Ветра перемен

Решение было принято, но мир не остановился. Ши Цинсюаню нужно было действовать. И первым шагом, несмотря на всю его новообретённую решимость, стало желание найти хоть какую-то точку опоры. Один — это слишком. Даже для него. И в глубине души, под всеми слоями обиды и показной бравады, теплилась слабая надежда: брат. Строгий, надменный, вечно недовольный Ши Уду, но всё же его брат. Кровь. Семья. Разве он не поймёт? Не поддержит? Хотя бы из чувства долга перед родом? Мысль о признании перед холодными, карими глазами Ши Уду заставляла его содрогаться, но это был единственный логичный вариант. Слишком многое нужно было организовать: безопасное место, алиби, возможно, помощь в сокрытии изменений. Одному с этим не справиться. Цинсюань выбрал момент, когда, по его расчётам, Ши Уду должен был быть в своих покоях после утренних совещаний, но ещё не погрузился в бесконечные отчёты. Он нарядился в свои самые скромные (относительно) одежды, подобрал волосы, прикрыл лицо привычной лёгкой улыбкой — щитом от любопытных взглядов — и отправился в крыло дворца, где обитал Повелитель Воды. Коридоры здесь были шире, воздух прохладнее и влажнее, а тишина — почти гулкой. Слуги попадались редко и, завидев его, почтительно склоняли головы, но в их взглядах читалось удивление: младший господин здесь бывал нечасто и обычно по вызову. Сегодня он шёл сам. Подойдя к массивным дверям из тёмного дерева с инкрустацией перламутром, изображавшим волны, он уже собрался постучать, как из-за створок донёсся голос. Не один, а два. Брат говорил с кем-то. Ши Цинсюань замер, рука занесённая для стука, повисла в воздухе. Он узнал второй голос — низкий, насмешливый, с металлическим оттенком. Пэй Мин. Бог Войны, чьи отношения с Ши Уду балансировали между соперничеством и каким-то странным, грубым взаимопониманием. Он собирался развернуться и уйти, подождать, но обронённая фраза зацепила его, как крючок. — …так что этот выскочка с Юга снова полез с предложениями по реформе войск, — доносился голос Пэй Мина. — Я ему, конечно, вежливо намекнул, куда он может засунуть свои свитки. Ши Уду фыркнул — звук, который у него заменял снисходительный смех. — Пустая трата времени. У них в головах ветер. Как и у моего братца. Цинсюань нахмурился, но не удивился. Обычная братская «нежность». — Кстати, о твоём ветерке, — сказал Пэй Мин, и в его тоне появилось что-то любопытствующее, почти хищное. — Слухи ходят. Будто он в последнее время не в себе. То на пиру побледнел и сбежал, то зевает на советах. Не заболел ли ваш драгоценный цветочек чем-нибудь… интересным? Сердце Цинсюаня ёкнуло и упало куда-то в пятки. Он прижался к прохладной деревянной двери, затаив дыхание. — Что ты имеешь в виду? — голос Ши Уду стал резче. — Ну, знаешь… — Пэй Мин растянул слова. — Он же у тебя такой… хрупкий. Красивый. И характер соответствующий. Небожители — народ строгий, но случаи бывали. Особенно с теми, кто любит вино и красивые истории. Мужская беременность — редкость, конечно, но не невозможность для бога с сильной иньской энергией или… после контакта с кем-то, чья природа этому способствует. В покоях повисла тяжёлая, давящая тишина. Цинсюаню стало дурно. Он чувствовал, как по спине пробегают мурашки. — Ты предлагаешь, — медленно, отчеканивая каждое слово, проговорил Ши Уду, — что мой младший брат, Повелитель Ветра из рода Ши, мог… забеременеть? От кого-то? — Я лишь озвучиваю слухи и возможности, — парировал Пэй Мин, но в его голосе сквозило явное удовольствие от щекотливой темы. — Мало ли с кем он там крутится, прикрываясь своей болтовнёй. Ты же сам говоришь, в его голове ветер. Ветер — он неразборчив. Последовал громкий стук — вероятно, Ши Уду ударил кулаком по столу. — Довольно! — его голос гремел, полный леденящей ярости. — Я не позволю даже мысли о таком позоре коснуться нашей семьи! Род Ши и так держится на плаву лишь моими усилиями! Если Цинсюань, по своей глупости и легкомыслию, допустил бы такую… такую ошибку… Он сделал паузу, и в этой паузе было нечто страшное. Цинсюань, не дыша, прижал ладонь к животу, будто пытаясь защитить уже сейчас. — …то я бы лично позаботился о том, чтобы от этой ошибки не осталось и следа, — закончил Ши Улу ледяным, бескомпромиссным тоном. — Никаких внебрачных отпрысков, никакого срама для нашего имени. Понятно? Пэй Мин тихо присвистнул. — Жёстко. Но рационально. Позор — хуже смерти для таких родов, как ваш. Ладно, не кипятись, я просто предупредил. Присматривай за своим птенчиком. Ши Цинсюань больше не слышал. В ушах у него стоял оглушительный звон. Мир сузился до щели под дверью и холодной деревянной панели у его щеки. Слова брата, «позор», «ошибка», «не осталось и следа», жгли его мозг, как раскалённое железо. Всё. Любая надежда рухнула и рассыпалась в прах. Брат не стал бы его защищать. Он стал бы его палачом. Ради «чести» рода, который давно уже держался лишь на его, Цинсюаня, способности отвлекать внимание и на непосильном труде самого Ши Уду. Он почувствовал, как по щекам катятся горячие, быстрые слёзы. Слёзы ярости, страха и горького, беспросветного одиночества. Он быстро вытер их рукавом, сделал глубокий, дрожащий вдох. И затем на его лицо, мокрое и бледное, медленно, как маска, натянулась его привычная, беспечная улыбка. Она получилась кривой, почти гримасой, но другого выхода не было. Он отшатнулся от двери, громко и небрежно кашлянул, давая знать о своём присутствии, и тут же распахнул дверь, не дожидаясь приглашения. — Братец! А я к те… — он начал своим самым звонким, нарочито радостным голосом и искусно замер, изобразив удивление при виде Пэй Мина. — А, генерал Пэй! Простите, что врываюсь, не знал, что вы здесь! Оба мужчины в покоях резко обернулись. Ши Улу выглядел раздражённым и настороженным, Пэй Мин — с любопытной, оценивающей усмешкой в уголках губ. — Цинсюань? — буркнул Ши Уду. — Что тебе нужно? Мы заняты. — Да ничего важного! — Цинсюань махнул рукой, зайдя в комнату с такой небрежной грацией, будто он тут хозяин. Он почувствовал, как взгляд Пэй Мина скользит по его фигуре, и заставил себя расслабиться, расправить плечи. — Просто думал, не заходил давно! Да и вспомнил, что у тебя где-то тут был тот старый свиток со стихами про осенний ветер, который я тебе давал почитать сто лет назад. Он мне вдруг позарез понадобился, для… для вдохновения! Он заглянул на ближайший столик, сделал вид, что ищет глазами, продолжая безостановочно болтать о ерунде: о новых сплетнях, о вкусе вина на последнем пиру, о том, как ему надоели доклады. Внутри него всё кричало и рвалось наружу, но его голос звучал ровно и звонко, лицо сияло привычной глуповатой улыбкой. Ши Уду смотрел на него с явным подозрением, но, не найдя в его поведении ничего, кроме обычной легкомысленности, махнул рукой. — Не помню я твоих свитков. Ищи сам, если надо. И не мешай, у нас дела. — Ладно, ладно, уже ухожу! — Цинсюань щедро улыбнулся им обоим, повернулся и вышел, не забыв шумно закрыть за собой дверь. Он прошёл по коридору быстрым, но не бегущим шагом. Улыбка не сходила с его лица, пока он не миновал последнего слугу, не свернул в безлюдную галерею, ведущую в его крыло. Только тогда он позволил ей рассыпаться. Лицо его исказилось от немой боли. Он прислонился к холодной стене, закрыв глаза, и его тело содрогалось от беззвучных рыданий. Не от страха за себя. От страха за них. За тех трёх тихих, ещё не рождённых сердец, чью жизнь только что приговорили его собственный брат. Боль и отчаяние длились несколько минут. Потом они сменились холодом. Ледяной, безжалостной решимостью. Он выпрямился. Вытер лицо. В его зелёных глазах не осталось и следа от былой беззаботности. Там теперь была твёрдая, отполированная, как сталь, воля. «Хорошо, — думал он, глядя в пустоту галереи. — Значит, так. Вы останетесь в живых. Вы будете в безопасности. И никто. Никто об этом не узнает». Он повернулся и пошёл к своим покоям, уже составляя в голове план. Ему нужно было исчезнуть. Надолго. И ему нужна была помощь, но теперь он знал — он не может довериться никому из своих. Никому, кроме… Кто? Кто в этом мире, полном условностей, гордости и жестокости, мог понять и помочь, не осуждая? Имя пришло само собой. Тот, кто сам прошёл через отвержение, падение и нашёл счастье вне всех небесных законов. Но приближаться к нему было опасно. Очень опасно. Пока же нужно было тянуть время, придумывать алиби и бороться с тошнотой, которая с каждым днём становилась всё коварнее. Он вошёл в свои покои, запер дверь на все засовы и впервые с той роковой ночи почувствовал себя не в ловушке, а в крепости. Одинокой, но неприступной. Он был их единственной защитой. И этой защиты хватит.