Прах морали

      Прогуливаясь босыми ногами по белым коридорам, Лиза оглядывала чуть ли не каждый сантиметр этого здания, стараясь запомнить все повороты, двери, комнаты. Лица медсестёр тоже. Они были выбраны словно по одному типажу. Натуральные волосы, мягкое личико, стройная фигура. Лишь пара пожилых женщин, выбивающихся из однотипных лиц персонала, попались Андрющенко на глаза. Они, скорее всего, занимали более высокие должности, путь к которым наверняка не был лёгким.       Плитка под ступнями, холодная и грязная, будто впивается в кожу сотнями маленьких иголочек, от чего Лизу пробирает озноб. Но это быстро отходит на второй план. Из клеток по бокам длинного коридора выглядывали пациенты. Некоторые из них смотрели с интересом, другие же провожали её отсутствующим взглядом, но все они имели одинаково обречённый вид. Никто из них не хотел бы оказаться здесь: в месте, где из тебя делают непонятно кого, стирая остатки личности, как помеху. А главное, за что? Но этот вопрос был не единственным, что волновало Лизу. В мозгу настойчиво и упрямо билась одна мысль: «Как выбраться?». Если это вообще осуществимо.       — А ты хочешь мяса?       Каннибал улыбается широкой улыбкой маньяка, по комнате ходит, ничуть не сдерживая своего презрительного веселья. Его голос, громкий и резкий, звенит в ушах неприятным отзвуком, который словно усиливается безликими стенами вокруг. В руках, покрытых сплетением синих вен, мелким тремором бьётся дрожь, мышцы дёргаются, походка шаткая, словно тело до этого привыкло опираться на костыли. Мозг он, правда, не приобрёл, зато тяжелых неврологических заболеваний куча… Хотя и так понятно, откуда.       Но поток бессвязных мыслей внезапно рушит резкий удар по решётке и крик, такой же внезапный, как и последовавшие за ним слова.       — Отвечай! Грязная шавка! Бог тебя казнит! Это грубость! Ты гордыня! Это грех! — он брызжет слюной сквозь гнилые зубы, растягивая рот в оскале, и Лиза невольно отступает на шаг назад.       Геннадий, шедший поодаль, останавливается, в следующую секунду оказываясь рядом с клеткой, производящей слишком много шума. Он ударяет по решётке, вынуждая нарушителя забиться в угол, тут же прижимая колени к себе и пряча в них лицо. Уж точно боится. Бедный зверёк.       — Молчи! Никто не давал тебе права покой чужой нарушать! — Боковым зрением он замечает глаза Лизы. — Элли, всё хорошо…       Элли?       — Меня Лиза вообще-то зовут, — в своей манере отвечает она. Тот лишь хмыкает. Странно. У других от подобного обычно появляются новые синяки на теле.       Они идут рядом до тех пор, пока впереди не появляется лестница. Видимо, в какой-то подвал. Место слегка сырое, и видимо, тут находятся особо опасные и буйные обреченные. Да, права она была. Кто-то руку себе грызет в надежде найти разноцветные полосы, чтобы перегрызть их. Второй зубами по стене водит. Разглядывать дальше у неё желания не было. В груди тревога бьётся о рёбра похолодевшим сердцем. Нет. Избивает, по-другому не назовёшь. Её интуиция всегда была хорошо развита. Сейчас же она подсказывала, что бежать отсюда без оглядки — единственно верный вариант.       — Зачем мы туда идём? — уже аккуратнее спрашивает она, надеясь в качестве утешения получить хотя бы вразумительный ответ.       — Очистить тебя надо, дитя. Настя, та, что должна была таблетки выписать, сообщила о тебе. Видите ли, Лиза не хочет лечиться, хотя есть от чего. Ответьте честно, — он медленно повернулся, открывая дверь, — что за следы у вас на коже?       И пальцами свободной руки касается круглых шрамов с неровными краями, одаривая их очередной усмешкой.       — Кто-то любит курить, не правда ли?       И она еле сдерживается, прикусывая язык, чтобы не послать его.       — Это не важно. Курить я уже бросила, ровно как и это, — Лиза прячет запястье под рукав, смотрит прямо ему в глаза. Однако Геннадия это нисколько не смущает.       — Думаю, мы в этом убедимся, но для начала надо очиститься, чтобы даже мыслей подобных не было. Готовьтесь… Хотя вы, кажется, и так уже привыкли к боли, — он скользит взглядом по её руке, которую сжимает другая в защитном жесте. — Вам должно быть всё равно.       Усмешка с его губ стирается в одно мгновение. Лиза даже не успевает заметить на его лице быструю перемену, словно всё до этого было лишь игрой. Игрой кошки с мышью, загнанной в угол.       Её грубо хватают за запястье и толкают внутрь, из-за чего спуск по лестнице кажется намного короче, чем он есть на самом деле. Помещение оказывается огромной комнатой, посередине которой плита каменная стоит. На ней много тёмных пятен, о происхождении которых долго догадываться не приходится. Здесь царит запах камня, сырости и мяса, бьющего в нос противной сладостью гниения. Генадий снова толкает её вперёд.       — Вы что делаете?!       Лиза кричит и пытается вырваться, когда чувствует, как сзади её обхватывают крепкие руки, сковывая запястья и отрезая все пути к бегству. И до неё доходит. Окончательно. Что сейчас с ней делать будут. Очищать. В уголках карих глаз против воли собираются слёзы.       А он чувствует страх, от которого тяжелеет сам воздух, чувствует тёплые слёзы, что приземляются на его руку, которая закрывает Андрющенко рот.       — Элли, тихо.       Толкает. Опять. В этот раз на ту плитку, замечая, как по её ноге начинают ползать муравьи. Конечности он сковывает, не разрешая двигаться, и вместе с ней подходит к столу, где стоял бокал. Только сейчас она слышит, какой ужасный запах вмешивается в коктейль из сырости и затхлого воздуха.       — Пей, — Геннадий приближает бокал к заплаканному лицу.       — Нет!       Она пытается выбраться из последних сил, но хватка не ослабевает, несмотря на все её трепыхания. Лизу охватывает паника. Мозг не работает, слёзы ручьем, а конечности неконтролируемо начинают трястись.       — Я не буду! Вы сумасшедший! — она кричит отчаянно, словно мама-львица, защищающая своих детей. Только у Лизы никогда никакой стаи не было. Она всегда была одна, защищая тоже в основном только себя. А кого ещё, если никого другого рядом нет?       — Вот же…       Лицо Геннадия становится непроницаемым, словно восковая маска. Лишь тонкие жилки выдают в нём живого человека, стуча под кожей злым и нетерпеливым пульсом. Единственное, что его сейчас сдерживало, — тело у неё слишком хрупкое. Да и убивать пока рано. Всё-таки хочется посмотреть напоследок, куда этот зверёк в итоге доберётся. Геннадий грубо хватает её за подбородок, вжимая пальцы в щёки и вынуждая открыть рот.       — Если я говорю пить, — он резко повышает голос, — значит, пей! Дьяволица!       Из бокала полилась тёмная, густая жидкость.       Металический вкус на языке, почти мгновенный рвотный рефлекс. Он что, реально крови в бокал нацедил?.. Лиза кашляет, изо всех сил стараясь не глотать, и сплёвывает прямо ему в лицо, замечая, как резко оно исказилось. Да, глаза и до этого были дикие, но сейчас… Сам Дьявол бы поёжился, мурашки по коже.       Удар по щеке почти не удивляет. Лишь горит на коже отпечатком унижения, которое накрывает в одночасье. Как лавина, неминуемая и беспощадная.       — Элли…       Голос не его будто. Словно демоны вселились, и теперь своими трезубцами избивают его по морали. То, что он сейчас готов сделать, что-то из ряда вон выходящее. Но безумие, как убойная доза эйфоретика, уже разливается по венам, и остановить это невозможно.       Резкая хватка на бедре. Его ногти, желтоватые и неровно подстриженные, в кожу впиваются, царапают.       — Я предупреждал. Условия выживания здесь другие. А ты… слишком погорячилась.       Он сжимает бедро ещё сильнее, когда вторая рука мозолистой удавкой оказывается на горле. Под белую юбку залазит без лишних слов, пока мерзкие, шершавые пальцы торопливо ощупывают кожу, словно боятся упустить даже сантиметр.       — Как и говорил, кожа и кости… Значит, всё-таки придётся биться о скалы.       С довольным оскалом он даёт ещё одну пощечину, звучнее предыдущей, и наслаждается незамедлительной реакцией. Слёзы, боль, страх. Нижнее бельё он находит на ощупь, резко рвёт, не жалея, словно зверь, почуявший свежую кровь. Рвёт белую одежду, оставляя от неё лоскуты. Затем макает пальцы в бокал, измазывая их в красном. И вырисовывает на её теле полосы, как сумасшедший художник на холсте. В палитре лишь один цвет. Вдохновение — мелкая дрожь и тихий плач. Признание — она чувствует себя грязной. Из-за прикосновений и липкой крови.       Она опускает глаза ниже, с недоумением осматривая на своём животе лик Бога, нарисованный кровью. А Геннадий наклоняется, язык высовывает и слизывать начинает. Лизу тошнит. От всего. Кажется, с этого момента она начинает сходить с ума. Но вместо того, чтобы глаза отвести, опускает взгляд ещё ниже. Рука Геннадия к своему же паху опускается, сжимает ширинку, оттягивая шов на брюках.       Ужасно. Просто ужасно.       — Последний этап остался, Элли… Продолжай вести себя так же тихо, и Бог тебя помилует да очистит, дитя моё грешное, — он облизывает пальцы, смачивая подсохшую кровь, и резко, без предупреждения вводит их в неё. — Девственница. — Будто выносит вердикт. Сквозь гнилую усмешку, которая внушает даже больше страха, чем кровавые разводы слюны на собственном животе.       Лиза же хочет кожу с себя содрать.       — Прекратите!       Кричит, даже зная, что это бесполезно. Зная, что слабость приносит ему только больше удовольствия. Глаза загораются, сверкают в полутьме влажно и безумно, стоит почуять чужое отчаяние, приправленное запахом крови, как самое изысканное блюдо. Он голодным зверем смотрит, взглядом ощупывает всё тело перед тем, как прикоснуться с ещё большим усердием.       Вдруг резкая боль. Она рвёт изнутри, наслаивает ужас на ненависть, отчаяние на страх, заставляя сжаться так сильно, как только возможно. Он толкается грубо, без сожаления, смотрит на добычу, распластанную по полу, и срывается на смех. Её беспомощность до безумия забавляет.       — И правда, как о скалы бьюсь… Вот и всё Элли. Ты чистая. Сам святой лик тебя очистил. Своей кровью разрисовал, да плотью к небесам вознёс!..       Не сбиваясь, он продолжает двигать бёдрами. Ловит свой ритм, но с каждой минутой ускоряется, делая ещё больнее. Слышит, как Лиза кряхтит и сдерживает крики. Нельзя показывать слабость.       — Ну же, Элли…       И она клянется, что от этих слов и действий уже вполне готова сдохнуть, снова выжигать круги на своём запястье, раз за разом вдыхать едкий дым сигарет да запивать это чем-нибудь покрепче пива. Зависимости у неё появляются легко и быстро, но она с ними справляется. Пока что. Ведь кто знает, чего ещё ожидать в этом блядском месте. Уж точно ничего хорошего.       Например, сейчас её насилует так называемый святой лик, хотя единственное, что в нём святого — это мысли о рае, который и так, кажется, уже давно сгнил в его сознании. Крестик на её груди шевелится, обращая на себя внимание Геннадия. Тот самый в прошлом золотой крест.       — Так ты веришь в Бога? — и словно отражение чужих слёз в его глазах блестит надежда. — Значит, и в меня веришь, да, Элли? Ну же, признайся!       Толчки в миг становятся ещё быстрее, и он готов поклясться, что её муки и вера заставляют достигнуть апогея.       — Нет, не верю, — со всей злостью отвечает она, подписывая себе смертный приговор. В этот раз хищная улыбка уже у неё, однако чувствуется, насколько она слабая и хрупкая. — Педофил чёртов, ты сам дьявол во плоти! Никакой не Бог, никакой ты, сука, не святой лик! — И всё. Кажется, смерть уже перед ней, прямо в глаза смотрит. Нависает сверху. Трахает.       — Что ты сказала?..       И в наказание он царапает кожу на груди, рисуя на нежной коже красные линии рядом с другими, чтобы после повторить их языком. Холодок и боль проходятся по мокрой коже. Она еле терпит, содрогаясь от омерзения. Чем же она заслужила такое? Чем?       Ладонь на горле внезапно сжимается сильнее прежнего, грозя оставить синяк.       — Моли о пощаде! Давай же, Элли.       У той лицо спустя несколько секунд приобретает синий цвет, и к сожалению, ничего больше не остаётся, кроме как подчиниться. Она понимает, скажет, что требуется, он закончит. И конец. По крайней мере, надежда умирает последней. Перед глазами начинает темнеть, когда она через силу выдавливает:       — Умоляю… — не говорит даже, едва шепчет. Воздуха не хватает, лёгкие давит от удушья. И он, услышав это, прикусывает губу, толкаясь под конец грубее, быстрее. Всё закончилось. Белая жидкость капает на живот, и что-то попало на исцарапанную грудь. Щиплет, сука.       — Очистилась… Кровь да плоть вкусила телом своим. Но ты же понимаешь, что грешницей я тебя не перестану называть? — он вытирает тело её же одеждой, особое внимание уделив следам на бледной коже. — Шавка.       А взгляд Лизы опустошен, лишь направлен вверх, недалёкий от почти стеклянного блеска. Геннадий отстраняет оковы с её конечностей. Ей даже вставать не хочется, хочется просто сдохнуть. Самое пугающее, что это только начало. Одевает он её еле как.       — Вставай, — под руки берёт её, снова завязывая запястья. — Что-то ты еле ходишь, Элли, — улыбается и толкает за плечо к выходу. Она падает на колени, не удержавшись и ударяясь об дверь, за которой всё это время стоял Артур и всё слышал.       — Отведи её в палату.       — Слушаюсь.       Даже глаз на него не поднимает, впрочем, как обычно. Берёт Лизу за руки, как марионетка, и ведет её в клетку. Снова те же обреченные. Ступени. Камера. Снова толчок в спину. Ходить было сложно, больно. Там внизу всё зудело и ныло. Порвал всё-таки.       — Спать иди, грешница.       — Я не грешница, меня же только что очистили, — с неким сарказмом отвечает она Артуру, что закрывает её клетку на замок.       — Мне всё равно. Геннадий сказал, что грешница ты, значит, грешница. А теперь, — кулаком по решетке ударяет. — Спать!       И Лиза даже не шарахается. Ей просто хочется уснуть и больше никогда не просыпаться. Какая же судьба интересная штука. Пришла к психотерапевту, называется. Пожаловалась на депрессию, кошмары, плохие мысли, да и так, по мелочам. А в итоге загремела в дурку, да не обычную, а как они называют, правильную, блять.       Что тут правильно? Ещё про Бога что-то мусолят. Да, конечно он тут есть, всё ведь так по-священному. Как надо. Кровью напоили, изнасиловали, ещё и глумятся. Как щенок бездомный, хотя это даже домом или хоть каким-то безопасным местом назвать никак нельзя. Язык не поворачивается. Вокруг эти обреченные. Воняет трупом, его так и не убрали. А вдобавок ещё и дерьмом. Нет, сосед уж точно страдает какой-то дичью.       Наступает ночь, в кашу, кажется, подмешали снотворное. Всем, кроме Лизы. Что-то слишком уж обреченные тихие, из подвала вообще ни звука, да и слава богу. Хотя бы тишина, в которой мысли бегают туда-сюда, не сдерживаемые ни скупым отчаянием, ни парализующим страхом. Но вместо этого с каждой секундой она осознаёт всю опасность и весь пиздец ситуации. Она просто сидит на матрасе, смотря на свои шрамы, сделанные окурком сигаретным. Вспоминает слова Геннадия.       «Тебе должно быть всё равно на боль», а в сознании всплывает картина его ухмылки, потом кровь из бокала, потом… Блять. Не надо об этом думать. Она резко губу прикусывает изнутри, кажется, всё-таки до крови. Опять лёгкий металлический вкус вяжет на языке. Да что ж это такое! Хотя возможно, что его слова имеют какое-то значение. Раз должно быть всё равно на боль, значит, будет всё равно.       С такими мыслями Лиза надеется, что будет легче. Просто пока что остаётся только терпеть, особенно первое время, возможно, потом будут какие-то привилегии за хорошее поведение, а кто его знает? С таким заключением мыслей она ложится спать, но всё никак успокоиться не может. В голову так и лезут воспоминания того, как тот дьявол погано слизывает кровь. Как царапает грудь. Красные следы до сих пор немного ноют. Хочется в душ, отмыться хотя бы телом, душой уже не получится…       И с закрытыми глазами она слышит шаги, до боли знакомые. Снова он. Уверенно бродит по коридорам и, случайно или нет, задерживается у клетки Лизы. После поворачивается и открывает клетку. Ну наконец-то решил труп убрать. И года не прошло.       — Не забирайте моего друга! — Уже в истерике кричит каннибал, размазывая сопли и слюни по лицу. — Я его люблю!       — Ты его жрёшь, а не любишь, дебил, — грубо отвечает Геннадий, а затем тут же бьёт по решётке, где держались пальцы каннибала. Он вздрагивает от боли, смотрит и истерически смеется. — Закрой рот! — Приказывает дьявол. Так его тоже можно называть, ну уж точно не святой лик или Бог.       Труп он тащит прямо по полу, Артур ему помогает. Оба в перчатках, а Геннадию в голову вдруг идея взбрела.       — Друга своего любишь, да? — с притворной до тошноты добротой спрашивает он, а псих лишь качает головой, надеясь, что всё обернётся в хорошую сторону. Но глаза его тут же лезут на лоб, как только видит перед собой картину.       Геннадий, сука поганая, берёт нож и срезает лицо. Делая это с той самой улыбкой.       — Ну как, Антоша, нравится? Красивый у тебя друг? Лично я не стал бы с таким уродом общаться, — и кидает отсеченную кожу прямо в каннибала. —Как жаль, что от этого придётся избавиться… Ты же не хочешь, чтобы его обижали из-за внешности, — Антон кивает, глотает свои же слёзы. — Ну вот и отлично.       Труп уносят, и Лиза лишь краем глаза замечает, как Антон, так его зовут, бьётся головой о стену. Звук неприятный. Скоро он начинает будто шлёпать. Андрющенко поворачивается и двух слов связать не может. Тот разбил себе голову. Вся стена под ним в крови. Шлёп- шлёп… Кричать, просить помочь ему смысла уже нет. Видно, как сам Бог этой психушки относится к пациентам.       Лиза закрывает уши, в уголках глаз скапливаются слёзы, которые она строго сдерживает, плакать себе запрещая. В конце концов, спустя минут двадцать Антон сам устал. Стоял теперь в углу, облокотившись. Девушка всё же попыталась уснуть. Наконец-то тишина. Везде. Но не внутри неё. Время уже почти час ночи, а она всё не спит. Во сколько вставать, тоже не знает, да и не хочется особо…       Слышалось только её дыхание, но со временем и оно успокоилось, слава Богу. Тело начало отключаться. За сегодня произошло слишком много событий, о которых она лучше бы вообще не думала и не вспоминала. Лучше бы их вообще не было! Но в прошлое вернуться нельзя. Она бы хотела. Очень. Просто не идти в эту больницу, не заходить в тот кабинет, чая не пить и сюда не попадать.       Антон, кажется, окончательно уснул. Ну и хорошо. А вдруг не уснул?.. Лиза быстро смотрит в его сторону и становится легче, когда замечает, что его грудная клетка поднимается и опускается. Андрющенко глаза прикрывает, засыпает почти. Тело слишком устало…       В коридоре шаги. Уже совсем другие, не как у Геннадия. Его были грубые, быстрые. Эти же помедленнее. Похоже на хищника, что загнал свою добычу, и теперь медленно идёт, нагоняя страх. Та никуда ведь не убежит…       — Она? — сама себя спрашивает, подойдя близко к решётке. В блокнот записывает номер палаты, оглядывает спящее на койке тело. Взгляд зацепился за ржавый крест, затем остановился на руках. Видит, что на запястьях шрамы, всё записывает. Хладнокровно осматривает её в последний раз. Завязывает светлые длинные волосы в хвост. — Ну что ж, посмотрим, что из тебя слепить можно… — Говорит Кристина, медленной походкой направляясь обратно в свой кабинет.