Прах морали

      Кристина только смотрела на неё, выискивая в её глазах ответ. Откуда столько смелости, а? Она вроде не бессмертная, но высказывается так, словно у неё девять жизней, как у кошки. Думает, что за ушком почешут да на ручки возьмут. Но Захарова только зубы слегка сжимает, понимая, что именно Андрющенко имеет в виду. Эмоции. Эту чёртову 21 хотелось прибить, хотелось взять за подбородок и стереть эту улыбку одним взглядом. Но эта сука его не боялась. Она никогда не боялась, и это здорово выбивало из колеи. Все, абсолютно все опускали головы и слушались. Даже Мелисса, увидев её впервые, пусть и со слезами на глазах, но всё-таки пошла в ту операционную, из которой, к слову, не выходит уже второй день.       — Что такое? — Лиза опять будто насмехается.       Молчание — единственное, чем может ответить Кристина, чтобы не дать себе слабину и не показать лишнего. Сделать так, чтоб ни один мускул не дрогнул на её лице. Выражение должно быть спокойным, а если и говорить, то только по делу и мало. Однако, к сожалению, есть одна проблема, которая здорово этому мешает. Мешает настолько, что Захарова порой хочет умереть.

***

      — У вас диагностировано диссоциативное расстройство личности. Простыми словами, раздвоение личности, — непринуждённо говорит Анастасия.       Да, та самая. Она умело маскирует радость и предвкушение под спокойным тоном, но выглядит это настолько неестественно, что вызывает смутную тревогу. Кристине только-только семнадцать исполнилось. Однако она уже успела стать на очередь в дурку, даже не подозревая об этом.       — Я могу вам помочь, — продолжает Настя. — Таблетки выписать, конечно… но в больницу нужно обязательно. — Она бегло записывает что-то в блокнот. — Не переживайте, я знаю одну хорошую лечебницу, где работают на совесть.       — И что мне делать?..       Захарова почти незаметно для себя подметила выражение лица Насти. Довольное, даже слишком довольное для человека, всего лишь назначающего лекарства.       — Какие таблетки мне помогут? — с тревогой в голосе чуть громче спрашивает Кристина.       Какое раздвоение личности? Как? Она совершенно точно не помнит, чтобы кто-то другой залазил в её мозг или управлял ею. Она ничего не помнит.       — И про какую больницу вы говорите? Тут в радиусе тридцати километров нет никакой психиатрической лечебницы…       — Кристина, успокойтесь. Это хорошее место. И вылечат, и в правильное русло направят. Научитесь молиться, а то я заметила, что креста на груди у вас нет, а должен быть. Оберег от дьявола да покорность Богу.       И будто потеряв к ней интерес, Анастасия снова черкает что-то в блокноте, склонившись над документами.       Захарова не замечает, как та прячет левую руку под столом, и наклоняется тоже. Приглядевшись, замечает на листе свои имя и фамилию, но сказать ничего не успевает, как вдруг чувствует укол. И последнее, что она видит перед тем, как отключиться, это крепкие руки, хватающие её подмышки. Каменова лишь улыбнулась и подошла к раковине, промывая чашку из-под чая.       Кристину бросают в багажник. Ею особо не любуются, разве что одаривают любопытствующим взглядом красивые длинные волосы. Артур заводит машину, и спустя некоторое время они прибывают в больницу, на пороге которой, по обыкновению, стоит Геннадий. Он алчно сверкает зубами, когда спящее тело выносят из авто, но ему этого достаточно, чтобы подметить самое важное: руки крепкие, лицо серьёзное. А вот характер он узнает во время очищения, когда все демоны из неё выйдут.       — Наконец-то…       — Кристина, семнадцать недавно исполнилось. — Артур словно рекламирует товар, разве что в глаза Геннадию не смотрит. Нельзя. — Единственный минус, у неё раздвоение личности.       Но на это Геннадий кидает лишь короткое «Разберёмся», и Захарову относят в больницу. Но не в палату, а в подвал. Кидают грубо на плитку, отчего тело приземляется на холодный и жёсткий камень, что царапает кожу даже сквозь одежду.       Она открывает слипшиеся глаза, что удаётся ей далеко не с первого раза. Пару секунд уходит на осознание. И как только Кристина замечает вокруг лишь один серый камень и запах сырости, на всё тело тут же выливается тонна тревоги, что медленно окунает в панику с головой. Захарова, стараясь ей не поддаваться, сперва решает встать, но страх, в следующую секунду сковавший всё тело, заставляет замереть до напряжения в похолодевших конечностях. Они скованы. Руки, ноги. Железные оковы грубо давили на нежную кожу кистей и щиколоток, и не было никаких сомнений: останутся синяки. Но, как выяснилось, самое страшное было не это.       В уголках глаз невольно скапливаются слёзы, когда Геннадий пускает в ход свои руки и язык.       — Прекратите, прошу… умоляю, хватит!       Голос звучит, словно скрип двери. Кристина еле сдерживается, чтобы не сорваться на истерику. Сколько же сил приходится прикладывать, чтобы не рыдать. Она держится будто на краю сознания, где каждая секунда кажется последней. И с каждой прожитой из них страх подбирается всё ближе и ближе, хватает сзади за горло и сжимает с неимоверной силой. И всё-таки… как же быстро она ломается. Начинает лить слёзы, изо всех сил стараясь отпихнуть мучителя и в панике забывая, что двигаться особо не может.       — Хватит!       Поддаётся крику, после чего сжимает зубы и наблюдает за выражением лица дьявола. Кажется, она далеко не первая, кто его так кличет. Адская боль пронзает всю плоть через секунду, когда тот начинает двигаться. Толкается грубо, не жалеет. Ни капли сострадания, когда смотрит в невинно-чистые глаза напротив, напоминающие само небо, красивое и спокойное, где живёт сам Бог. Но Геннадию плевать на это всё. Его рука тошно залазит под её рубашку, ощупывая округления.       — Не кричи, дитя… Скоро ты очистишься, всё будет хорошо.       Захарова, сама об этом не зная, притягивает его взглядом ближе к себе, и тот повинуется, как маленький ребенок следуя за конфетой. Девушка, так же как и он, без сожаления кусает его плечо. Зубы впиваются в мягкую плоть, слёзы всё ещё капают с глаз, но вопль боли хоть немного даёт ей надежды.       — Ты, сука… — на его физиономии заметна лёгкая ухмылка. Это явно не к добру. — Хочешь по-плохому?       Геннадий вдруг резко встаёт, подходит к столу и берёт с него тряпку, что спустя секунду оказывается на всей поверхности лица Кристины.       Она не знает, какой предел страха у человека, но готова поклясться, что скоро ей конец. Через тряпку было хорошо видно фигуру Геннадия, который с того же стола взял бокал с какой-то жидкостью, крест и спички. Эта тварь медленно наклоняет бокал, вынуждая кровь литься вниз к невинному лицу. Захарова громко кашляет, и в это время он подогревает крест с помощью спички. Пламя заставляло Кристину дрожать. Кажется, до неё начало доходить, что даже несмотря на надежду, ничего хорошего её не ждёт.       Геннадий вдруг убирает тряпку с её рта и грубо вытаскивает язык, придерживая между двумя пальцами. Горячий крест медленно опускается до тех пор, пока не обжигает нежную мышцу. Кристина до безумия хотела бы сейчас умереть. Умереть, впервые в жизни помолившись, пусть даже боком. А он, сука, улыбается и молится. Шепчет что-то про Бога, святого духа, господина всевышнего. И когда крест с её языка слезает, оставляя след, несмотря на всю агонию, она кричит.       — Да гори ты в аду, сука! Умри, блять!.. — И сознание её покидает. Боли было слишком много, а эта скотина рядом лишь улыбается.       Захарова продолжает лежать на плитке, пока он одевается. Геннадий под себя подмечает, что она смелая, грубая, правда, слишком эмоциональная. Надо будет это исправить. Артур относит её в другую комнату, кажется, это всё-таки палата, но особенная. Гена все документы, которые надо было, уже заполнил.       Её глаза снова открываются спустя какое-то время. Но они другие, в них нет безумного страха и ярости. Поведение спокойное. Она просто сидит тихо несколько минут, не в силах пошевелиться в смирительной рубашке.       — Где я? — Разрезает тишину столь же тихий вопрос. Голос тоже отличается. Интонация другая, не звонкая, а тихая и безэмоциональная.       — В нашей лечебнице, дитя. Очищение ты уже прошла…       И до Геннадия, стоящего чуть поодаль, начинает доходить: её личность поменялась. Стоило бы лучше её изучить, к тому же, такая Кристина намного удобнее для работы. То что надо для всех овощей. Будет старшой по отделению, но это потом. Сейчас ещё наблюдение, медсестра и так далее… Уже представляя весь план в голове, он сверкает зубами, расплываясь в ухмылке. Сука, доволен. Только сомневается пока, что же делать с её болезнью? Личностей может быть и две, и двадцать две.       Кристина на это ничего не отвечает. Молчит только и на лице ни одной эмоции, но вдруг в глазах мелькает злость.       — Не смотрите на меня так, — грубо говорит она, замечая принижающий взгляд Геннадия, которым обычно смотрят на дерьмо. Тот самый взгляд, который она, блять, ненавидит. — Зачем я здесь?       — Во-первых, у тебя раздвоение личности, и оттого тебе бы не помешало подлечиться, дитя… А во-вторых, в этом месте нужно больше физической силы… — Он уже поворачивается, собираясь уходить, но вдруг продолжает. — Ты привыкнешь. Это место станет для тебя домом. Все правила со временем выучишь.       Захарова только взглядом проводила его. В голове одни вопросы. Какое к чёрту очищение? Какое раздвоение личности? Хотя, если так задуматься, она ничего не помнит. Ни того, как тут оказалась, ни того, что вообще было сегодня. Она словно находилась не в своём теле.       Наступает ночь. Темнота опустилась на больницу, и в этой тишине она наконец-то начинает слышать кряхтения, стоны и слёзы пациентов. Но ей всё равно. Не сильно волнует, кто она, где, что с ней и почему так тяжело ходить. Неужели это очищение так повлияло?       Её основная личность была холодной. Безэмоциональной сукой, которой нравилось, когда её возвышали, умоляли, клялись. Словно верные щенки, но если этого не происходило, да и чёрт с ним. Она давно для себя решила: никогда не ожидать от других того, чего хочется. Если есть, то хорошо, а если нет — ничего страшного. Захаровой было насрать на чувства, так что она была бы не прочь остаться в этом месте. Геннадий говорил, зарплата здесь есть, а это ей и надо. Место, где никто её не знает, так как находиться в обнимку с трупом матери-наркоманки ей не очень-то хотелось.       Та скончалась прямо у неё на глазах буквально за несколько дней до того, как Кристина сюда загремела. Наконец-то передозировка. А было это случайно или нет, никто никогда не узнает. Она не собирается раскрывать свою душу и оголять её перед кем попало. Да про что тут говорить можно, если даже самой себе в некоторых вещах она никогда не признается? Про отца даже начинать не надо. Пил, проигрывал деньги, а когда долги стали слишком большими, хотел утопить Кристину вместе с собой в ванной. К счастью, маленькая она сообразила, как выбраться и спасти себе жизнь, пока тело отца лежало в ванной, истекая кровью и нуждаясь в воздухе.       Ни отца, ни мать она даже вспоминать не хочет. Вся её жизнь с ними — сплошной ад. Но теперь ей всё равно, и это даже радует. Её взгляд падает на щиколотки: на них виднеются синяки. Следом она чувствует боль на языке, но даже ощупать его не может — чертова смирительная рубашка. Изучив взглядом всё пространство вокруг и не найдя для себя ровно ничего интересного, она наконец прикрыла глаза. Утром её будит медсестра. Тут же подходит Геннадий, что-то записывает, отмечая, что личность пока не поменялась, и она всё так же спокойна.       Так и проходит её пребывание в этом месте. Каждый день он записывал её состояние, пока та смотрела на него, со временем постепенно привязываясь. Что первая личность, что вторая полностью привыкли к нему. Хотя для той, что более эмоциональна, понадобилось в два раза больше времени. Ей нужно тепло, уход, нежность. Впрочем, полная противоположность грубой Кристине. Медсёстры помогали ей, нашли лекарство, которое неплохо справлялось с задачей «истребления» нежной личности. В этой больнице не нужны слабые, они сразу станут овощами, и вместо того, чтобы шастать по коридорам, будут гнить в палате.       Долгое время прошло, и ей уже почти девятнадцать. Девушка работает обычной медсестрой. Скоро будет повышение, хотя должности тут всё-таки странноватые. Ещё Захарова подметила кое-что: тут никогда не используют обезболивающие средства. Хотя она видела морфин, пока проводила очередную процедуру. Кристина уже обученная. Любимица Геннадия. Кажется, с иглами она подружилась даже больше, чем с людьми. Другие медсёстры даже побаивались — её холод заставлял мёрзнуть даже сквозь стены. Казалось, чтобы увидеть просто улыбку, пришлось бы одной спичкой топить айсберг.       Естественно, она ни в коем случае не забывала про молитвы. Теперь она сама носила крестик на груди: если не во что верить, пусть она лучше склонится перед Богом, чем будет сопротивляться и гнить в одной из тех клеток, на которые она смотрела тем же взглядом, что и Геннадий когда-то на неё. Шло время, её повысили. Она теперь следила почти за всем в своём отделении. Еда, лекарства, молитвы, поведение. Всё она. Понадобилось три года, чтобы она стала тем, кем является сейчас. Кристиной Захаровой, старшей по отделению, строгой и никогда не дающей себе слабину. А когда проявляется её вторая личность, она сразу сообщает об этом Геннадию и принимает лекарства.       Тот же максимально спокойно реагирует, и даже если надо, даёт Кристине некоторое время, приказывая другим её подменить. Даже с её недугом, менять Захарову и пинком под зад выгонять из больницы глупо. Её работа всегда выполняется на высшем уровне, она бесстрастна, а значит, проблем с пациентами также не будет, а то многие новички любят умолять. Хотя ей нравилось наблюдать за мучениями, и даже видя жалость в глазах, волю эмоциям не давала. Сохраняла профессионализм.       — Умоляю… — чуть ли не ползает перед ней девятый номер. Голос надрывается, из глаз льются горячие слезы, обжигая щёки, а после голые колени. — Я не хочу тут быть… У меня есть любимая…       Дальше слушать она не желает. Сопливый романтик. Кристина громко ударяет по решётке, отчего тот отскакивает и смотрит со страхом. Захарова лишь кидает краткое.       — Закрой рот.       И удаляется, оставляя того в горе и отчаянии, лишь позволяет себе ухмыльнуться, когда слышит его тихий всхлип. Она направляется в свой кабинет, где сжимает крестик на груди настолько сильно, что не замечает, как тот впивается ей в ладонь, оставляя такой же след, как и на языке. Каждый раз, смотря на себя в зеркало, она его высовывает. Очертания креста шрамом красуются на нём. И почему-то её это особо не волнует. Кажется, почти ничто не может вывести её на эмоции. Единственное, это тот самый презрительный взгляд, а остальное узнавать она не горит желанием.

***

      — Чего притихла, Захарова?       Вероятно, прошлого раза Лизе не хватило, хотя ссадина с щеки ещё не слезла, как и эта чёртова ухмылка. И взгляд. Кристине достаточно секунды, чтобы убить её. Самое интересное было то, по какой-такой причине Андрющенко всё ещё не получила по морде. Она смотрит с молчаливым ожиданием ответа, пока губу покусывает. И всё-таки она чуть-чуть нервничает, но это приятная тревога, словно выжидание. Может, в этот раз повезёт и она краем глаза уловит капельку гнева в дожде пустоты?       — Уж поверь, ни на что ты меня не выводишь, грешница. Сиди, молись, молчи, — она уже готова уходить, но вспоминает кое-что. — Мелисса умерла.       Тихо и спокойно сообщает Захарова, замечая, что на лице Лизы единственное, что приняло другую форму, это взгляд. Его словно окунули в удивление, которое, как бы она ни пыталась скрыть, упрямо лезло наружу.       — Передоз. Досадно, правда? — И несмотря на безразличие, в голосе Кристины слышится издевательский намёк.       Андрющенко шепчет что-то, после чего решается сказать громче.       — Какая же ты сука, Крис, — шипит она, сплёвывая её имя с губ. Взгляд полон презрения, когда она к клетке приближается и в глаза напротив смотрит. — Ты же процедуру проводила… Так какого, блять, хуя она мертва?       Не то чтобы Лиза так уж дружила с седьмой, нет. Они даже парой слов не успели перекинуться. Бесил сам факт того, с каким выражением лица Захарова сообщает об убийстве. Разве что пальцы на решётку Лиза не опускает, знает, что старшая по отделению может ударить. Наверняка ударит.       — Номер 21, не будь ребёнком. — И Кристина вдруг старается вспомнить, сколько той лет. В воображении всплывают её документы: имя, фамилия, дата рождения, номер и прочие факты. — Тебе же двадцать один. Как иронично.       Вдруг она чувствует головокружение, сильное и резкое. Она прекрасно знает, что это значит. Другая личность пришла на смену, и чёрт возьми, как же не вовремя… Как раз рядом с Андрющенко, перед которой никак нельзя показывать эмоции. Иначе на этом лице снова будет та ухмылка, по которой уже хочется врезать. Пару секунд она смотрит на Андрющенко, после чего резко поворачивается, пряча лицо за волосами, и уходит.       Захарова ощущает всё. Её тело уже не её, она забывает, что было пять минут назад. Грубое лицо за секунду становится нежным, добрым, а тело начинают переполнять эмоции. Сама того не замечая, она легко улыбается, отчего уголки губ приподнимаются. Кристина доходит до ванной, умывая лицо холодной водой. Синие глаза смотрят в собственное отражение. Красивая, нежная, любящая… Геннадию она уже сообщила, что нуждается в лекарстве. В это время неуместные, даже глупые мысли посещали голову Захаровой. А не пройтись бы по коридорам? Она понимала, возможно, будут проблемы, но… Там же все больные, даже не поймут ничего. Кроме Лизы, но в это время она уже должна спать.       Протерев лицо полотенцем, она смело вышла в коридор, делая вид, что всё хорошо. Она смотрит на Андрющенко, всеми силами стараясь сдерживать улыбку, которая почему-то рвалась из неё. Она лишь надеялась, что по причине жалости к 21. Одна, в клетке, голодная, тощая и злая. Как псина. А Лизу словно током ударило. Со старшей сто процентов было что-то не так. Глаза были слишком… слишком живые. Где та пустота?       — Кристина? — одно лишь её имя заставляет Захарову обернуться, отвлекая от очередной проблемы с каннибалом, который не хочет молиться.       И Елизавета только убеждается — с ней что-то не так. Точно. Она смотрит на неё с тем самым презрением, а в ответ не получает ничего. Та только молчит, строя из себя статую изо льда, но 21 уже давно научилась понимать многое по глазам, особенно когда видишь их изо дня в день на протяжении целого месяца.       Её фигура поворачивается. Кристина смотрит на Андрющенко, старательно изображая фальшивую ненависть. Уж слишком нежна эта личность, чтобы ненавидеть кого-то. Даже бесячую Лизу.       — Да? — она моментально прокашливается, однако голос и сама интонация совсем другие.       Хоть она не помнит ничего, но из своего дневника плюс-минус понимает, какой должна быть Захарова. Сложно. Особенно тяжко, когда глаза напротив всё замечают. Всё-таки нельзя было идти сюда в таком состоянии.       Мало того, что эта личность хочет со всеми дружить, общаться, любить, нуждается в тепле, заботе… Как назло ещё и импульсивная. Это было максимально глупо. Она обещает самой себе, что принципиально не будет выходить к пациентам, пока ею правит эта личность. А Геннадий уже принёс лекарство. Захарова его принимает максимально быстро, не желая оставаться нежной. Здесь нет места слабым.