Лесные братья

Дым костра стелился низко, цепляясь за влажные плащи, сплетался с дыханием леса. Освальд Браун, Ульвер, точил кинжал о плоский камень. Ритмичный скрежет был единственным звуком в лагере, кроме хриплого сна часового у валуна. Взгляд командира, цвета промокшей стали, скользнул к Марку Новаку. Юноша сидел, обхватив колени, в линялой шинели «истребителей». Эта форма, когда-то предмет гордости, теперь висела на нем позорным саваном. Две недели в лагере лесных братьев растерли юношеские догмы в пыль. Освальд не читал лекций. Он показывал. Привел на пепелище хутора Таливалков, где сотрудники МГБ, «голубые фуражки», заперли в хлеву и сожгли семью за отказ вступить в колхоз-«комуну». Показал яму в земле у дороги на Рудну, где гнили тела расстрелянных учителей и пастора, обвиненных в «шпионаже в пользу олигархического Запада». Каждое доказательство Освальда было материальным, пахнущим гарью и тленом, врезалось в сознание не словами, а плотью воспоминаний. — Новак, — голос Ульвера разрезал тишину, как лезвие. — Иди сюда. Марк подошел, машинально вытянувшись. Старая привычка. Освальд усмехнулся уголком рта, изрезанного шрамами. — Расслабься. Ты не на плацу. Смотри. Командир откинул полу плаща, достал из-под рубахи ладанку на шнурке. Вскрыл, вынул пожелтевшую фотографию. На ней — улыбающаяся женщина с двумя девочками-близнецами на фоне мирного довоенного города. — Моя жена. Мои дочери. Эльза, Инга и Лизель. Эльзу и детей «голубые фуражки» взяли в заложницы после моего первого налета на комендатуру. Нашли в камере через неделю. Самоубийство, сказали. Веревок на троих не нашлось, пришлось использовать собственные чулки. Освальд говорил ровно, без дрожи. Но в его глазах, обращенных не на Марка, а в прошлое, бушевала та тихая, абсолютная буря, что сносит все внутри, оставляя лишь голую скалу решимости. Рука, сжимавшая фотографию, побелела в костяшках. — Они пытались превратить меня в зверя. Получилось. Теперь этот зверь грызет им глотки. А ты, птенец, пытался охранять их мир. Их новый, справедливый порядок. Марк молчал. Слова застревали комом в горле. Внутри рушилось все: и образ «врага-националиста», и вера в освободительную миссию Великой Родины. Оставалась только леденящая пустота и жгучий стыд. Ольвийские леса, сентябрь 1948 года. Прозрачный холод уже стелился по земле, цепляясь за папоротники и обнажённые корни. Лагерь «Волчьей сотни» жил в состоянии звериной настороженности. После удачной диверсии на железной дороге «голубые фуражки» МГБ отвечали карательными рейдами. Нервы у всех были обнажены до животного состояния. Марк Новак, уже месяц в статусе не пленника, а свидетеля всего того, что здесь происходило в реальности, сидел на склоне над ручьём. В руках юноша вертел пустую гильзу от патрона, а внутри молодого человека бушевала стихия почище войны. Ужасные картины, показанные Ульвером: расстрелянная семья в хуторе, избитый до полусмерти учитель, плачущие дети у горящего дома, накрепко пригвоздили его прежние убеждения к позорному столбу правды. Он видел теперь не абстрактных «врагов народа», а соседей, земляков, таких же, как его родители. Видел их палачей — не легендарных «борцов за справедливость», а пьяных, жестоких мародёров в синих фуражках, чья жестокость не знала границ. Но была и другая война — тихая, стыдная, пугающая, война в глубине собственного естества. Каждый взгляд, брошенный на Освальда Брауна, вызывал в Марке внутреннюю дрожь. Командир, словно гранитный утёс посреди всеобщего хаоса, стал для него точкой отсчёта, маяком в кромешной тьме, где он заблудился. Марк ловил себя на том, что ищет глазами среди солдат его фигуру, запоминает тембр голоса Ульвера, украдкой изучает сильные, привыкшие к оружию руки, резкую линию скулы. Эти мысли-вспышки, от которых тепело внизу живота, повергали юношу в отчаянную панику. В его нормальном мире, где мужчина любил женщину и только так, такое страшное влечение к мужчине было клеймом «буржуазного разложения», «гнилого пережитка прогнившего Запада». Он пытался давить в себе эти чувства, топи́ть их в работе, в усталости, но они возвращались, упрямые и жгуче-горячие, как лихорадка. Освальд, со своей стороны, носил маску непроницаемости. Однако кто-нибудь слишком внимательный мог заметить, как его взгляд иногда задерживается на Марке дольше необходимого, как командир поручает юноше задачи, которые позволяют держать его ближе, как следит за тем, чтобы у того всегда был паёк и сухие портянки. Железная воля Ульвера, закалённая в горниле Восточного фронта и личной трагедии, боролась с неожиданной, неуместной нежностью. Этот мальчишка, с его растерянными, постепенно прозревающими глазами, был осколком той нормальной, человеческой жизни, которую они все потеряли. Но прикоснуться к этому значило рискнуть снова обжечься, обнаружить в себе слабость, непозволительную для лидера обречённых. Сблизившее событие для обоих наступил вечером после тяжёлого дня. Марк, помогая перетаскивать ящики с трофейными боеприпасами, оступился, и тяжёлый груз придавил ему ногу. Резкая боль вырвала громкий стон. Освальд, оказавшийся рядом, молча отшвырнул ящик и, не спрашивая, почти на руках отнёс Марка в свою землянку-командный пункт на деле полуземляную нору, устланную еловым лапником и плащ-палаткой. Командир действовал чётко, по-врачебному: снял сапог и ощупал лодыжку. Его пальцы, огрубевшие от оружия, были на удивление аккуратны, но Марк всё равно морщился от боли. — Перелома нет, уже хорошо! — констатировал Ульвер, не поднимая глаз. Он приподнялся и достал из вещмешка пузырёк спирта. — Держись, боец! Юроше почудилось, будто жидкий огонь хлынул на повреждённую кожу. Марк вздрогнул, машинально впился пальцами в руку мужчине. Боль была острой, но его сознание захлестнуло иное. Близость человека, запах Освальда, его дыхание, склонившееся тело над травмированной ногой. Тишина землянки, нарушаемая только их дыханием и треском коптилки. Стены из земли, замкнувшее пространство, стало ловушкой, некуда бежать, да и не хотелось.. Не соображая, повинуясь какому-то животному порыву, что было сильнее страха и стыда, Марк протянул руку к Ульверу. Его пальцы, дрогнув, коснулись коротко остриженных волос на голове Освальда. Ульвер замер, его спина напряглась. Он медленно поднял голову, а в глазах бушевала буря, сотканная из изумления, непонимания, запретной надежды. Сколько он не чувствовал подобное? Тяжелый груз многих лет сдерживаемого одиночества давил. Мужчина видел на лице Марка испуганную, но непоколебимую искренность. Юноша не отводил взгляда, хотя на щеках пылал стыдный румянец, его губы мелко дрожали. — Ты… понимаешь, что делаешь? — голос Освальда был низким, хриплым от сдерживаемого желания, но не стал убирать руку юноши. — Понимаю, — выдохнул Марк, и его пальцы, набравшись смелости, вцепились в волосы крепче, притягивая к лицу. — И не раскаиваюсь ни в чем! Освальд сдался. Вот так, крепкий суровый солдат сдался.. Чутьем опытный мужчина давно догадался, что испытывает к нему Марк, и он сам.. Он сам тоже. Только вот никакой смазки для этого не было, да.. Где-то немного барсучьего жира в маленькой баночке, и тоже в вещмешке. Потом сухие мальчишеские губы, неумело его целующие, мальчик..его.. Не ошибся.. Руки, прикосновения, такая горячая кожа юного тела, дурацкий барсучий жир, и хочется снова проснуться "там" к запретному, тугому.. Член мужчины для девственного юноши – это слишком болезненно, но он ведь сам так хотел! Землянка наполнилась громким дыханием, стыдным, чувственным, но нельзя громко! Там.. услышат.. Освальд истосковавшийся по человеческому теплу целовал лицо, вдыхал запах Марка, толкаясь в мальчишке особенно осторожно, не повредить бы только!.. Но, Марку, кажется, нравилось. Не сразу и, возможно, пока ещё не совсем физически, но близость человека, который больше чем нравится, явно возбуждала больше всего. — Марк.. Мой.. И откуда столько нежности в голосе.. у него.. у одинокого Ульвера.. Толчок и ещё.. уже скоро. Мужчина зажмурил глаза, простонав от наслаждения, рукой лаская член юноши, дрожащего под ним крупной дрожью. Рука влажная, то ли от барсучьего жира, то ли от смазки с члена. Пару раз, и Марк, глухо охнув в плечо Освальда, забился в первом невероятном оргазме от мужской ласки. Дрожал, чувствуя, как и тело Освальда остаётся крупной дрожью. Но не было времени на то, чтобы ещё немного полежать рядом, не то место и время. *** Их интимные встречи были нечастыми, и каждый раз Освальд словно мальчишка ждал этих редких близких встреч. Одно радовало: они были рядом, пусть и приходилось скрывать от всех эту зародившуюся, начинавшую крепнуть, связь. Мальчишка! Уж он-то точно не зеленый юнец, влюбившийся впервые! Не впервые, но он снова любит. Сердце вот оно – гляди! Бьётся. А ведь думал – мертво. Понимал ли Марк, что был у Ульвера уже однополый опыт? Иначе с чего бы? Освальд, оставшийся сейчас один в землянке, смотрел остекленелым взглядом перед собой, вспоминая давно прошедшие дни. Первый и единственный однополый опыт произошёл с парнем из военного училища. Да, любил, но уже забыл, как это, было давно, очень давно. Они расстались с Куртом когда Освальд женился. Расстались совершенно мирно, у Брауна родились дочери. Затем Ольвия была оккупирована перед самой войной в 1939 году. Освальд перебрался в Германию с семьёй, а его Курта впоследствии убили. Там , в Германии Освальд вступил в ряды СС и вернулся с женой и детьми в Ольвию. После проигранной войны Германией, он уходит в леса и создает отряд из сете подобных. Перед близостью с Марком, Браун стал замечать взгляды...Знакомо. Его тот первый был совсем не похож на этого юношу, но такие взгляды были знакомы мужчине. Он с болью пережил смерть друга, когда обо всем узнал. Потом потеря семьи.. За что? Неужели он заслужил такое? Теперь вот этот мальчик рядом. Напоследок. Последняя любовь. Освальд чувствовал, что последняя, нужная, щемящая. Марк тоже думал. Понятно, опытный мужчина, была семья и ещё кто-то ведь был, иначе бы на Марка как на объект желания он вряд ли посмотрел.. И хочется спросить, и.. Странно, но к семье никакой ревности не было, а вот тот, с кем было, а было точно, вызывал неподдельное чувство ревности. Да что с ним такое? Он что, разве имеет право на это ребячество? Но душа не выдержала, и Марк при их очередной встрече всё-таки спросил о том, что его так мучило. Браун, без всякой потаённой мысли рассказал про первый опыт любопытному Марку. Когда он закончил краткое повествование, то заметил, как погасли глаза юноши, совсем недавно горевшие радостью встречи. Мужчина недоуменно посмотрел на Марка, словно спрашивая: "что случилось?" Марк кусая губы пожал плечами, вставая с расстрелянного ватного матраса и накидывая на голое верх форменной одежды. — Марк?.. Ульвер присев быстро схватил Марка за ладонь, притягивая к себе. Юноше пришлось присесть, мужчина не собирался отпускать руку Новака. — Да что, чёрт побери, такое?! Объясни! — Я его тебе напоминаю, да? Поэтому ты меня.. Замена? Я замена? Марк снова закусил губу. Самому было неприятно от себя и дурацкой истерики, но он не мог остановиться. — Кого ты видишь передо собой? Его? Меня? Освальд не мог поверить ушам, хлопая удивлённо глазами. Даже покойная жена никогда не закатывала подобных сцен! — Марк..Ты.. Нормально все? Ты совсем с ума сошёл?! Кого я вижу?! Какая замена?? Ты что несёшь?. Это было много лет назад, я и лица-то его точно не помню! И не был он на тебя похож! Он был светловолосым и голубоглазым! Было и было, я и не думал никогда о нем при тебе! — А.. — Ни при тебе, ни без тебя! Был он, моя жена и все! Теперь есть ты! Я никого не вижу, кроме тебя, ты самое дорогое посое смерти моих родных! Марк покраснел, стыдливо опуская глаза. Как же неудобно! Устроил истерику на пустом месте, да и зачем? Сейчас вот его волк расстроился из-за него.. — Прости меня, Освальд.. – сипло забормотал юноша. – Не знаю сам, чего это я..Просто..ты мне.. я тебя.. Он спрятал горячее от стыда лицо в ладонях. Раздосадованный мужчина тут же обнял потерянного юношу, сильно прижав к груди. — Глупый .. Несмышлёныш ты мой! Понял я. И я тебя тоже.. Не ревнуй к прошлому, туда давно нет хода..