Ветра перемен

Недели, последовавшие за той ночью, текли для Ши Цинсюаня словно густой, тягучий мёд — сладкие от памяти, но полные тревожного ожидания. Он тщательно выстраивал своё поведение, словно расставлял фигуры на доске вэйци, где противником было всё мироздание, а его собственное тело — самым непредсказуемым полем боя. При Мин И он был таким же, как всегда: немного навязчивым, болтливым, ослепительно-беспечным. Он снова и снова проигрывал в голове их утреннее расставание и решил, что лучшая тактика — полное игнорирование произошедшего. Он вёл себя так, будто действительно ничего не помнил, будто та ночь была для него лишь ещё одним эпизодом пьяного беспамятства в череде многих других. Он бросал в сторону Мин И свои обычные шутки, жаловался на скучные доклады, предлагал сходить в новый павильон с вином — и внимательно, из-под незаметно опущенных ресниц, следил за реакцией. Реакция была… ледяной. Ещё более отстранённой, чем прежде. Если раньше в молчании Мин И можно было уловить терпеливую (или раздражённую) снисходительность, то теперь в нём появилась каменная, непреодолимая стена. Он отводил взгляд, едва Цинсюань пытался поймать его глаза. Его ответы становились короче, почти что телеграфными. Казалось, он стремился свести все их взаимодействия к минимуму, свернуть их в точку и выбросить за борт своей реальности. «Раскаивается. Ненавидит себя. Ненавидит меня. Считает это слабостью», — лихорадочно анализировал Ши Цинсюань, и каждый такой вывод отзывался острой болью где-то под сердцем. Но боль эту он тут же прятал за очередной беззаботной улыбкой. А тем временем его тело начало подавать первые, едва уловимые сигналы. Сначала это была просто странная усталость. Не физическая — энергии у него, как Повелителя Ветра, было в избытке, — а какая-то глубинная, сонливая. Он мог задремать, сидя с веером в руках посреди дня, что с ним никогда не случалось. Потом к усталости добавились капризы обоняния. Его любимые благовония внезапно начали казаться ему приторными и тошнотворными, а едва уловимый запах сырости от древних дворцовых стен, который обычно не замечался, стал навязчивым и неприятным. И наконец, через месяц, пришла тошнота. Не просто лёгкое подташнивание с похмелья, а настоящая, волнообразная дурнота, подкатывающая к горлу в самые неподходящие моменты. Во время доклада Нефритовому Императору. На торжественном приёме в честь богини урожая. При виде особенно жирного блюда, которое ему преподнесли в дар. Именно в тот момент, когда он, побледнев, отстранил чашу с наваристым бульоном, а его взгляд невольно встретился с внимательными, тёмными глазами Мин И, стоявшего в тени колонны, Ши Цинсюань с леденящей ясностью всё понял. Он отпросился под предлогом внезапной мигрени и почти бегом покинул пиршественный зал. В своих покоях он запер дверь, прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол, судорожно сжав руки на животе. Никаких внешних изменений ещё не было. Но внутри… внутри он чувствовал. Тихое, чуждое, но невероятно прочное биение не одной, а нескольких новых, хрупких жизней. Энергия, полученная от  Демона Вод, не растворилась и не была поглощена. Она укоренилась. Пустила ростки. Паника схватила его за горло ледяными пальцами. Что делать? Как скрыть? Что они будут? Боги? Демоны? Нечто среднее? Мысли неслись вихрем, дробясь и сталкиваясь. Но сквозь панику пробивалась другая, тихая и неистребимая, как первая трава весной, волна. Нежность. Желание защитить. Любопытство. «Мои дети. Наши дети». Он не мог сказать Мин И. Не сейчас. Тот и так смотрел на него, как на ошибку, которую лучше забыть. Но… а если? Вдруг это изменит всё? Вдруг где-то под этой броней из льда и обиды скрывается что-то ещё? Нужно было выяснить. Осторожно. Очень осторожно. План созрел через несколько дней, во время их вынужденного совместного патрулирования границ Небесного двора. Мин И шёл на два шага впереди, его чёрные одежды сливались с вечерними тенями. Цинсюань, изображая рассеянность, болтал о чём-то пустяковом. — …и представляешь, Мин-сюн, этот молодой божок дождя аж залился слезами, когда я сказал, что его тучи разметало не по тому вектору! Прямо ребёнок, ей-богу. Хотя, что я говорю, дети ведь и есть дети. Нескладные, шумные, но вроде как… милые, да? Он сделал паузу, ловя воздух, будто запыхался от болтовни. Сердце колотилось как бешеное. Мин И не обернулся. Его шаг даже не дрогнул. — Шум. Проблемы, — прозвучал его низкий, без эмоций голос. — Ну, проблемы — это да, — живо подхватил Цинсюань, подстраиваясь под его шаг. — Но ведь и радость, наверное? Продолжение рода, всё такое. Ты никогда не думал… ну, в теории… — он позволил своему голосу стать мечтательным, небрежным. — Не хотел бы когда-нибудь завести свою семью? Сына? Дочку? Чтобы было кому передать… э-э-э… свои секреты рыбной ловли? — Он пытался шутить, но шутка вышла плоской и натянутой. Хэ Сюань остановился. Резко. Так резко, что Цинсюань едва не налетел на него. Он медленно обернулся. В его тёмных глазах, обычно скрывающих всё, бушевала настоящая буря. Боль. Ярость. Невыразимая горечь. Это длилось лишь долю секунды, прежде чем снова скрылось за ледяной маской, но Цинсюань успел увидеть и понять. Понимание ударило его, как удар ветра с обледенелой скалы. — Дети, — произнёс Хэ Сюань, и его голос звучал тихо, но в этой тишине звенели осколки разбитого мира. — Это обуза. Ответственность, которую я не могу и не хочу нести. Ненужные души, обречённые на страдания в этом мире. Мне они не нужны. Никогда. Он сказал это с такой окончательной, апокалиптической простотой, что у Цинсюаня перехватило дыхание. Это была не просто констатация факта. Это был приговор. Всем его тайным надеждам. Будущему, которое он уже начал в тайне выстраивать в своих мечтах. — А… — выдавил из себя Цинсюань, заставляя уголки губ дрогнуть в подобии улыбки. — Понятно. Ясно. Просто… подумал вслух. Забавно, да? Ладно, пойдём, вон там, кажется, энергия фэншуя скачет… Он заговорил о чём-то другом, залил ситуацию словесным потоком, заставил себя смеяться. Он болтал, пока они не завершили патруль и не разошлись. Он улыбался, пока не заперся в своих покоях. И только тогда, в полной тишине, он позволил маске упасть. Он не плакал. Он стоял посреди комнаты, глядя в пустоту, и его лицо было пустым и холодным, как маска из яшмы. Внутри же всё кричало от боли и обиды. «Не нужны. Обуза. Ненужные души». Эти слова жгли его изнутри, словно раскалённые угли. Его руки снова легли на живот. Теперь уже не в страхе, а с новой, стальной решимостью. — Хорошо, — прошептал он в тишину. Голос его звучал чуждо даже для его собственных ушей — тихо, но с неумолимостью течения реки. — Хорошо, Мин-сюн. Ты не хочешь. Не можешь. Не будешь. Он медленно выпрямил спину. В его зелёных глазах, обычно таких живых и подвижных, появилось что-то твёрдое, несгибаемое. Что-то, что раньше в нём замечал, пожалуй, только его брат в самые редкие, серьёзные моменты. — Но я хочу, — сказал он уже громче, обращаясь к тихому, ещё не осознающему себя биению внутри. — Вы — мои. Только мои. Я не позволю никому назвать вас обузой или ненужными душами. Никому. Решение было принято. Окончательно и бесповоротно. Он будет хранить эту тайну. Вырастит их один. Справится. Даже если для этого придётся солгать всему миру. Даже если для этого придётся… уйти. Мысль о том, чтобы рассказать брату, мелькнула на мгновение — как слабая надежда на поддержку. Но он отогнал её. Сначала нужно было всё обдумать, подготовиться. Он не знал, что его ждёт завтра. Не знал, что подслушает разговор, который навсегда похоронит эту последнюю, слабую надежду и заставит его окончательно уйти в тень. Пока же он стоял один в центре своих пышных, но внезапно ставших очень пустыми покоев, бережно прикрывая ладонями самое большое и опасное сокровище, которое ему когда-либо доводилось скрывать.