Ветра перемен

Покинув домик Се Ляня, Хуа Чэн не пошёл бродить по Небесам или вернулся в свою логово. Он поднялся на самую высокую, продуваемую всеми ветрами башню на окраине Небесного града — место, где переплетались духовные потоки и где можно было укрыться от чужих взоров. Здесь, среди гудящих пустот и рвущихся клубов облаков, он сосредоточился. Закрыв свой единственный глаз, он обратился к духовной связи — не к широковещательной сети, а к частному, защищённому каналу, ключ к которому знали лишь несколько существ в трёх мирах. Он нащупал знакомую, холодную и тяжёлую, как глубинное течение, вибрацию. Энергию Чёрной Воды. Хэ Сюаня. Связь установилась не сразу. Казалось, та сторона сопротивлялась, пытаясь отгородиться ледяным молчанием. Но Хуа Чэн был настойчив и искусен. Его духовный импульс был похож на остро отточенный клинок, который нашёл слабое место в броне. «Мин-сюн. Или, быть может, мне стоит обратиться к тебе по твоему настоящему имени?» В ответ пришла волна настороженного, гневного молчания. Затем мысленный голос, низкий и лишённый всякой теплоты: «Хуа Чэн. Что тебе нужно? Наша сделка завершена. У нас нет причин общаться.» «Причины меняются, как меняются течения, — парировал Хуа Чэн, его мысленный голос был спокоен и полон скрытой иронии. — Я не о делах прошлых. О будущем. Вернее, о его отсутствии.» «Говори прямее. Я не люблю загадки.» «Хорошо. Прямо. Я наблюдаю за одним… знакомым. Вижу, как он пытается строить планы. Мечтает о чём-то прочном. О семье. О доме. Но постоянно натыкается на стену собственного прошлого. На убеждение, что будущего для него не существует. Что он — лишь тень, призванная для одной цели.» На той стороне связи воцарилась долгая, тяжёлая пауза. Хуа Чэн почти физически ощущал, как слова вонзаются в старую, незаживающую рану. «Если твой «знакомый» — умный призрак, он поймёт, что это не убеждение, а констатация факта, — наконец ответил Хэ Сюань, и в его мысленном голосе прозвучала горечь, такая густая, что её можно было резать ножом. — Когда ты мёртв, когда всё, что ты любил, уничтожено, а твоё существование — это долгая агония мести… о каком будущем может идти речь? О какой семье? Это было бы жестокостью по отношению к тем, кого привлечёт такая пустота.» «Пустота? — Хуа Чэн позволил себе мысленно усмехнуться, хотя в этой усмешке не было насмешки. — А если эта «пустота» уже не так пуста? Если в ней, вопреки всему, зародилось что-то новое? Что-то, что требует защиты и будущего, независимо от желания… призрака?» Связь на мгновение исказилась, будто от мощного всплеска энергии. Хуа Чэн почувствовал волну леденящего хаоса — панику, отрицание, ярость. «О чём ты говоришь?! Что ты намекаешь?!» «Я не намекаю ни на что, — холодно ответил Хуа Чэн. — Я задаю вопрос. Готов ли твой призрак, если представится шанс (чисто гипотетический, конечно), взять на себя ответственность за жизнь? Не за смерть, а именно за жизнь? За хрупкое, нежное, требующее заботы существо? Или он предпочтёт, чтобы эта жизнь развивалась вдалеке от него, в безопасности, пусть и без его участия?» Ответ пришёл мгновенно, вырвавшись, как крик загнанного в угол зверя: «НЕТ!» И затем, уже сдавленнее, полное отчаяния: «Нет. Это… это было бы худшим, что я мог бы сделать. Я… я приношу гибель. Только гибель. Я не отец. Я не защитник. Я — бедствие. Любой, кто будет связан со мной… их ждёт только страдание. Лучше уж… лучше уж чтобы они были в безопасности. Даже если это безопасность… без меня.» В последних словах была такая бездонная, искренняя боль, что даже Хуа Чэн на мгновение задумался. Это был не просто страх или эгоизм. Это было глубокое, выстраданное убеждение в собственной проклятости. И именно это убеждение, понял Хуа Чэн, было самой надёжной тюрьмой для Хэ Сюаня и самым большим барьером на пути к правде. Прямо сейчас сказать ему всё — значило обречь Ши Цинсюаня и детей на хаос. Хэ Сюань, в своём нынешнем состоянии, мог среагировать непредсказуемо: попытаться уничтожить «ошибку», сбежать на край света, или, что ещё хуже, втянуть их в водоворот своей мести. Риск был слишком велик. «Я понял, — мысленно кивнул Хуа Чэн. — Твоя позиция ясна. Безопасность и неучастие. Хорошо. Тогда запомни этот наш разговор. Возможно, однажды он приобретёт для тебя новый смысл. А пока… оставайся в своей глубине, Мин-сюн. И не вмешивайся в дела, о которых тебя не просили.» Он оборвал связь резко, не дав возможности ответить. Открыв глаз, он смотрел на клубящиеся под башней облака, его лицо было задумчивым и суровым. Решение созрело окончательно. Хэ Сюаню пока нельзя знать. Его месть ещё не закончена, его демоны не усмирены. Дети и Ши Цинсюань нуждались в стабильности, в тишине, в возможности просто быть. Всё остальное придётся отложить. Спустившись с башни, он вернулся в домик. Се Лянь и Ши Цинсюань сидели за столом, на котором уже стояла простая, но сытная еда. Цинсюань ковырял палочками в тарелке, но, кажется, съел немного — хороший знак. — Ну? — мягко спросил Се Лянь, увидев выражение лица Хуа Чэна. — Я поговорил с вашим «другом», Повелитель ветра , — сказал Хуа Чэн, опускаясь на свободное место. Его взгляд был прямым и неумолимым. — Он подтвердил всё, что вы сказали, и даже больше. Он убеждён, что не способен ни на что, кроме разрушения. Что его близость — это проклятие. Сейчас, в его нынешнем состоянии, сообщить ему правду было бы… безответственно. По отношению к вам. Цинсюань побледнел ещё больше, но кивнул, сжав губы. В его глазах мелькнула боль, но не удивление. — Я… я так и думал. — Значит, план остаётся в силе, — заключил Хуа Чэн. — Вы исчезаете. Надолго. Нужна история, которая объяснит ваше долгое отсутствие и… последующие изменения. Он повернулся к Се Ляню. — Гэгэ, ты упоминал о древнем, почти забытом ритуале «Молчаливых молитв ветра» — паломничестве к местам силы для восстановления гармонии после нарушения баланса. — Да, — кивнул Се Лянь. — Это долгий и уединённый процесс. Месяцы, иногда годы. Под предлогом того, что ты, Господин Ши, неосторожно использовал силу во время последней миссии и нарушил фэншуй в нескольких регионах… это может сработать. Ты отправишься «искупать вину», читать молитвы и восстанавливать равновесие. — Идеально, — одобрил Хуа Чэн. — А для «последующих изменений»… после долгого путешествия и тяжёлой духовной работы, вернувшийся Повелитель Ветра может выглядеть несколько… уставшим. Немного полнее. Это спишут на земную пищу и недостаток дисциплины в странствиях. У тебя ведь такая репутация, ветерок. Цинсюань слабо улыбнулся. Да, репутация легкомысленного повесы, не следящего за собой, была ему на руку. — Куда же мне ехать? — спросил он. — У меня есть место, — сказал Хуа Чэн. — Не дворец и не храм. Скромное поместье в землях, которые находятся под… моим наблюдением. Там тихо. Там безопасно. Там есть человек, который поможет с родами. Лучший лекарь в трёх мирах. — Фан Лу? — угадал Се Лянь. Хуа Чэн кивнул. — Он уже в курсе. И согласен.Тишина гарантирована. План вырисовывался чётко, как карта перед полководцем. Ши Цинсюань должен был в ближайшие дни публично «оступиться» во время небольшой проверки границ, вызвав незначительный, но шумный дисбаланс ветра. Затем, под давлением брата и совета старейшин, с показным сожалением отправиться в искупительное паломничество. Хуа Чэн обеспечит его «проводником» — одним из своих подчинённых-призраков, который на самом деле доставит его в безопасное убежище. Се Лянь будет время от времени наведываться «для поддержки морального духа паломника», привозя припасы и новости. — А что… что насчёт него? — тихо спросил Цинсюань, глядя в стол. — Мин И. Он… он будет искать? Хуа Чэн покачал головой. — Судя по нашему разговору, он сейчас погружён в свои демонов. А твоё исчезновение под благовидным предлогом только подтвердит его убеждение, что ты — часть мира, от которого он отрезан. Он не станет искать. По крайней мере, не активно. В этих словах была жестокая правда, и Цинсюань сглотнул, чувствуя, как в горле снова подкатывает ком. Но он кивнул. Это было частью цены. В последующие дни всё свершилось с пугающей, отлаженной точностью. «Происшествие» с ветром было инсценировано мастерски. Возмущение Ши Уду и выговор совета старейшин — предсказуемы. Церемония отправления в паломничество — торжественна и лицемерна. Ши Цинсюань, в простых дорожных одеждах, с маленьким свёртком за плечами, улыбался и кланялся, обещая «глубоко задуматься о своей легкомысленности». Его последний взгляд перед тем, как облако, вызванное его «проводником», унесло его прочь, упал на дальнюю галерею. Там, в тени колонны, стояла одинокая чёрная фигура. Мин И. Он смотрел. Не двигался. Его лицо было скрыто в тени, но в позе читалась всё та же каменная отстранённость. Сердце Цинсюаня сжалось. «Прощай, Мин-сюн. Может быть, однажды…» Но он не позволил себе закончить мысль. Потому что впереди его ждала не мечта о «однажды». Впереди была реальность — тайна, страх, боль и три крошечных сердца, бившихся в такт его собственному. Его настоящее начиналось сейчас. Вдали от Небес, от брата, от того, кого он любил. В тишине и безопасности, которые ему подарили те, кого он меньше всего ожидал назвать друзьями.