Должник

      Хёнджин сидел в своём кабинете, окутанном дымом дорогой сигары, и наблюдал за Феликсом, который стоял у окна. Омега выглядел спокойным, почти безразличным, но альфа видел, как напряжена его спина под тонкой тканью рубашки. Хёнджин знал: эта новая маска цинизма, которую Феликс так старательно полировал со вчерашнего вечера, была лишь тонкой скорлупой. И он собирался её раздавить.       — Подойди ко мне, Ликс, — негромко позвал Хёнджин, стряхивая пепел.       Феликс послушно подошёл, остановившись в паре шагов. В его глазах отражалось то самое тёмное обожание, которое он решил выдать за свою новую сущность.       — Ты вчера говорил о силе. О том, что хочешь быть моим омегой, продолжением, моим клинком, — Хёнджин поднялся, медленно обходя стол. Он встал за спиной Феликса, положив тяжёлые ладони ему на плечи, и склонился к самому уху. — Настало время проверить, насколько остра твоя сталь.       Феликс замер, чувствуя, как внутри всё сжимается в предчувствии чего-то необратимого.       — В подвале сидит один человек. Альфа, — вкрадчиво продолжил Хёнджин. — Он думал, что может воровать у меня. Мелкая крыса, которая не понимает слова «верность». Я хочу, чтобы ты преподал ему урок. Лично.       Хёнджин почувствовал, как Феликс едва заметно вздрогнул. Маска на мгновение соскользнула, обнажая истинное лицо — бледное, испуганное, полное того самого «ангельского» света, который Хёнджин так ненавидел и любил одновременно. Но омега тут же взял себя в руки, сжимая кулаки.       — Что я должен сделать? — голос Феликса был сухим, надтреснутым.       — Наказание на твой вкус, — Хёнджин обошёл его, заглядывая в глаза, пытаясь нащупать дно этой внезапной бездны. — Но я буду наблюдать. Итогом должны быть увечья, Ликс. Настоящие, физические увечья. Он должен уползти отсюда калекой, чтобы до конца своих дней помнить, что бывает за предательство.       Феликс почувствовал, как холодный пот выступил между лопаток. Мысль о том, чтобы причинить боль другому существу — настоящую, осознанную боль, вызывала у него тошноту. Но шипы стокгольмского синдрома, проросшие в самое сердце, кололи изнутри, диктуя свою волю. Это животное притяжение к Хёнджину, эта болезненная потребность в его одобрении... разве это не была любовь? Та самая, ради которой люди идут на плаху?       — Ты хочешь, чтобы я его сломал? — Феликс поднял взгляд на Хёнджина. В его глазах страх боролся с безумным желанием угодить.       — Я хочу знать, готов ли ты окунуться в эту грязь вместе со мной, — Хёнджин провёл большим пальцем по нижней, всё ещё припухшей губе омеги. — Если ты не сможешь сделать это, значит, твои вчерашние слова в этом кресле просто шум. И ты останешься лишь красивой куклой, которая мне рано или поздно наскучит.       Слова альфы ударили больнее хлыста. Феликс не мог позволить себе снова стать «просто куклой». Он хотел быть значимым. Хотел быть единственным, кто понимает монстра.       — Я сделаю это, — выдохнул Феликс, и в этот момент он сам поверил в свою ложь. — Веди меня к нему.       Хёнджин довольно усмехнулся, видя, как Феликс добровольно делает шаг в пропасть. Он знал, что этот путь изменит мальчика навсегда, превратив его из жертвы в соучастника. creepymane - desolation       Бетонный пол подвала встретил их мертвенным холодом, который, казалось, просачивался сквозь подошвы прямо в кости. Это место было пропитано запахом старой сырости, хлорки и едва уловимым металлическим привкусом застарелой боли. Феликс почувствовал, как мелкая дрожь пробежала по его плечам, когда тяжелая герметичная дверь со свистом захлопнулась, отрезая их от остального мира. Он судорожно сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони до тех пор, пока боль не отрезвила его, позволяя скрыть страх за ледяной маской безразличия.       В центре комнаты, под конусом слепящего света единственной лампы, на тяжелом железном стуле сидел человек. Молодой альфа был уже изрядно избит: его лицо представляло собой месиво из багровых гематом, а голова бессильно свисала на грудь, удерживаемая лишь ремнями. Когда Хёнджин вальяжно прошел вперед и негромко позвал его по имени, пленник дернулся. Его заплывшие глаза с трудом сфокусировались на вошедших, а из-за тугого кляпа вырвалось хриплое, полное отчаяния мычание.       Феликс подошел к столу с инструментами, на котором тускло поблескивали скальпели и ножи. Его рука потянулась к самому тонкому лезвию, он хотел покончить с этим одним быстрым, хирургическим движением, чтобы прекратить это безумие.       — Слишком просто, Ликс, — раздался из угла низкий, вибрирующий голос Хёнджина. Он сидел в тени, закинув ногу на ногу, и свет лампы лишь изредка выхватывал хищный блеск его глаз. — Слишком милосердно. Мне нужно больше театральности. Сделай так, чтобы он захлебнулся в осознании своего падения.       Феликс замер. Секундная заминка и он медленно, вызывающе начал расстегивать пуговицы рубашки. Ткань соскользнула с его плеч, обнажая хрупкий, поджарый торс, испачканный лишь тенями. Остановившись в одних джинсах, которые опасно низко держались на острых подвздошных костях, он грациозно шагнул к жертве.       Хёнджин в углу заметно напрягся; кожа на его скулах натянулась, а кулаки сжались на подлокотниках кресла так, что кожа побелела. Он молчал, но воздух вокруг него словно наэлектризовался.       Феликс оседлал бедра пристегнутого альфы, чувствуя коленями холодный металл стула. Он начал двигаться — медленно, вязко, нарочито эротично виляя задницей и притираясь к паху жертвы точно так же, как вчера вечером в кабинете Хвана. Он видел, как зрачки пленника расширяются от ужаса и дикого, неуместного возбуждения. Феликс взял нож и, прижавшись грудью к лицу мужчины, начал шептать ему на ухо пошлые, липкие слова, пока его ногти медленно вскрывали кожу на груди альфы, оставляя длинные красные борозды.       Когда жертва, одурманенная близостью омеги и его запахом, на мгновение прикрыла глаза, Феликс резко переменился. Его лицо стало мертвым. Он левой рукой оттянул плоть на груди альфы, а правой, коротким и жестоким движением, срезал сосок под корень.       Подвал взорвался истошным, захлебывающимся криком. Кровь фонтаном брызнула на светлую кожу Феликса, пачкая его живот и бедра горячими красными пятнами. Феликс лишь приложил окровавленный палец к слюнявому кляпу мужчины, принуждая его к тишине, и медленно сполз вниз, на колени между его ног.       — Феликс... — рычащее предупреждение Хёнджина заставило бы любого замертво упасть на пол. В этом голосе была ревность, смешанная с первобытным гневом.       Но Феликс, войдя в раж своего безумия, проигнорировал его. Он расстегнул молнию на грязных джинсах пленника, вытаскивая его напряженную плоть наружу. Омега начал методично и ритмично надрачивать головку, глядя жертве прямо в глаза. Он продолжал шептать о том, как сильно он сейчас возбужден сам, как его собственное тело течет от этого зрелища, доводя альфу до пика экстаза через боль. И в ту секунду, когда пленник выгнулся, готовясь к разрядке, Феликс мертвой хваткой вцепился в его мошонку.       Один яростный взмах ножа. Резкий хруст разрезаемых тканей.       Крик, вырвавшийся из горла мужчины, был настолько громким и нечеловеческим, что, казалось, мог расколоть бетонные плиты. Алая кровь хлынула на пол, заливая босые ноги Феликса.       Омега медленно поднялся. Его тело блестело от пота и чужой крови, волосы спутались и прилипли к лицу. Он повернулся к Хёнджину, который уже стоял на ногах, выглядя как демон, готовый к прыжку. Феликс замахнулся и с презрением швырнул отрезанную, окровавленную плоть прямо к ногам хозяина особняка.       — Не смей больше проверять меня, Хёнджин, — выплюнул он, тяжело и рвано дыша. Его грудь ходила ходуном. — Я не одна из твоих дворовых собак. Я твой омега. Наслаждайся тем, что ты сотворил.       Лицо Хёнджина исказилось в страшной гримасе ярости и извращенного, дикого восхищения. Он смотрел на окровавленного, полуголого омегу, и в его глазах пылало обещание расправы.       — В мою комнату, — прорычал Хёнджин, и этот звук заставил лампу над ними мелко задрожать. — Живо вверх, Ликс. Пошел!       Феликс ворвался в спальню, едва не снеся дверь с петель. Тяжелый, металлический запах крови, казалось, въелся не только в кожу, но и в сами легкие. Как только за спиной закрылась дверь, всё его «величие» осыпалось прахом. Маска циничного палача сползла, обнажив искаженное судорогой лицо.       Он бросился к раковине в прилегающей ванной, вцепившись пальцами в холодный мрамор так, что ногти заскрипели. Его колотило. Кровь на животе и бедрах уже начала подсыхать, стягивая кожу, и это ощущение было невыносимым. Феликс смотрел в зеркало на монстра, которым стал ради одного взгляда Хёнджина, и его вывернуло бы наизнанку, если бы желудок не был пуст.       Хёнджин вошел в комнату медленно, словно хищник, знающий, что добыча заперта. Он застал этот момент — момент абсолютного краха чужой игры. Он видел дрожащие лопатки Феликса, его судорожные вдохи и то, как омега пытается стереть кровь с рук, лишь размазывая её сильнее.       — Ну и где же твоя спесь, Ликси? — голос Хёнджина прорезал тишину, как скальпель. — Куда делся тот дьявол, который только что швырялся мясом в подвале?       Феликс резко обернулся, его глаза горели лихорадочным, безумным блеском.       — Ты этого хотел?! — сорвался он на крик, и его голос сорвался в хрип. — Ты хотел увидеть грязь? Наслаждайся! Я сделал всё, как ты просил! Я стал тобой! Тебе мало?!       Хёнджин сделал шаг вперед, его лицо было каменным, но в глазах плясали искры опасного азарта.       — Ты плохой актер, Феликс. — рявкнул он       в ответ, перекрывая голос омеги. — Твои руки дрожат так, будто ты сейчас рассыплешься! Ты думаешь, я не вижу, как тебе тошно? Как ты ненавидишь каждое свое движение там, внизу?       — Да! Я ненавижу это! Я ненавижу себя! — Феликс ударил кулаком по мрамору, игнорируя боль. — Но я ненавижу тебя еще сильнее за то, что мне нужно твое одобрение! Почему ты не можешь просто оставить меня в покое?! Почему тебе обязательно нужно выжечь во мне всё живое?!       Хёнджин в два счета преодолел расстояние между ними и прижал Феликса к стене рядом с зеркалом. Его ладонь легла на горло омеги, но не для того, чтобы душить, а чтобы заставить замолчать и слушать.       — Потому что когда ты заигрываешься, ты шикарен, — прорычал Хёнджин прямо в его губы. Его дыхание смешивалось с прерывистым дыханием Феликса. — Ты мне был неинтересен как жертва, Ликс. Ангелов в этом мире полно, их ломать — скука смертная. Но то, что ты сделал сегодня... как ты смотрел на меня, когда резал этого ублюдка... Это цепляет меня больше, чем всё, что было раньше.       — Тебя цепляет моя смерть? — прошептал Феликс, и слеза, пробившаяся сквозь маску, прочертила чистую дорожку на его окровавленной щеке. — Ты хочешь, чтобы от меня ничего не осталось?       — Я хочу, чтобы ты принадлежал мне весь, — Хёнджин схватил его за подбородок, заставляя смотреть в свои темные, бездонные глаза. — И твоя тьма, и твой свет. Ты пытался меня переиграть, Ликси? Пытался влюбить в себя монстра? Поздравляю, у тебя начинает получаться. Но цена за это — твоя чистая совесть. Ты сам её только что выбросил на бетонный пол.       Феликс всхлипнул, его сопротивление начало таять под этим тяжелым, властным взглядом. Шипы внутри него сжались сильнее, причиняя почти физическую боль, которую он принимал за любовь.       — Теперь иди в душ, — приказал Хёнджин, его тон сменился на ледяную властность.       Хёнджин не стал дожидаться, пока Феликс подчинится. Он схватил его за предплечье и буквально волоком затащил в душевую кабину. Включив ледяную воду на полную мощность, он толкнул омегу под тугие струи. Феликс вскрикнул от шока, когда холодная вода ударила по разгорячённой коже, смешиваясь с кровью и стекая алыми ручьями в слив.       — Стой смирно! — рявкнул Хёнджин, хватая жесткую мочалку.       Он начал тереть плечи и грудь Феликса с такой яростью, будто хотел содрать с него не кровь, а саму кожу. Феликс извивался, пытаясь вырваться, его пальцы царапали кафель, а лицо снова застыло в той самой надменной гримасе, которую он использовал в подвале.       — Прекрати это делать! — прошипел Феликс сквозь зубы, пытаясь вернуть контроль над голосом. — Я сам справлюсь! Тебе не обязательно...       — Закрой свой рот! — Хёнджин прижал его спиной к холодной стене душа, перехватывая оба запястья одной рукой и задирая их над его головой. Второй рукой он продолжал грубо оттирать багровые пятна с его живота. — Хватит ломать комедию, Ликс! Хватит строить из себя того, кем ты не являешься!       — Я такой, каким ты меня сделал! — закричал Феликс, и его голос сорвался на вопль боли, когда мочалка прошлась по его бедрам, задевая синяки. — Тебе не нравится результат?! Тебе не нравится, что я больше не плачу?!       Хёнджин отбросил мочалку и сжал челюсти Феликса так сильно, что тот невольно раскрыл рот. Вода заливала им глаза, превращая всё вокруг в хаос из пара и капель.       — Мне не нравится, когда ты врешь мне в лицо! — Хёнджин ударил ладонью по стене рядом с его головой, заставляя Феликса вздрогнуть. — Твоя маска — это дешевка! Но то, как ты дрожал там, внизу, отдавая мне всё своё человеческое... как ты убивал свою душу, чтобы я просто улыбнулся... — Хёнджин замолчал на секунду, его дыхание было тяжелым, а взгляд пугающе искренним. Он прижался лбом к лбу Феликса, и омега замер, чувствуя, как его выстроенная стена рушится под этим напором. — Кажется, я действительно влюблен в тебя, — выдохнул Хёнджин, и это слово прозвучало из его уст как смертный приговор. — Но это не та любовь, о которой ты читал в своих книжках. Это больная, извращенная херня, Ликс. Это восхищение тем, как ты ломаешься ради меня. Ты уникален.       Феликс перестал дышать. Он смотрел в глаза психопата и видел там отражение собственного безумия.       — Ты заставляешь меня чувствовать то, чего я никогда не чувствовал ни с кем, — продолжал Хёнджин, и его голос стал ниже, опаснее. — Ты мой наркотик. Моя самая большая ошибка и мой самый ценный трофей. Я хочу содрать с тебя всё — эту одежду, эту маску, твою кожу, чтобы остался только ты. Настоящий. Тот, кто принадлежит только мне.       Феликс закричал — это был крик не от боли, а от осознания того, что он окончательно проиграл. Он обхватил Хёнджина руками, впиваясь ногтями в его мокрую спину, и зарыдал, признавая свое поражение. Он влюбил в себя монстра, но при этом сам стал его частью.       — Скажи это, — прорычал Хёнджин, целуя его мокрое плечо. — Скажи, кто твой хозяин. Признай это, и я дам тебе всё, что ты пожелаешь.       Струи воды продолжали бить по их телам, создавая вокруг плотный кокон из шума и брызг. Одежда Хёнджина, дорогая и безупречная еще час назад, теперь тяжелым мокрым грузом облепила его мощный торс, но он этого не замечал. Его мир сузился до дрожащего, окровавленного и сломленного омеги в его руках.       Феликс всхлипнул, зарываясь лицом в изгиб шеи альфы. Вся его напускная сила, вся его театральная жестокость смылись вместе с чужой кровью, оставив лишь оголенную, кровоточащую суть. Шипы внутри груди окончательно впились в сердце, и он перестал бороться.       — Ты... ты мой хозяин, — прошептал Феликс, и этот шепот был громче любого крика в тишине ванной. — Я твоя тень, Хёнджин. Я твоя грязь, твой нож... я всё, что ты захочешь. Только не оставляй меня. — Он отстранился на сантиметр, заглядывая в темные, затуманенные страстью и безумием глаза Хвана. Взгляд Феликса был лихорадочным. — Скажи это еще раз, — потребовал он, вцепляясь в мокрые плечи альфы. — Скажи, что ты влюблен в меня. Повторяй это! Я хочу слышать, как ты ломаешься об меня так же, как я об тебя.       Хёнджин смотрел на него с пугающим восхищением. Он видел перед собой не жертву, а свое идеальное отражение — такое же сломленное и извращенное.       — Я влюблен в тебя, Ликс, — прорычал он, и в его голосе слышалась почти физическая боль от этого признания. — Я болен тобой. Ты единственное, что заставляет меня чувствовать себя живым. Я влюблен в твою тьму. Я влюблен в твое безумие.       — Еще раз, — выдохнул Феликс, подставляя лицо под воду, смешивая слезы с каплями душа.       — Я люблю тебя, мой маленький монстр, — повторил Хёнджин, и в ту же секунду его губы накрыли губы Феликса в яростном, сокрушительном поцелуе.       Это не было похоже на нежность. Это было столкновение двух стихий, двух зависимых душ, которые нашли друг в друге оправдание своего существования. Поцелуй отдавал солью и металлом. Хёнджин прижал Феликса к стене так сильно, что у того перехватило дыхание, но омега лишь крепче обхватил его шею, отвечая с той же жадностью.       Они стояли под этой очищающей водой — два психопата, связанные кровью, общим секретом и больной привязанностью. Грязь внешнего мира была смыта, но внутренняя чернота теперь надежно запечатала их союз. Они были зависимы. И эта зависимость стала их единственной истиной.

***

DJ ZRX, motty, Rodricci - VEKI VEKI       Вечерний воздух был пронизан предвкушением и опасностью. В особняке царила суетливая тишина: слуги и охрана двигались бесшумно, зная, что сегодня — особенная ночь. Ночь, когда Хван Хёнджин официально представит миру свою тень.       Феликс замер перед массивным зеркалом в спальне. На нем был костюм от кутюр, идеально подогнанный по фигуре: глубокий черный атлас, который, казалось, поглощал свет лампы, и тонкая цепочка на шее, напоминающая изысканный ошейник. Он медленно поднял руку, поправляя безупречную укладку. Светлые волосы мягко обрамляли лицо, которое внешне осталось таким же ангельским и нежным, как и раньше. Те же веснушки, те же пухлые губы.       Но когда он посмотрел себе прямо в глаза, он увидел перемены. В глубине его зрачков, словно в темной воде, распускались ядовитые цветы стокгольмского синдрома. После утреннего признания в душе ростки этой болезни прошили его сознание насквозь, становясь его новой опорой. В его взгляде больше не было мольбы, там застыло тяжелое, осознанное величие человека, который принял свою тьму и научился ею наслаждаться.       — Ты готов? — раздался за спиной низкий, бархатный голос.       Хёнджин подошел сзади, положив руки ему на плечи. Альфа выглядел безупречно в своем сером костюме, но рядом с Феликсом он казался лишь рамкой для драгоценного, опасного шедевра. Он заглянул в зеркало, любуясь своим творением.       — Ты выглядишь как погибель, Ликс, — прошептал Хёнджин, целуя его в макушку. — Пойдем. Пусть они увидят, что я нашел себе равного.       Когда они вышли на крыльцо, кортеж из черных бронированных машин уже ждал. Охранники, включая Чанбина, вытянулись в струну и синхронно склонили головы. Феликс не отвел взгляда и не смутился. Он спускался по ступеням уверенно, его походка была наполнена той самой вальяжной и опасной силой, которой обладал сам Хёнджин. Это было тяжелое величие пары главы мафии — безжалостное, холодное и абсолютное.       Каждый шаг Феликса по гравию отдавался эхом его новой реальности. Он больше не был жертвой. Он был соучастником, возлюбленным и самым преданным оружием психопата.       Когда Хёнджин открыл перед ним дверь машины, Феликс на мгновение обернулся к особняку. Он оставил там свою прежнюю жизнь. Теперь впереди был только зал заседаний, полный акул преступного мира, и его первая роль в этом кровавом спектакле.