Ветра перемен

Поместье, в которое доставили Ши Цинсюаня, было не похоже ни на что, что он видел на Небесах или даже в самых роскошных земных владениях. Расположенное в долине, скрытой от посторонних глаз древними иллюзиями Хуа Чэна, оно представляло собой комплекс из нескольких деревянных павильонов, соединённых крытыми галереями. Вокруг цвели сады, полные целебных трав и неухоженной красоты. Воздух был чистым и тихим. Это было идеальное место, чтобы спрятаться от мира. Здесь время для Ши Цинсюаня потекло иначе. Без необходимости притворяться, его тело начало меняться быстрее. Живот округлился, стал заметным, тяжёлым. Движения замедлились, приобрели новую, осторожную плавность. Тошнота постепенно отступила, сменившись волчьим аппетитом и странными пристрастиями. Искатель Цветов, появлялся регулярно. Его визиты были краткими, деловыми и невероятно успокаивающими. — Трое, — констатировал он как-то раз, убрав пальцы с запястья Цинсюаня. — Энергии переплетены, но стабильны. Сильны. Будьте готовы. Меньше всего Цинсюань хотел думать об отце детей. Но это было невозможно. Особенно по ночам, когда он лежал один, чувствуя, как под его ладонями шевелятся маленькие жизни. Он говорил с ними. Рассказывал им о ветре, о облаках. И избегал всего, что могло быть связано с чёрными водами и золотыми глазами. Роды начались внезапно, в тихую, звёздную ночь. Схватки обрушились разом, с такой силой, что у Цинсюаня перехватило дыхание. К счастью, Лу находился неподалёку. Се Лянь, оказавшийся в поместье, мгновенно превратился в идеального помощника. То, что последовало, было часами боли, за которые Ши Цинсюань мысленно проклял всё на свете. Он кричал, плакал, сжимал руку Се Ляня.Фан руководил процессом с холодной, бесстрастной точностью хирурга, и именно это спокойствие не давало Цинсюаню сойти с ума. А потом… потом был первый крик. Пронзительный, чистый, полный жизни. Через короткий промежуток — второй, более тонкий. И наконец, третий — не такой громкий, но настойчивый. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Цинсюань лежал, обессиленный, и слушал, как лекарь и Се Лянь что-то шепчут, перемещаясь по комнате. — Цинсюань, — мягко позвал Се Лянь, поднося к нему первый, завёрнутый в мягкую ткань, свёрточек. Цинсюань с трудом поднял руку, принял его. Он заглянул под край ткани. И замер. Маленькое, сморщенное личико. Совершенное. И… знакомое. Очень знакомое. Чёрные, как смоль, волосы, вьющиеся мелкими колечками. И когда младенец приоткрыл глаза, щурясь от света, Цинсюань увидел в них не зелёный или тёмный цвет, а… золото. Тусклое, младенческое, но неоспоримо золотое. Как два маленьких слитка. Его сердце остановилось. — Это… — прошептал он. — Старший. Мальчик, — тихо сказал Се Лянь. — Он очень… похож. Похож. Это было мягко сказано. Если не считать вьющихся волос, это было миниатюрное, беспомощное повторение того облика, в котором Хэ Сюань явился ему когда-то в глубинах Чёрноводной обители. Лицо, которое он видел лишь мельком, но которое врезалось в память навсегда. — Его брат и сестра, — сказал Фан Лу, подходя с двумя другими свёртками. — Осмотрите. Цинсюань, всё ещё находясь в шоке от первого, машинально взглянул на второго ребёнка — девочку. Её черты были мягче, смешанными. Глаза, когда она их открыла, оказались странного, меняющегося цвета — то тёмными, как у отца, то с зелёными искорками, как у него. В ней было что-то от них обоих, сплавленное в гармонии. Третий, младший мальчик, был полной его противоположностью. Зелёные, как весенняя листва, глаза, которые уже смотрели на мир с любопытством. Черты лица — точная миниатюра его собственного, только смягчённые младенческой пухлостью. Трое. Совершенно разных. И старший… старший был живым, дышащим доказательством происхождения, которое могло их всех погубить. Паника, острая и холодная, пронзила усталость. — Его… его волосы… глаза… — бормотал Цинсюань. — Все увидят! Все поймут! В этот момент в дверь, не стучась, вошёл Хуа Чэн. Он, казалось, появился из самой тени. Его взгляд скользнул по трём младенцам и остановился на лице Цинсюаня, искажённом страхом. — Успокойся, — сказал он без предисловий. — Я пришёл, чтобы кое-что прояснить. Се Лянь, доктор, можете оставить нас на минуту? Когда они вышли, Хуа Чэн присел на край ложа. Его выражение было серьёзным. — Господин Ши. То, что я скажу, нельзя передавать дальше. Твой Мин И… это Хэ Сюань. Князь Демонов, Демон Черных Вод. Цинсюань просто кивнул, слишком измотанный, чтобы удивляться. — Ты знаешь его историю? О подмене судеб? О том, как настоящий ты был обречён, а бедняк Хэ Сюань занял его место, лишь чтобы стать козлом отпущения и погибнуть? Цинсюань молча покачал головой, и Хуа Чэн вкратце изложил суть. О мести, ставшей смыслом. О боли, которая не имела конца. — Его облик, который ты видишь в сыне — это его истинное лицо. Лицо Хэ Сюаня. Того, кого стёрли из истории. Твой старший сын унаследовал не просто внешность. Он унаследовал печать его истинной, украденной и искалеченной судьбы. Цинсюань слушал, и его сердце разрывалось пополам. От жалости. И от нового, горького осознания: слова Хэ Сюаня о нежелании детей звучали теперь не как отвержение, а как… попытка защиты. Убеждение, что он не может дать им ничего, кроме той же боли. — Что… что мне делать? — спросил Цинсюань, глядя на золотые глаза сына. — То, что ты и планировал, — сказал Хуа Чэн. — Растить их. Скрывать. Их уникальность — это и слабость, и сила. Научи их владеть ею. Что касается внешности… маскировки — дело техники. Моей техники. К тому времени, как они подрастут, мы придумаем что-нибудь. А пока… наслаждайся. У тебя есть то, о чём многие могут только мечтать. С этими словами он встал и вышел, оставив Цинсюаня наедине с тремя новыми жизнями. Первые дни материнства были хаосом, наполненным бессонными ночами, бесконечной стиркой пелёнок и трепетным восторгом от каждого зевка, каждой гримасы. Цинсюань, несмотря на усталость, был счастлив так, как никогда не был на Небесах. Он назвал их сам: · Старший — Ши Вэньхуа (文华). В честь потерянной судьбы и в надежде на достоинство. · Средняя — Ши Лихуа (丽华). Просто потому, что она была прекрасна. · Младший — Ши Цинхуа (清华). Почти как у него, но с другим иероглифом «цин» — символом ясности. Они росли не по дням, а по часам, и вскоре стало ясно: это были не обычные дети. Их энергия была уникальным сплавом божественного света и демонической мощи, стабильным и гармоничным внутри них, но пугающим для любого, кто мог бы её ощутить. Ши Цинсюань с благодарностью вспоминал защитные барьеры Хуа Чэна, скрывавшие поместье. Шок от внешности Вэньхуа постепенно сменился нежной тревогой. Каждый раз, глядя на эти золотые глаза и вьющиеся чёрные волосы, Цинсюань видел в них не угрозу, а ещё одну причину быть осторожным. Ещё одну причину держать свою крепость на замке. А без того натянутые нити, связывавшие его с тем, кого он всё ещё не мог не называть «Мин-сюн» в глубине души, теперь и вовсе казались порванными. Между ними легла не просто стена молчания, а целая вселенная, в центре которой билось три маленьких сердца — его новая, настоящая, и единственно возможная вселенная.