшного дня в жизни. Пальцы дрожали, когда он застегивал пуговицы. Одна не попала в прорезь, пришлось переделывать. Галстук он даже не пытался завязать - просто повесил на шею, как петлю. В зеркале напротив стоял чужой человек. Бледный, осунувшийся, с провалившимися глазами и трясущимися руками. В этом костюме он казался призраком самого себя, мальчиком, который играет во взрослого на собственных похоронах. Саша поднялся через десять минут. Постучал впервые за все время и вошел, не дожидаясь ответа. Увидел Лешу, стоящего перед зеркалом с беспомощно болтающимся галстуком, и его лицо дрогнуло. Всего на секунду, на неуловимую тень эмоции. - Дай сюда, - тихо сказал он, подходя ближе. Леша замер. Саша стоял вплотную, почти касаясь грудью его спины, и его пальцы - уверенные, теплые, совершенно спокойные - взялись за концы галстука. Парень чувствовал его дыхание на своей шее, слышал тихий шелест ткани, видел в зеркале их отражения - две темные фигуры, сросшиеся в одну. - Первым делом длинный конец на короткий, - негромко проговорил Саша, завязывая узел. - Потом просовываешь, затягиваешь. Смотришь, чтобы ровно было. Леша смотрел, но не на узел - на руки Саши. На шрамы на его костяшках, на тонкую белую полоску от лезвия на указательном пальце. Эти руки держали его в ванной. Эти руки варили ему кофе. Эти руки отдали все свои деньги. - Готово, - кинул блондин, отступая на шаг. - Идем.

***

В такси Леша не мог сидеть спокойно. Он то сжимал пальцы в кулаки, то разжимал, то теребил край пиджака, то проводил по запотевшему стеклу, оставляя на нем прозрачные дорожки. Его колено мелко, неостановимо дрожало. Саша молча сидел спереди, изредка поглядывая на него в зеркало заднего вида. Он ничего не говорил - утешения кончились, да тот их и не принял бы. Вместо слов он просто включил печку на полную, чтобы в салоне стало невыносимо жарко, и Леша хотя бы перестал трястись от холода. Кладбище встретило их мокрым, тяжелым снегом, который начал падать снова, крупными хлопьями, лениво и неотвратимо. Гроб ртутного цвета был закрыт. Леша смотрел на полированную крышку и не мог поверить, что там, внутри - мама. Ее лицо, руки, платье, единственное, которое она так любила. Это было невозможно, немыслимо, неправильно. Людей было мало. Соседка тетя Галя с дома напротив, пришедшая скорее из чувства долга, чем от горя. Две женщины с маминой бывшей работы, которых Леша помнил смутно. И Парадеев. Высокий, прямой, в своем строгом черном костюме, стоящий чуть позади и справа - на случай, если шатен упадет. Леша почти не слышал слов священника. Они проходили сквозь него, как ветер сквозь крону дерева, не задерживаясь. Он смотрел на гроб, на снег, тающий на полированной крышке, на руки матери - уже не видимые, но все еще ощущаемые где-то под ребрами. В какой-то момент его дыхание сбилось, грудную клетку сдавило так сильно, что он не мог ни вздохнуть, ни выдохнуть. Воздух закончился, мир сузился до черной точки перед глазами, и он бы упал - обязательно бы упал, в обморок или в себя, если бы не теплая, сильная ладонь, накрывшая его ладонь своей. Саша взял его за руку. Не спросив, не предупредив. Просто вплел свои пальцы в лешины и сжал - крепко, до боли, до ощущения, что кто-то держит тебя в этой жизни, не дает сорваться в глухую пустоту. Ладонь была сухой и горячей, несмотря на мороз. Шатен не обернулся, не посмотрел на него. Он просто сжал ответно - так сильно, что, наверное, оставил синяки на сашиной руке. И стоял так, пока последняя горсть мерзлой земли не стукнула о крышку гроба.

***

После кладбища была поминальная речь в пустом домп, которую взяла на себя тетя Галя. Были холодные блины, которые никто не ел, и горячий чай, обжигающий губы. Были соболезнования, которые Леша принимал молча, кивая в такт словам, не слыша их. Было чувство полной, абсолютной нереальности происходящего. Саша убирал со стола, мыл посуду, отвечал на вопросы соседей за Лешу. Он двигался по кухне уверенно, как будто делал это сотни раз, и его присутствие было настолько естественным, что никто не спрашивал, кто он и почему здесь. Просто еще одна тень в этом доме скорби. Когда последний гость ушел, в стенах дома воцарилась ватная, плотная тишина. Саша снял пиджак, повесил его на спинку стула и долго смотрел на Лешу, сидящего на диване с чашкой остывшего кофе в руках. - Я пойду, - наконец сказал он. Голос его был тихим, почти виноватым. - Домой. Леша кивнул. Он не мог говорить - горло сдавило спазмом, и любое слово могло разбить его на осколки. Он смотрел, как Саша надевает куртку поверх белой рубашки, как поправляет шарф, как задерживается у двери на секунду, будто ждет чего-то. - Ты... - начал Саша и замолчал. Потом просто кивнул своим мыслям. - Завтра в школу. Я зайду утром, если хочешь. Леша молча кивнул, отвернувшись. Дверь закрылась. Щелкнул замок. И тишина стала абсолютной, всепоглощающей, окончательной. Деревяшкин просидел на диване до самой темноты, глядя на остывший кофе. Он не плакал. Слезы кончились, вытекли до дна в ванной, пока Саша держал его и шептал что-то бессвязное. Сейчас внутри была только пустота. И в этой пустоте, как далекий, едва уловимый сигнал, еще теплилось воспоминание о чужой ладони, сжимающей его пальцы.

***

Утро следующего дня было другим. Свет просачивался сквозь шторы мягче, будто извиняясь за вчерашнюю жестокость. Леша открыл глаза и несколько секунд просто лежал, прислушиваясь к себе. Боль никуда не делась - она сидела глубоко под ребрами, тупая и привычная, как старый зубной нерв. Но сегодня к ней примешивалось что-то еще. Тревога. Школа. Люди. Вопросы. Он оделся механически, почти не глядя в зеркало. Школьная форма висела на плечиках в шкафу, пахнущая маминым кондиционером для белья. Леша на секунду прижал ее к лицу, вдыхая этот запах, а потом резко отстранился - больно. Форма так и осталась висеть на треснутых плечиках, как и всегда. Парень предпочитал комфорт, а не вид, потому оделся в теплый мешковатый свитер и потертые джинсы. Завтракать не хотелось.Он налил себе воды из-под крана, выпил залпом, не чувствуя вкуса. Проверил рюкзак - тетради, учебники, погрызанные ручки, наушники, сигареты. Вышел за ворота, втянул голову в плечи, готовясь к холоду и к пустоте внутри, которую ничем не заполнить. И замер. На скамейке у забора, прямо напротив, сидел Саша Парадеев. Он был в своей обычной черной куртке, капюшон наброшен на голову, но не затянут - видно лицо. В пальцах догорала сигарета, дым тянулся вверх тонкой, призрачной ниткой. Саша сидел расслабленно, откинувшись на спинку скамейки, но когда дверь хлопнула, он мгновенно повернул голову - и их взгляды встретились. Деревяшкин не ожидал. Совсем. После вчерашнего, после «я зайду в семь», он думал - ну, встретятся у школы, может, по дороге. Но чтобы вот так - сидеть на скамейке в такую рань, на морозе, и ждать... От этого что-то дрогнуло в груди. Что-то теплое и болезненное одновременно. Саша, заметив его замешательство, коротко усмехнулся и бросил окурок в сугроб. - Долго спишь, принцесса - сказал он, поднимаясь. Голос его был хриплым с утра, но в нем не было раздражения. Скорее какая-то усталая насмешка над самим собой. - Замерз уже тебя ждать. - Ты... - парень запнулся, не зная, что спросить. - Ты давно здесь? - Полчаса, - блондин пожал плечами, будто это было в порядке вещей. - Курить много пришлось, теперь легкие черные, наверное. Он сделал шаг навстречу, и Леша вдруг заметил, что на Саше нет перчаток. Руки, голые, красные от холода, он прятал в карманах, но когда потянулся поправить лямку рюкзака, мелькнули побелевшие костяшки. - Идем? А то опоздаем. Они пошли по заснеженному тротуару. Сначала молча, просто ставя ногу в ногу, синхронно хрустя ледяной коркой. Леша краем глаза видел чужой профиль, его замерзшие уши без шапки и этот дурацкий пластырь, который он так и не снял, хотя рана уже затянулась. - Ты без шапки, - заметил Леша. - Ты тоже. - Я в капюшоне. - А я закаленный. - фыркнул Саша. Шатен не выдержал и хмыкнул. Коротко, почти беззвучно. Но Саша услышал - и на его лице мелькнуло что-то вроде удовлетворения. Они шли дальше, уже не молча, но и не разговаривая - так, перекидываясь короткими фразами ни о чем. О том, что снег опять обещали, что контрольная по математике будет адской, что Ермолаев, наверное, уже стоит у входа с графиком дежурств. Обычные, пустые слова, которые вдруг стали важными. Потому что они заполняли тишину. Потому что рядом был кто-то, кто дышал в такт. Леша переступил порог школы и на секунду зажмурился - внутри было шумно, светло и слишком людно после недель затворничества. Гул голосов ударил по ушам, замелькали чужие лица, и он инстинктивно вжал голову в плечи, чувствуя, как привычная тревога сжимает грудную клетку. Школьник, вновь кинутый в это общество, чувствовал себя музейным экспонатом - каждый взгляд, брошенный в их сторону, казался тяжелее свинца. Смотрите, Деревяшкин пришел. А это кто с ним? Парадеев? Они теперь вместе ходят? Он вжал голову в плечи и ускорил шаг. Парадеев ушел левее - к Ермолаеву, который не стал подходить сам. Послышались хлопок братского рукопожатия и басистый голос брюнета. Деревяшкин же поспешил на второй этаж - там тише. - Леха. Голос разрезал шум, как нож. Такой знакомый, такой родной, такой невозможный здесь и сейчас. Он резко обернулся. В трех шагах от него, прямо посреди школьного коридора, стоял Илья Яцкевич. Время остановилось. Леша смотрел на него и не верил своим глазам. Илья был здесь. Не на экране телефона, не за тысячи километров в Америке, а здесь, в этой дурацкой школе, в этом заснеженном декабре. Похудевший, с темными кругами под глазами, в той самой старой толстовке, которую носил еще год назад - но живой. Настоящий. - Ты... - голос Леши сорвался, превратившись в хриплый шепот. Илья не дал ему договорить. Он просто шагнул вперед и обхватил друга руками так крепко, что у того перехватило дыхание, тот вцепился в него в ответ - в его куртку, в его плечи, в эту осязаемую, твердую реальность человека, которого он не надеялся увидеть так скоро. - Боже, Леха, - голос Ильи дрожал, утыкаясь куда-то ему в плечо. - Я так рвался... билеты эти... не мог больше там сидеть. Прости, что так долго. Прости. Тот молчал. Он просто стоял, вжавшись лицом в родное плечо, и чувствовал, как внутри, под всей этой коркой льда и боли, что-то трещит и плавится. Слезы подступили к горлу, обожгли глаза, но он сдержал их - только стиснул зубы и зажмурился крепче. - Я думал, ты только через месяц, - прошептал он наконец. - Говорили, рейсов нет... - Плевать я хотел на рейсы, - глухо ответил Илья, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо. Его глаза лихорадочно ощупывали Леню - осунувшиеся щеки, черные круги, затравленный взгляд. - Я с ума сходил. Мы с Ермолаевым... впрочем неважно. Ты как? Леша сглотнул. Хотел сказать «нормально», но язык не повернулся. Илья смотрел на него с такой отчаянной, болезненной тревогой, что врать было бы кощунством. - Бывало лучше, - выдавил он кривую усмешку. - Но теперь... теперь попроще. Илья замер на секунду, потом отстранился и посмотрел на него совсем другими глазами - с той самой болью, которую Леша так боялся увидеть. - И чуть не рехнулся там, в этой своей Америке. - он мотнул головой. - Ладно, потом расскажу. Главное, что я здесь и больше никуда не денусь. Понял? Деревяшкин кивнул, не в силах говорить. В груди разрасталось что-то горячее и огромное, распирающее ребра. Он прилетел. Ради меня. Мимо них шмыгали одноклассники, бросая любопытные взгляды, но Леше было плевать. Пусть смотрят. Пусть видят, у него есть друг. Самый лучший, самый верный, самый невозможный друг, который примчался через океан, потому что не мог иначе. Их соперники уже поднялись по лестнице и вошли в коридор. Ермолаев встал в стороне, опершись плечом о стену. Он смотрел на них - на Илью, обнимающего Лешу, и его лицо было непроницаемым. Только пальцы, нервно сжимающие планшет, выдавали напряжение и какое-то недовольство происходящим. Парадеев на ходу молча кивнул Яцкевичу: ты вовремя. - Пошли уже, - Илья хлопнул его по плечу, улыбаясь той самой кривой улыбкой, по которой Леша скучал больше всего. - А то опоздаем, и Добрынина нас с говном съест. А у меня, между прочим, долги по английскому, представь себе. - Ты в Штатах жил две недели и не выучил английский? - шатен не выдержал и пошутил, впервые за долгое время. Они пошли по коридору, плечом к плечу, как раньше. И пусть внутри у Леши все еще черная дыра, пусть мама никогда не вернется, а контрольные висели громовой тучей - сейчас, в эту секунду, ему было чуточку легче. Потому что рядом шел Илья. А значит, все будет. Ну, или почти все.