Приговоренная к небу

Среди сырых каменных стен, пропахших плесенью и чем-то куда более мерзким, в гробовой тишине гулко отдавался лишь стук ее собственного сердца. Сидя на ледяной железной скамье и судорожно сжимая в пальцах коричневую куртку с опозоренной эмблемой Военной Полиции, Ламир прокручивала в памяти прошедшие часы, не в силах заглушить навязчивый звон в голове. Каждое движение отзывалось тупой болью в разбитом виске, а ссадины на лице пылали, напоминая о цене ее правды. В коридоре, нарушив тишину, послышались тяжёлые, размеренные шаги, и вскоре появился их обладатель — офицер с каменным лицом. Не говоря ни слова, он скрипуче отпер решетку. — Встать. Лицом к стене. Подчинившись приказу и натянув куртку на плечи, Ламир медленно повернулась, уставившись взглядом в шершавый камень. Раздался лязг, и на её запястья, сдавив кожу, опустился холодный металл наручников. — Вперед. Ведомая под конвоем по знакомым, но теперь чужим коридорам, она вскоре предстала перед глянцевым полированным столом главнокомандующего Военной Полиции. Человека, чей пронзительный взгляд, казалось, взвешивал не только вину, но и стоимость её жизни. — Ламир Айзенхарт, — начал он, растягивая слова, — вы меня разочаровали. С вашей-то родословной. — Он неторопливо раскрыл папку с делом, будто разглядывая неприятный, но незначительный экспонат. — Четверо тяжелораненых офицеров. Что скажете на это, офицер? — Я выполняла свой долг, расследуя дело о контрабанде оружия, — прозвучал её чёткий, сбитый голос, — и цепь улик привела к офицерам Военной Полиции. — Офицер! — он резко повысил голос, ударив ребром ладони по столу. — Не несите чушь. Ваши фантазии — чистой воды клевета, а реальные действия — нападение на органы власти. Вам грозит срок, и немалый. Ламир молчала, понимая, что возражать бессмысленно: дабы сохранить фасад авторитета, система готова была перемолоть кого угодно. — Если бы не ваш отец, — командующий сменил гнев на снисходительность, — вы бы уже гнили в камере. Но этот святой человек уговорил нас проявить милосердие. От упоминания отца девушку передёрнуло, будто от прикосновения к чему-то склизкому; она слишком хорошо знала, какими «уговаривал» её отец — не словами, а звонким пересчетом монет и беззвучными договорённостями в тишине кабинетов. — С сегодняшнего дня вы переводитесь в Разведкорпус. На испытательный срок. Один неверный шаг — и немедленно отправитесь за решетку. Вам ясно? — Так точно, — выдавила она, глядя ему прямо в глаза. К обеду, уже в грубой, безымянной форме, её погрузили в повозку под охраной. Ламир сидела у окна, наблюдая, как исчезают вдали знакомые улицы столицы; отец так и не пришел проститься. Экипаж доставил её к штабу Разведкорпуса быстро, и вскоре она уже стояла в просторном, аскетичном кабинете главнокомандующего. За столом сидел Эрвин Смит — мужчина, чья мощная, широкая в плечах фигура и твёрдый, словно высеченный из гранита подбородок говорили скорее о полководце прошлых эпох, чем о кабинетном командире. Его короткие светлые волосы и челка были уложены с аккуратностью, контрастирующей с грубоватой силой его облика. Но главным были глаза — ярко-голубые, проницательные и невероятно спокойные, будто отражающие небо перед самой бурей. В них читался недюжинный ум, тяжесть ответственности и та непоколебимая воля, что способна повести людей на верную смерть. Однако, обращаясь к ней, его лицо осветила короткая, но искренне приветливая улыбка. — Добро пожаловать в Разведкорпус, — сказал он, вставая и протягивая ей крупную, сильную руку. — Эрвин Смит. — Благодарю вас, — ответила Ламир, пожимая её и ощущая скрытую в этой хватке уверенность. — Ламир Айзенхарт. — Сейчас к вам выйдет ваш непосредственный командир, и вы сможете отправиться в казарму, — пояснил он, усаживаясь обратно и слегка откинувшись в кресле. Едва он договорил, дверь открылась бесшумно, но решительно. В кабинет вошёл мужчина невысокого роста в безупречно чистой форме Разведкорпуса. Его движения были экономными, точными и полными скрытой энергии, как у хищника, привыкшего к тесным пространствам. Холодные серые глаза, скользнув по Эрвину, мгновенно нашли Ламир, оценив её с головы до ног одним беглым, но невероятно ёмким взглядом, в котором не было ничего, кроме леденящего презрения и явного раздражения. Эрвин, не смущаясь, обратился к вошедшему: — Капитан Леви, принимайте нового солдата. Ламир Айзенхарт. Переведена к нам из Военной Полиции. Леви, не произнеся ни слова, лишь резко цыкнул, выражая этим звуком целую гамму негодования. Он бросил на Эрвина тяжёлый, красноречивый взгляд, полный немого укора, и так же стремительно развернулся, чтобы выйти, бросив на прощание: — Понял. Ламир, ошеломлённая такой откровенной враждебностью, непроизвольно повернулась к Эрвину, поймав на своём лице отражение собственного замешательства. Поймав её взгляд, главнокомандующий слегка вздохнул, и в его голубых глазах мелькнуло что-то вроде понимающей усталости. — Не принимайте близко к сердцу. Со стороны капитана это… стандартная процедура знакомства. Он судит по делам. Дайте ему время увидеть ваши. А сейчас — ступайте, вас проводят. Ступая по деревянным мосткам плаца, Ламир чувствовала на себе десятки глаз. Взгляды разведчиков были разными: любопытными, настороженными, враждебными. Неприязнь между Корпусами была давней и глубокой, как трещина в фундаменте. Для Разведки, которая каждый день платила кровью за каждый шаг за стену, «дворцовые крысы» из Военной Полиции были синонимом трусости, коррупции и сытой, циничной бюрократии, торгующей их жизнями. А она, в своей свежей, еще пахнущей казарменным мылом форме разведчика, была для них живым воплощением этого врага — шпионом, наказанной карьеристкой или просто обузой. Ее новый дом — длинная, пропахшая дымом и кожей казарма — встретила гулкой тишиной. Место у окна было свободно. Положив скудные пожитки на жесткую койку, Ламир подошла к стеклу. Где-то вдалеке, за зубчатыми стенами Шиганшины, лежал неведомый, чудовищный мир. А здесь, внутри, ее ждала своя, не менее сложная война. Она разжала ладони, на которых отпечатались полумесяцы от ногтей, и медленно выдохнула. Завтра начнется новый день. День, в котором ей предстояло умирать, чтобы выжить, и сражаться не только с титанами, но и с презрением в глазах собственного капитана, который, кажется, ненавидел сам воздух, которым она дышала. И она была полна решимости заставить его увидеть в ней не позорное клеймо, а бойца.