Прах морали

      Лиза всё видит. Как уже говорилось, людей она может читать, словно книгу. Да, некоторых сложнее, но разницу между мёртвыми и блестящими от эмоций глазами она точно заметит. В это время, пока 21 копалась в своих догадках, Кристина снова разглядывала своё лицо в зеркале. Из-за головокружения тело окутало усталостью, и уже через мгновение в зеркале отражался абсолютно другой человек. Пустота в глазах. Твёрдое, будто высеченное из камня, лицо. Слегка покусанные губы. У неё странное чувство. Интуиция бешено бьёт по сознанию, заставляя рыться в памяти, но она совершенно не помнит, что делала другая личность. Может, вообще с радостным лицом выбегала, пациентам руки жала да смеялась.       Это имеет значение, особенно если та падла Андрющенко наблюдала за всем этим. В любом случае, сейчас время молитв и лекарств. Она заходит в нужную комнату, берёт поднос, кладёт туда пилюли и всякие бутыльки с непонятным содержимым. После чего выходит, уверенной походкой направляясь к обречённым. И как только Лиза слышит шаги, моментально выглядывает, немного просунув голову сквозь прутья. На её лице спустя секунду отражается неприкрытое удивление. Захарова была уже совсем другой. Снова той, к которой 21 привыкла. И она сразу убирает голову, делая вид, что ничего не заметила.       — Номер 21, лекарства. — Кристина протягивает таблетку, даже не глядя на неё.       Предчувствие плохое, когда она ощущает пристальный взгляд, с каждой секундой всё больше выводящий из себя. Захарова мысленно посылает обречённую в ад, гореть с дьяволом в обнимку. Кажется, у Андрющенко и правда талант, отчего та всё-таки сдаётся в этом бою и на неё в ответ смотрит.       — Не пялься, бери таблетку. Сейчас же. — Последние слова сквозь зубы цедит, словно она с ножом у глотки это говорит. Хотя возможно, и правда хотела бы.       Лиза вдруг высовывает язык, показывая прилипшую к нему таблетку. Но вместо того, чтобы проглотить её, плюёт Захаровой в лицо. Та мокро ударяется сначала о щёку, а после падает на пол. В глазах 21 играет азарт, ничего более, разве что в него вмешивается немного волнения, но хочется ещё. Захарова сейчас выйдет из себя. Изобьёт. Убьёт. Зарежет. Да всё что угодно, лишь бы её глаза перестали гореть. Перестали раздражать, выводя на эмоции, которым в этой «правильной» больнице не место.       — Ой… Упала таблеточка… — хихикает Лиза. Однако недолго.       Захарова в её клетку заходит и резко хватает за горло, сжимая пальцы до боли. Её глаза готовы убить на месте, но лишь это заставляет Лизу жить. Всё-таки не все тут бездушные твари. Кулак прилетает по правой щеке, и рука сдавливает только сильнее, до удушья и синяков. Обречённая кряхтит, из глаз невольно текут слёзы. Она уверена, что если прямо сейчас не сделает вздох, то потеряет сознание. И её будто услышали. Кристина отпускает, в стену толкает и плюётся словами.       — Тебе пизда, ты это понимаешь?       Кожа при ударе стирается о камень, и Лиза хватается за горло, умоляет саму себя дышать. Слёзы незаметно вытирает и, облокотившись о стену, смотрит на старшую снизу-вверх.       Та таблетку с пола поднимает и грубо хватает Андрющенко за подбородок, вынуждая открыть рот.       — Жри, паскуда, — будто огнём плюётся, позволяя ненависти и отвращению выйти, наконец, наружу. Двадцать первая в ответ только смотрит, но не слушается.       Хоть убей, но унижаться я не буду, зато выводить из себя ещё как. Истинное наслаждение видеть, как твоё лицо перекашивает от злобы.       Ей вдруг резко прилетает пощечина, которая после удара ощущается не менее болезненно. И точно так же ноет задетое самолюбие, на котором, будто клеймо, горят отпечатки чужих пальцев, прямо как на избитой коже.       — Что я сказала? — Захарова нависает над ней, приказывая повторить.       Но та только молчит, зная, что из передавленного горла не выйдет ничего, кроме жалких хрипов. И сделав над собой усилие, она плюёт ей на обувь, изобразив на лице на редкость кривую усмешку. Кажется, ещё немного и её правда убьют.       — Понятно, — пугающе спокойно говорит медсестра.       И в следующую секунду она уже хватает Андрющенко за волосы, нарочно больно зарываясь по самые корни. Другой рукой она сжимает щёки, чувствуя сквозь них очертания зубов, и насильно открывает рот. Таблетка с пола оказывается у Лизы в глотке, когда Кристина проталкивает её двумя пальцами. И похоже, делает она это не в первый раз.       Мысли в голове сменяют одна другую, и каждая абсурднее другой. Глупо будет умереть, подавившись грязной таблеткой. Однако одна идея, словно выстрел, внезапно вспыхивает перед глазами, как устойчивый след от лампы. Вероятно, после этого снова придётся пройти очищение, но ей уже глубоко плевать. Её тело использовалось столько раз, что оно, кажется, ей уже вовсе не принадлежит. Только служит оболочкой для гнилой души. Таблетка скользит вниз по горлу. Лиза с открытым ртом и вытянутым языком смотрит на Захарову, и когда пальцы медленно выходят, будто специально мучая, Андрющенко окутывает свой язык вокруг них и соединяет губы. Смотрит вверх и замечает, как уголки чужих губ приподнялись, отчего её уверенность проступает точно так же. Лиза ухмыляется, что с подбитой скулой получается из рук вон плохо, но она с радостью подставит левую щёку, если цена за это — замешательство этой бездушной стервы.       — Шавка, блять…       Но эти слова тешат душу и самооценку, ведь сказаны они были уже немного с другой интонацией. Кристина под бок её пинает слегка, и с губ 21 срывается кашель. Захарова выходит из палаты, отдавая другим пациентам нужные препараты. Потом было время молитвы, а из головы Лизы всё никак не выходила та улыбка. Она готова покляться: заставлять Захарову чувствовать что-то кроме пустоты, а затем наблюдать, как она сама себя за это ненавидит — ужасно весело.       И Андрющенко её ненавидит, всем, сука, сердцем. Та её бьёт, угрожает, чуть ли не убивает, душит. Делает всё сразу, не чувствуя при этом никаких угрызений совести. Вообще ничего не чувствуя. Как на дерьмо смотрит, но 21 в этом себе тоже не отказывает и в ответ одаривает презрением сполна. Она многое готова сделать, лишь бы на секунду увидеть, как Захарова с каждой секундой ненавидит себя ещё больше. Чёртовы эмоции. Кристина медленно приближается к клетке пациента номер 21. Смотрит грозно — время вечерней молитвы, но спустя секунду замечает…       Худая фигура перед ней, специально в глаза смотря, на колени опускается и руки складывает. Камень ощутимо царапает стёртую кожу на коленях, но она терпит. Терпит ради того, чтоб понаблюдать за ухмылкой. Кристина просто пару секунд стоит в ступоре. Обычно её приходится мотивировать физически, чтобы 21 опустилась на колени да помолилась. В этот раз всё иначе, и Кристина прекрасно понимает, почему. Она дала себе слабину, когда разрешила слегка улыбнуться, видя долгожданную покорность. Сама себе ведь говорила, тратить каждый день силы на то, чтобы справиться с 21, — неблагодарная потеря времени.       Понадобилось где-то два-три месяца, чтобы усмирить эту суку. Но её резкое, подозрительно внезапное послушание выводит. Кристина понимает, что да, так намного легче, но с другой стороны она чувствует, что это всего лишь притворство. Андрющенко то плюется таблетками, то покорно облизывает пальцы. Кажется, у неё проблемы не только с кошмарами, но ещё и с биполярным расстройством личности. Старшая уходит от её клетки, слыша себе вслед краткое хихиканье. Хочется опять врезать. Наверное, не проходило и секунды без того, чтобы она не хотела набить Лизе морду. Но она всё же успокаивает себя и уходит в свой кабинет.       Дверь отворяется, и в нос ударяет запах кофе, старых книг, антисептика и чернил. Она медленно доходит до полки, где пальцы нежно и бездумно гладят каждую книгу. Взгляд упал на Агату Кристи. Детектив. Крис поддевает пальцем корешок и берёт в руки, наслаждаясь ароматом старой бумаги. Глаза бегают по строчкам, желая узнать, кто же убийца в этом произведении. Так она сидит почти до полуночи, прочитав всё взахлёб. В голове она крутит разные сцены из книги, размышляет о персонажах. Осталось заполнить лишь пару документов, принадлежащих особе, что скоро станет новым пациентом «правильной» больницы.       Рука двигается по столу, крепко между пальцев сжимая ручку, что оставляет за собой чёрные строчки. Геннадий попросил их заполнить вместо него, видите ли, у святого духа проблемы со сном, надо отоспаться. Бедняжка. Спустя определенный промежуток времени документы были полностью заполнены, а после положены на край стола. Ей понадобилось на кухню, ведь в её кабинете чайник сломался, а новый, к сожалению, привезти не успели. Горло слегка болело и надо было смягчить его горячим напитком.       Медленно и тихо ступая по коридору, она старалась не будить обречённых, иначе они опять начали бы кричать, плакать и стонать. Кристина только слышит тихие всхлипы, которые пытались заглушить, чтобы никому не мешать. Антон, кстати, что странно, уснул почти сразу. Возможно, лекарства действительно помогают, а может, это просто снотворное, которое ему дают каждый вечер, дабы он никому не мешал криками о том, как любит своего дружка, пусть даже со срезанным лицом. Спит спокойно, не беспокоит. Молится. Всё как надо.       Подойдя к кухне, лёгким движением руки она открывает дверь и выискивает нужное глазами. Спустя несколько минут чай уже был готов, осталось только добавить ложку сахара и молоко. Крис любила чай с молоком. Она помнит, как бабушка в детстве его делала, и нежный, приятный вкус окутывал язык, пока старушка добро смотрела на внучку, гладя по ее светлым волосам. Это было одним из редких хороших воспоминаний из детства. Она добавляет сахар, и снова чувствует головокружение. Лекарства… Только Геннадий, сука, спит.       Она берет кружку, делает глоток и улыбается. Медленно шагая в сторону своего уютного уголка, Захарова слышит тихий плач, который, кажется доносился из палаты 21. Да, это точно была палата Андрющенко. Захарова незаметно подходит и наблюдает.       Лиза сидит к решётке спиной, прижав к себе колени и спрятав в них заплаканное лицо. Кристина поджимает губы, про себя жалея её. Но ни в коем случае об этом не нужно кому-нибудь знать, особенно двадцать первой. Поддавшись странному порыву, Захарова ещё стоит некоторое время, скрытая темнотой коридора. Всё-таки любопытство сильнее. Может, она узнает чуть больше?       Номер 21 ломается с каждым днём, одновременно при этом становясь сильнее. За это время столько всего произошло, что будь на её месте кто-то другой, он давно бы полез в петлю да и сам себя за это поблагодарил бы. Но Андрющенко лишь сжимает свой потерявший цвет крест в руках, пальцами его перебирая. В голову взбрела глупая идея, на неё Лиза плевать хотела, но с другой стороны это всё-таки казалось хорошим решением. Хотя бы чуть-чуть сделать легче, но она прекрасно понимала, какое чувство вины нападёт на неё после всего этого.       Кристина же уже дошла до кабинета, не желая больше наблюдать за этой картиной. Она достаточно хорошо себя знает, чтобы понять: останься она там ещё ненадолго, точно пошла бы успокаивать Лизу, поглаживая её по головке. Насколько же всё-таки разные её личности.       А в это время Лиза водила крестом по телу, но не в одном месте, иначе всё было бы понятно сразу. Он немного впивался в кожу, образуя красные линии, но, к сожалению, таким способом она потихоньку, но всё же успокаивалась. Лишние мысли уходили на второй план. Хотя она клялась себе, что не будет больше, что избавилась от этого. Видимо, не совсем.       Каждый участок тела отдавал лёгким покалыванием, ведь она сделала царапины везде, но по чуть-чуть. Самая главная задача, чтобы никто этого не заметил. Последствия будут необратимы, если Геннадий вновь поведёт её на «очищение» и вместо гладкой кожи увидит выцарапанные крестом линии по всему телу. Кажется, он будет только рад высыпать на них соль, приговаривая: «С твоими криками выходят и дьяволы, дитя. Не забудь потом помолиться». И прокручивая у себя в голове грязные воспоминания, она сама не замечает, как надавливает сильнее и проводит медленнее. Алая каля падает на пол, и Лиза, словно очнувшись, быстро её растирает в надежде, что пятно будет незаметно.       Хотелось в душ, который они тут принимали очень редко, а кто-то и вовсе не мылся. Это были те, кто находился в подвале. Особенно конченные. К ним даже подходить было жутко. Каждое очищение, когда её водили в подвал, она специально закрывала глаза, ведь прекрасно помнит, как один раз при ней какой-то псих просто срезал себе кожу на руке. Буквально. В конечном итоге, там лежал труп. Возможно, поэтому в тот вечер было мясо на ужин, и в помещении тепло держалось чуть дольше. Она просто могла мечтать, что не станет такой же, как они. Что будет в здравом рассудке, ну, или хотя бы не будет грызть себе вены; но смотря на то, как крест чертил линии на её коже, до этого, судя по всему, недолго осталось.       Кошмары мучали её ещё больше. Те таблетки, которые ей грубо запихивали в глотку, потому что по-другому не получалось, вызывали только негативный эффект. Заставляя разум по ночам бродить по воспоминаниям, а не по снам. А если она засыпала, то это были сплошные муки. Лиза видела самые страшные картины в её жизни снова и снова, будто хищник, который охотится за жертвой, хотя в этом случае преследуют, кажется, только вменяемость. Мало того, что это место ад, ещё и поспать не дают.       Кристина сидит в кабинете, умоляя саму себя не выходить и не делать импульсивных действий. Она делает дыхательные практики, берёт вторую книгу, но глаза уже просто устали смотреть на набор букв, которые в уставшем сознании превращались в какую-то несуразицу. Захарова кладёт чтиво обратно на стол, только сейчас замечая название. Повесть Н. М. Карамзина «Бедная Лиза». Кристина протирает глаза, смотрит ещё раз. Ничего не поменялось. Название чудесным образом не обрело другие слова. Она впивается в сиденье, умоляя саму себя не делать глупых движений. Для этого она спустя минуту взяла дневник, перечитывая, какой должна быть Кристина Захарова.       Холодной. Отстранённой. Безэмоциональной. Немногословной. Сукой.       С каждым словом она внушала себе, что всё хорошо. Хотя в эту секунду она готова выбежать, готова выпустить всех не опасных обречённых, дабы они наконец обрели свободу и перестали существовать в ежедневном аду, что длится для каждого по-разному. Всех их объединяло разве что одно: обычно они тут не задерживались дольше, чем на несколько лет. Для новых препаратов нужны новые люди, мало ли что? Те, которые тут уже долго лежат, полностью убитые, как и их мозг. Так что, например, реакцию адекватного человека на определённый препарат они не покажут. Так и будут смотреть вверх, царапать себя, кусать решётки или заниматься любыми другими вещами, что для обречённых равны смыслу жизни.       Кристина захлопывает дневник, предварительно записав в нём свои мысли в таком состоянии. Желание помочь, жалость, эмпатия. Вторая Крис точно захочет сжечь эти страницы к чертям собачьим, чтобы не наблюдать за собственной слабостью. Но чёрт возьми, её доброй стороне нравилось это. Она чувствовала себя человеком, и как бы она ни пыталась отрицать, Захарова хочет оставаться в этом состоянии, которое у нее сейчас, и дальше. Хочет, но нельзя, иначе она запросто сломается. Рука нащупывает нужные таблетки в тумбе и, запив их водой, она ложится на кровать. Снотворное хорошо подействовало на уставшее худое тело.       Лиза чувствует, что с каждой линией остановиться всё сложнее и сложнее. Не стесняясь, она может признать, что скучала по этой боли. И она точно может отнести себя к психам, возможно, не настолько обезумевших, как каннибал, но такими темпами она запросто станет его подругой. Слёзы уже не текли, только алые капли медленно ползли по её бедру, не спеша приземляясь на пол. Ей уже было всё равно, пусть заметят. Даже интересно, что они сделают. Кристина, наверное, даже глазом не моргнет, а Геннадий будет только рад позвать на ещё одно очищение, которое закончится очередными слезами и его ухмылкой.       Приглядевшись к часам, стрелки которых было сложно заметить при лунном свете, что еле-еле прорывался сквозь окна, она все-таки увидела время. 4:20 утра. В голову пришла глупая шутка, что сейчас бы точно не помешало скурить косяк. Почувствовать лёгкость, улыбку, что неконтролируемо появляется на лице без какой-либо причины, тяжесть в веках, слегка краснеющие глазные яблоки и просто удовлетворение. Хотя бы что-то, что могло дать облегчение. Андрющенко бы обязательно запила это ещё бутылкой какого-нибудь вкусного ликёра. Она любит сладкое.       Вот точно этого не хватало. Несколько грамм курева, бутылка сладкого шоколадного ликёра и еда, которая в животном удовольствии будет казаться раем даже в этом дьявольском месте. Но весь позитив улетучился, как только она краем уха слышит чьи-то кряхтения. Хотя не особо понятно, что там происходит, да её это особо и не заботило. Она облокотилась на стену, пряча своей одеждой и телом следы на полу. Глаза медленно прикрылись, усталость окутала всё сознание и, к счастью, Лиза медленно окунулась в царство Морфея…

***

      Утро началось с того, что Геннадий ходил по отделению, предварительно включив везде свет. Пациенты проснулись, и всё превратилось в сплошную какофонию, от которой вяли уши. Кристина уже давно проснулась. Сегодня в «правильную» больницу, должны привезти нового пациента, который будет напротив Лизы. Палата 22. Там даже не убрали ничего после бабки, которая рвала у себя на голове волосы, а после либо кидалась ими, либо пыталась куда-то засунуть. Когда её вчера уводили в подвал, были слышны крики, и даже сам дьявол отвернулся бы, не желая наблюдать за той ужасной картиной. А Лиза об этом даже думать не хочет. Да, бабушка хоть и была безмозглой, но любила со всеми поговорить, и никогда никому не причиняла вреда, только себе.       Кристина шагала вместе с Геннадием, наблюдая за всеми своими холодными глазами, и одна только Андрющенко заметила в них разницу. Такие же, как тогда. Сердце с каждой секундой билось чуточку быстрее, когда шаги приближались к её клетке. Она старательно прятала следы вчерашнего вечера, и как бы ей ни было плохо, этого нельзя показывать, иначе сука Кристина будет только рада такому раскладу событий. Сама 21 ломается спустя всего пару месяцев, как досадно. На её лице моментально всплывает обычное выражение лица, кричащее о том, что всё нормально, даже хорошо. У неё же не исцарапано всё тело старым крестом.       — Элли. Встань, — грозным голосом глаголит дьявол. Его глаза прожигают пятно на полу, которое Лиза даже не заметила, не спрятала. Несколько секунд уходит на то, чтобы она поднялась на ослабших ногах. — Что это? — спрашивает он тоном, не требующим ответа, и в его руке немедленно оказываются ключи от её клетки. — Крис, ты знаешь, что делать.       Та покорно кивает, после чего заходит в клетку, и Лиза снова приступает к своему плану. Быть издевательски послушной. Только она не учла того, что у Кристины совсем другая личность, и ей абсолютно по барабану, каким взглядом на неё смотрят. Андрющенко выводят из клетки, направляя в операционную. Туда, где проводят эксперименты и обследования.       Лиза заходит, а за ней ступает Захарова, все еще крепко сковывая руки за спиной, не допуская даже мысли об освобождении. Откуда у неё столько силы?       — И что же вы будете делать? — С некой издёвкой спрашивает 21, оглядываясь назад на то, как старшая закрывает дверь на замок.       — Обследование, — максимально сухо отвечает Захарова, стараясь не подавать виду, но блеск в глазах предательски выдает её, чего Андрющенко пока что не замечает. И это даже к лучшему. — Сейчас ты пойдёшь в душ.       От холодного приказного тона Лиза чувствует, как в теле начинает закипать адреналин. Это значит, надо будет раздеться, а там везде следы царапин. Даже с одной стороны креста, потерявшего свой цвет, был след алой крови. Надо будет и его отмыть. Она видит в кабинете маленькую лунку и кран, из которого, как она надеется, польётся горячая вода. Как же этого не хватало. Правда, шторка была измазана кровью, видимо, прошлых пациентов.       Лиза смотрит через плечо, замечая, что Захарова записывает что-то в блокнот, но на секунду оборачивается, будто почувствовав её взгляд.       — Отвернись, — говорит обречённая, на что Кристина незаинтересованно хмыкает.       — Мне нужно следить, не натворишь ли ты какой-нибудь ерунды.       И дальше пишет что-то. Рука медленно скользит по страницам, записывая дату, имя, фамилию пациента и другие важные сведения. Андрющенко на это лишь громко цокает, не пытаясь даже скрыть своё недовольство старшей, которая, к слову, наблюдала за всем максимально спокойно. Кажется, прикрывать свою личность при Лизе у неё получается лучше, а может быть, она уже вообще поменялась.       Девушка всё-таки с трудом, но оголяет своё тело, которое наконец-то получится нормально отмыть. Всё чесалось и воняло. Наконец-то есть возможность помыться, чтобы уничтожить следы его прикосновений, пусть даже только физически. Отмыться хотя бы телом, прекрасно понимая, что душой будет намного сложнее. Лиза прикрывается шторкой, молясь, чтобы старшая не заметила царапины, но той, слава богу, всё равно. Рука тянется к крану, горячая вода в следующую секунду стекает по телу, и 21 готова поклясться, что это лучшее, что с ней случалось здесь. Обычная, блять, горячая вода. Голыми руками она просто натирает тело, и замечая на полу старый кусок мыла, что по его виду валяется там уже столетиями, она без каких-либо колебаний моет им голову. Волосы скрипят, тело, кажется, до блеска натирает, и хоть на минуту чувствует себя чистой.       Захарова за всем этим просто наблюдает, видя лишь верхушку головы да очертание фигуры за шторой. Ничего, кроме того, что её никак не откормили, в голову не приходит. Поэтому чернила на бумаге выводят лишь одно слово. «Откормить».       — Ты долго, выходи уже, — и даже не успев подойти, чтобы грубо её взять за запястья и наконец-то как шавку вытолкать из кабинки, повсюду выключается свет.       В кабинете нет окон. Лампы потеряли все свои силы, что давало Лизе уйму возможностей её идеям, которые с каждой секундой пробегали по её сознанию, будто соревнуясь, кто же лучше?       Захарова настороже. Она явно готова ко всему. Оставаясь в тёмном, закрытом помещении с психом наедине достаточно, мать вашу, опасно. И спустя несколько секунд догадки Кристины лишь подтвердились. Резкий удар под бок, затем по плечу. Третий же она смогла отбить, схватив чужие руки крепко, но видимо, не рассчитала силы. Старшей прилетает по лицу и правая щека взрывается болью. Будет синяк. Её толкают, из-за чего она падает на пол, ударяясь спиной о кафельный пол.       — Сука… — кое-как выдавливает она из себя.       А Лиза без колебаний наносит новые удары, которые, к её великому сожалению, отбивают.       — Давно я хотела набить тебе ебальник, Захарова. Затрахала уже ставить себя выше других, мразь бесчеловечная! — Андрющенко вдруг грубо прилетает в плечо. Трудно целиться, куда бить, находясь в полной темноте. — Как вообще такую тварь, как ты, Земля носит, а?! — И несмотря на удары, которые получало её всё ещё обнажённое тело, слова вылетали, будто молитва. — Ненавижу тебя, ненавижу! Да чтоб ты сдохла, блять!       Вдруг повсюду резко включается свет, неполадки быстро устранили, позволяя Кристине наблюдать за тем, как Лиза сидит на ней со скальпелем в трясущихся от гнева руках. Глаза её бешеные полны злобы, красные, с расширенными зрачками, как у наркомана. Голое тело дрожит. Грёбаный адреналин. И благодаря ему Андрющенко правда готова сейчас перерезать ей горло, а после принести голову, как трофей, прямо на стол Геннадию. Испачкать своё тело её же кровью, чтобы во время очищения плакала уже не она, а эта старая паскуда, и чтобы его глаза бегали по коже, измазанной кровью его любимицы Кристины Захаровой, старшей по отделению и надсмотрщика режима.