Прах морали

      — Ну, что я могу вам сообщить, Елизавета… — Женщина в халате да с папкой в руке грозно оглядывает фигуру перед собой. Стройная, даже худая… нет, истощённая девушка. На тонкой шее красуется бывший когда-то золотым крест, сейчас необратимо почерневший под гнётом коррозии. Возможно, не только он.       Глаза напротив цепкие, будто когти хищника, смотрят на неё изучающе. В них, как на поверхности болота, отражается ухмылка.       — Вам бы, Елизавета, по-хорошему, в лечебницу, а ещё лучше сначала в церковь сходить. На колени встать да помолиться. — Блондинка с кудрями, тяжело спадающими на плечи, да с дорогими часиками на руке склоняется чуть ниже. Ожидает ответа. Всё та же довольная гримаса на её физиономии, приклеенная, словно вторая кожа. — Вижу я, что душа ваша грешная, оттого кошмары и другие недуги — ваши частые гости.       Лиза лишь молчит, губ даже не размыкая. Что значит в психбольницу? Кошмары ведь по сущим мелочам, а у кого их нет? Как, должно быть, счастлив тот, кто ни разу не вкусил ночного страха от беспомощности перед игрой разума! Она ногтями слегка царапает ладони. Не хочется думать, что в психушку отправят. Ну, не настолько же она конченная. Обычно там эти, как их там… шизофреники. У которых галлюцинации какие-то… Она не особо в этом разбирается, может быть, это даже и к лучшему. Так легче.       — Я повторяю, — уже более грозно твердит, даже настаивает медсестра. — Вам нужно в лечебницу, нездоровится вам. Я душа чистая, молюсь, а оттого Бог со мной повсюду. Чувствую я грешниц. Вот и наказал Он тебя муками. — Она кладёт ручку на стол словно механическим движением. — Вот что. Пока будут заполняться все документы, сходите-ка в церковь. Обретите покой да в дур… лечебницу отправляйтесь.       Женщина поправляет себя непринуждённо, пока Лиза снова не может вымолвить ни слова. Место страшное, совсем не её. Что церковь, что дурка. Молиться она не умеет и не умела никогда. А зачем? Бога нет, не было и не будет. А вот то, что ей светит, это белые стены, потолки да запах резиновых перчаток и антисептика, а если повезёт с соседом по палате, то и запах дерьма с мочой обеспечен. Там же все ебанутые.       — Но… я не хочу, — она со всё нарастающим отчаянием смотрит на значок, что держится на халате. Анастасия Каменова. — Анастасия, я же, ну… — Даже двух слов связать не может, будто язык заплели в узел да в гипноз окунули для пущего эффекта. Становится страшно.       — Елизавета… Попрошу подписать эти бумаги. Добровольно, — Настасья последнее слово специально подчёркивает, закрепляя взглядом исподлобья, что не потерпит ни малейших возражений. И хочется соскочить с этого блядского стула и выбежать из кабинета.       Вот только ручка почему-то не поддаётся.       — Что?.. — только и слетает с губ тихое и обречённое, заставляя врачиху оскалиться, обнажая ряд белых зубов с проблеском одного золотого. Он уж точно получше, чем крест Лизы. — Анастасия? — она оглядывается назад, а та уже почти за спиной, в руке держа шприц.       — Иди сюда, деточка.       Чёрт. Лёгкий укол в шею, и тощее тело безвольно оседает на пол. Чувство такое странное… Да и чай, что так любезно предложила Каменова, был таким же…       Медсестра открывает дверь наружу, за которой стоят два мужика. Высокие, крепкие. Со взглядами, как у диких собак.       — Сами знаете, куда её, — Анастасия отдаёт одному документы, а второму на ухо шепчет, искривляя губы довольной улыбкой, — по взгляду вижу, что она грешница. Смотри, не измарайся.       — Не переживай, Настюшенька, мы с ней аккуратно будем, нежно, — но во взгляде ни капли нежности, когда он подмигивает и ощупывает взглядом Лизу, покоящуюся уже на плече у второго. Дверь закрывается.       — Худенькая такая, потрогай, — и второй ощупывает её торчащие ключицы, после чего слегка залезает под майку, шершавыми пальцами узоры выводя. — Её бы откормить, о скалы же ведь нельзя биться. — Говорят прямо как про свинью, которую кормят только ради мяса. —Сначала измараемся или всё-таки к Геннадию отправим? На машине недолго, — улыбается и ждёт, сука.       — Ну, пока один за рулём, второй… — он не успевает закончить фразу, как перед ними встаёт другая медсестра, которая тоже в этом пиздеце, по-другому не назовёшь, как-то замешана.       — Вы, черти… Говорите тише. Нам не нужны лишние вопросы и чужие взгляды. Как будто первый раз это делаете, — миниатюрная девушка одаривает их злым взглядом голубых глаз.       — Не злись, Кать, мы аккуратно, — строго, будто намекая той не лезть не в своё дело, отвечает первый.       Она молча уходит, направляясь, кажется, к Каменовой. Стук.       — Входите, — брюнетка заходит, прикрыв за собой дверь. Бегло оглядывает знакомую картину на стене. Серп и молот на фоне красного цвета.       — Что такое, Катенька? — вежливо, как к дочке, обращается Каменова.       — Я вижу, вы новую пациентку нашли, — она улыбается одними губами. — Худая такая, ей бы покушать. Не вытерпит же всего, — Катя садится на стул, по привычке подобрав руками подол халата.       — А ты, деточка, откуда такой доброте душевной научилась-то? Может, стоит вернуться на предыдущий пост? Не медсестрой работать, а шалавой.       Настя закуривает, а брюнетка только смотрит на неё. Страшно. Страшно от того, что ожидать от старухи можно всё что угодно.       — Или не нравится? Может, хочешь вернуться в ту дурку? — она приближается, взгляд хищника остановив на Кате. — Днём наблюдать за всем, а вечером подрабатывать телом. А что? Красивая, молодая, стройная. Я-то долг свой перед Геннадием уже выполнила. Сколько мне лет уже, не гожусь. Его я знаю, и такие, как та девчонка, будут в самый раз.       Настасья подходит к ней совсем впритык.       — Так что, если не знаешь, лучше закрой рот. Доброту свою можешь ногами раздвинутыми показать, шлюха, — заканчивает она и, выходя из кабинета, специально плечом Катю задевает. Та в лёгком ступоре: сказала всего пару слов, а поток дерьма полился сразу, да с какой заботой. Давай, доченька, кушай больше, блять.       Катя выходит из кабинета, закрывая дверь и наблюдая за уходящей фигурой Насти. Вот сука старая. Хотя законы здесь такие. Сколько уже эта система работает? Да Катя тогда ещё на свет белый не родилась. Даже мать её, наверное, не существовала тогда. Перечить Каменовой — себе жизнь укорачивать. Эта карга найдет способ, как испоганить жизнь кому угодно.       — Давай, клади её в машину, отвезём. Лучше, правда, сначала к Геннадию сводить, не хочу грех на душе таскать. — Он кладёт тело в машину, закрывая багажник.       — А я бы сейчас повеселился, — второй смотрит назад, замечая, как Лизин крестик очутился прямо под майкой. — Ты только посмотри на неё…       Противным, нет, мерзким голосом говорит тот, что садится сзади. Он высокий, крепкий, практически ничем не отличается от первого. — Кожа да кости, — он снова залезает под майку, на этот раз более смело и дерзко. Грязные и большие руки ощупывают хрупкое тело.       — Ну как? — спрашивает Артур, усаживаясь за руль.       — Я, конечно, Геннадия давно знаю, но не думал, что к себе в пациентки он возьмёт истощённую девственницу. Хотя по поводу второго я не уверен, но Гена всяко разберётся.       — Ну слушай, девка молодая, красивая даже, только волосы короткие… но насрать. — Оценивают, как какую-то игрушку. Куклу для утех. — Главное, чтоб Гене нравилось, — тот заводит машину, выезжая на нужную дорогу. По чёрному входу с Лизой на плече они вышли из больницы, теперь надо довезти в другую больницу. Особенную. Правильную.       — Артур, сколько ещё ехать? — Тот всё-таки последовал примеру товарища, лучше пусть сначала она от грязи очистится, чтоб не мараться, а потом уже преступят. А то Бог всё видит.       — Минут пять-десять, но пробок нет, так что, возможно, быстрее будем. Проверь, кстати, она спит? — Тот на неё глаза оборачивает, проверяет. Спит. Ничего не чувствуя, не замечая. И, как говорилось, спустя определённое время показалось большое здание. Просто обычное здание. Скорее всего, раньше это было чем-то другим, сейчас же это правильная больница.       Геннадий уже стоял у входа, гостей добродушно принимая, и главное, улыбался так, будто нежданно заполучил бриллиант.       — Приветствую вас, подчинённые мои. Вижу, привезли то, чего я так долго жаждал, — хриплый и монотонный голос работал, как гипноз. Тёмные волосы, до плеч доходящие, хищные глаза. Губы сухие, слепленные в одну тонкую линию, брови густые, вечно хмурые. Охотник.       Двое перед ним слегка склонились, опуская голову и молча смотря себе под ноги.       — Вытащите её из машины, — Геннадий смотрит на них, по плечу хлопает и разрешает голову поднять да очами грешными на святой лик взглянуть.       Они двигаются к машине послушно, не делая лишних движений. Тело уже лежит на плече, Геннадий осматривает его, словно еду перед трапезой.       — Не думал, что она настолько тощая. Давайте ей больше еды.       Приказывает, подчиняет одной интонацией. Дверь отворяется, роняя просвет на спящее тело Лизы. Коридор, ступеньки, охранник. Всё, как в обычной больнице, но… Чувствуется что-то не то. Давящая атмосфера, угрюмые взгляды медсестёр, облачённых в белые халаты, а энергетика всё равно темнее ночи. Святая троица идёт, поднимаясь по ступеням. У одного из них на плече Лиза. Приближаются к палате, там как раз недавно место освободилось.

***

      — Пожалуйста, прошу… Не надо, — ремни крепко затягиваются на ногах, руках, талии, голове.       — Молчи, — голос, как ушат ледяной воды. Страшный, опасный, угрожающий. — Будь послушным, молчи, не то господь Бог тебя накажет, в ад попадёшь. Хотя… другое тебе и не светит, — после этих слов Геннадий берёт в руку шприц, где сквозь заляпанный пластик просвечивает странная жидкость. Выщупывает вену на руке, и тонкая игла протыкает кожу, проталкивая яд по крови.       — Спи, грешник… — Геннадий усмехается. Невелика потеря, да это и потерей-то назвать сложно. Просто букашка, совершенно обычная. А тело на койке успокаивается, уже не двигаясь, с каждой секундой всё больше покрываясь мертвенным холодом.       Геннадий выходит и на солнце любуется.       — Скормите его пациентам, в этом месяце с деньгами туго… — негромко говорит, дабы нужные подопечные услышали. В тот день на ужин было до жути странное мясо, да и много палат освободилось, всё по неаккуратности придурка, якобы святого. Нельзя есть ядовитое мясо.

***

      — Кладите её в эту палату. Затем принесите ведро да стакан с водой. — Дьявол в облике ангела уходит.       Лизу, как шавку, пренебрежительно кидают на койку. Она всё ещё глубоко в царстве Морфея, не проснувшись даже тогда, когда нужные вещи уже стояли рядом с ней. Шли минуты, часы… Насколько же конская доза снотворного была в шприце? В чае? Исхудавшее тело спит и спит, а Геннадия это уже начинает выводить из себя. Он успел сделать все свои дела.       Документы вместо Лизы подписал, подопечным раздал указания, трупы убрал. А эта разгильдяйка всё ещё дрыхнет. Резкий удар ботинка по решётке. Громкий звук всё-таки вынуждает Лизу проснуться. Она открывает глаза, карие и тёмные, но чище душ большинства людей тут. Недопонимание по дыханию бьёт, оно учащается, веки то смыкаются, то расходятся. А его улыбка всё шире и шире, глаза всё голоднее и голоднее…       — Просыпайся, Елизонька.       Услышав незнакомый голос, она испуганными глазами палату осматривает. Ничего не помнит, но с каждым моментом, с каждой секундой, пусть отрывками, но картинки всё же впиваются в мозг. Поход к психиатру. Чай. Шприц. А дальше?.. А дальше белые потолки, белые стены. И с соседом всё-таки не повезло. Дерьмом несёт.       — Где я?.. — И голос не свой будто, до боли хриплый. Горло из-за страха сжалось, больно говорить.       — Ты находишься в нашей больнице, дитя. Настя сразу душу твою грешную заметила, — Геннадий подходит ближе, издевательская улыбка с лица его никак не сходит. — Ты будешь лечиться, молиться, слушаться.       От этих слов у Лизы глаза на лоб поднимаются. Что, блять? Быть покорной, слушаться? Да кто он вообще такой, нахуй?       — Вы, блять, кто такой, чтобы похищать и нести какую-то несуразицу?..       И всё же, несмотря на страх и опасность, язык свой она не прикусывает, как есть глаголит. А Геннадий стоит, будто бы удивлённо её оглядывая.       — Тебе, дитя грешное, не стыдно сквернословить? — И голос вроде спокойный, но угроза, нарастающая в глазах, чувствуется всем телом. — Тебе, дьяволица, советую в этом месте язык за зубами держать. Видите ли, условия для выживания здесь совсем другие…       Лиза хватается за крестик. Она сама не понимает, зачем он на шее висит, цвет потерял, ценность тоже, так как в Бога она давно не верит. Наверное, от безысходности. Как та самая соломинка посреди бескрайнего океана.       Очи по помещению бегают да спасения ищут, но единственное, что она замечает, бьёт под дых, сминая все внутренности в рвотном позыве. Что это?.. И спустя секунду, выделенную мозгом на осознание, она поворачивает голову в другую сторону. В палате напротив, за решеткой, лежал труп, прямо у края. Живот разрезан напополам, и рука с палаты рядом тянулась к нему, копошась в безжизненной плоти. От такой картины всё, что было съедено, тут же попросилось наружу.       Понимание не ударяет в голову, а приходит медленно, словно хищник, что подкрадывается, поймав жертву на ошибке.       — Что такое, дитя? Понимаешь, где ты? Это правильная больница для таких, как ты, — Андрющенко лишь глазеет, пока сердце бьётся в такт чьих-то шагов. — Артур, здравствуйте, — Геннадий кивает головой в сторону Лизы, словно зверька в клетке показывает, хвастается.       — Вы уже провели процедуру очищения? — интересуется крепкий мужик, уже в нетерпении отведать, но и с опасением, чтобы не мараться об Лизу.       — Нет, пока ещё нет. Не успел. Грешница только недавно зеницы отворила, — он осматривает болезненно-хрупкую фигуру и открывает рот, дабы сказать что-то, но передумывает.       У Елизаветы от картины той напротив руки начинают неконтролируемо дрожать, но она держится. Не показывает. Как и вещал Геннадий, условия для выживания здесь другие…       — А когда проводить будете, осмелюсь спросить? — Артур перебирает в руках маленькие часики, подмечая, что время уже вечер догоняет.       — Не сейчас точно. Время ужина. Ей положите порцию. Кожа и кости, аж глядеть неприятно.       Геннадий уходит, Артур, как верный пёс, за ним следует, и Лиза остаётся одна. Ну, как одна? Конечно, можно подружиться с каннибалом, с соседом, который мажется говном, и конечно же, с бабкой, которая загоняет себе под ногти булавки и иглы. Нет, она тут и правда с ума сойдёт. Ужас.       Она осматривает палату полностью, стараясь в поле зрения не ловить того каннибала. Ведро, стакан воды, матрас, старые и непонятные тёмно-красные, почти коричневые, полосы на стенах. А, понятно. Прошлый пациент. С каждой новой деталью она начинала всё больше и больше понимать, что то, где она находится, уж точно, сука, не психбольница. Тут из нормальных делают психов, по-другому не скажешь.       Она пришла к психиатру, Насте, только затем, чтобы получить лекарство для сна, потому что кошмары её сильно мучали. А главное, снилась какая-то дичь. Полнейшая. А в итоге что? Давай, деточка, в психбольницу. У Лизы паника, а что иного, мать вашу, стоило ожидать? Людей рядом даже людьми не назовёшь, овощи самые настоящие. Лиза слышит звук колесиков, будто что-то везут. Спустя пару секунд в коридоре появляется фигура медсестры. «Амелия» красовалось на значке.       На ней перчатки. Видите ли, испачкаться не хочет. В каждую палату, нет, отныне это будет называться клетка, положили тарелку с едой. На вид она не была привлекательной. Какая-то каша тусклого цвета, и вообще она в своей тарелке заметила волос, и то, что порция больше, кажется, действительно откормить хотят. Сука. Она убирает волос и приступает к трапезе. Понятно сразу, что сейчас быть привередливой нельзя. Положили еду, и на том спасибо.       В клетке напротив каннибал ел кашу своими кровавыми руками, отчего та приобретала розоватый оттенок, и он с бешеными глазами облизывал каждый палец, смакуя этот вкус. Лиза поморщилась, привыкая к тому, что надо будет сдерживаться. Пока что первая стадия идёт отрицание. Всё хорошо, всё нормально. Ложное чувство безопасности… Неосознанность напасти. Часов даже не было, а хотя, если приглядеться, то в начале коридора на стене часы всё же висели. Почти девять часов.       Амелия ушла уже давно, и после того, как стих стук её каблуков, звуки психов в коридоре стали только громче. Кто-то хныкал, рыдал, смеялся, стонал. Все звуки слились в ужасную какофонию, заставляя ярость медленно капать на мозг. Вдруг звуки шагов. Она их уже слышала несколько раз. Как и ожидалось. Всеми любимый, блять, Геннадий. Он сверкнул ключами, а за ним снова Артур. Клетку открыли, Артур зашёл. Лиза понимала, что сейчас смысла убегать нет. Она обессиленная, тут Артур и Геннадий, у которого на пасу висел очень интересный ремешок с разными вещами.       — Пойдём, Лиза?