Лесные братья

Ольвийские леса, конец октября 1948 года. Рассвет не наступал. Он пробивался сквозь плотный туман и кроны сосен жёлто-серой, больной мутью. Воздух, пропитанный запахом гниющих листьев и сырой хвои, был неподвижен и странно звонок. Именно в этой звенящей тишине, нарушаемой лишь каплями с веток, первый лай и прозвучал как разорвавшаяся бомба. Резкий, отрывистый, профессиональный. Не брех деревенской дворняги, а чёткий рык ищейки Министерства государственной безопасности. За первым голосом тут же подхватили второй, третий. Собачий хор, холодный и методичный, нарастал с востока, от старой гати. Лагерь «Волчьей сотни» встретил звук совсем не паникой, а молчанием, они были готовы к этому. Люди на миг замерли, руки сами потянулись к оружию, взгляды устремились к командирской землянке. Освальд Браун выскочил наружу, уже в полной боевой выкладке, автомат висел на груди. Лицо Ульвера было каменной маской, но глаза, серые и острые, метнулись к Марку, который стоял у потухающего костра, бледный, с неубранным вещмешком. Взгляд командира был приказом для него. Марк бросился следом, в низкую, насквозь пропахшую их совместными ночами землянку. — Облава. Идут по пятам. Час, не больше, — слова Освальда рубили воздух, как нож. Он уже раскапывал землю у дальней стены, доставая спрятанную металлическую коробку. — Твой бывший взвод «истребителей» ведут. Узнают тебя мгновенно! — Я остаюсь! — голос Марка взволнованно дрогнул, но звучал упрямо, он уже все для себя решил. — Буду драться! Я уже не… я свой! И я останусь с тобой! — Свой? — Освальд резко обернулся. В его глазах вспыхнуло что-то, но не ярость, а страшная, ледяная убеждённость. — Твоя задача — выжить. Не геройствовать. Выжить и помнить! План «Верба». Вспомни. План «Верба». Они обсуждали его неделю назад, втайне ото всех, лёжа в темноте после любовных утех. Чёткая, проработанная легенда на случай пленения Марка. Он — обманутый призывник, захваченный в первом же бою. Его держали как рабочую силу, били, морили голодом, заставляли копать уборные и таскать воду. Пленный ничего не знал о планах, о силах, о маршрутах. Командир — фанатик и садист, держал всех в страхе, остальные — оборванцы, почти бандиты. Никаких имён, только клички. Никакой личной связи, только страх. — Я не могу… бросить тебя… бросить всех! — жалобно воскликнул Марк, хватая Освальда за рукав, пальцы впились в грубую ткань, в горле встал ком. Предать этот лес, эту землянку, этого человека — было хуже смерти! Освальд отшвырнул его руку с силой. Лицо командира исказила гримаса, в которой Марк с ужасом узнал ту самую маску жестокого фанатика, которую ему предстояло изображать. — Ты что, возомнил себя героем? Любовником командира? — слова шипели, как раскалённое железо, опускаемое в воду. — Для них ты — говно. Ольвийское говно, которое по ошибке мобилизовали! Или предатель. Третьего не дано. Выбирай: труп или шанс! Марк отшатнулся, будто от удара, эта внезапная жестокость была страшнее любой вражеской пули. Он понял – спектакль. Последний, самый страшный урок. Ульвер ломал его, чтобы спасти. — Надень свою старую форму! — приказал Освальд, уже мягче, но неумолимо, говорить его было невозможно. Мужчина кинул на землю свёрток. Там была та самая, ненавистная шинель и гимнастёрка «истребителя», которые Марк хотел сжечь. — Она воняет тобой прежним! Собаки поведут их прямо сюда, а ты наша мина замедленного действия, Новак. Не здесь. Там, в городе, на допросе. Ты должен вернуться обратно! Рассказать нашу ложь так, чтобы они поверили. Жить. Слушать. Запоминать. Отрывистые команды Ульвера били по нервам. Снаружи лай становился всё ближе, послышались отдалённые, приглушённые туманом окрики. В лагере началась лихорадочная деятельность: глушили костры, срывали маскировочные сети, бойцы рассредотачивались по заранее намеченным точкам. — Я… я не смогу… без тебя.. Пожалуйста..не хочу..— умоляюще вырвалось у Марка шёпотом, и в этом признании была такая горечь, что сердце чёрствого.. Да уже не чёрствого командира снова дрогнуло. Освальд замер. Каменная маска дала трещину. Он сделал один шаг, резко, почти грубо притянул Марка к себе, их лбы соприкоснулись, дыхание смешалось — горячее, отрывистое. — Сможешь! Потому что я прикажу. И потому что… — он замолчал, сглотнув ком в горле. — Потому что ты должен донести правду! Внутреннюю правду. О нас, когда это кончится. А для этого — живи. Любой ценой, даже ценой лжи им в глаза! Теперь слушай: когда пойдут в атаку, выбегай туда, на опушку, с поднятыми руками, кричи, что ты свой! Что бежал. Вытьё собак заглушит первые выстрелы. Их офицеры остановят бойцов, чтобы взять «языка», это твой шанс! Марк стоял, сжимал ладони в кулаки. Весь его мир, обретённый здесь, в лесу, рушился и переплавлялся в новую, страшную форму долга – надо. Он кивнул, слёз больше не было, лишь пустота, заполняемая ледяной решимостью. — Хорошо, — сказал юноша голосом, которого сам себя не узнал. — Я сделаю. План «Верба». Я запомнил всё. Освальд взглянул на него в последний раз. Взгляд этот был долгим, прощающим, благословляющим и полным непереносимой боли. — Иди. Займи позицию у валуна и жди моего свистка. Марк, натянув старую, пахнущую казармой шинель, пополз к краю лагеря. Сердце колотилось так, что, казалось, заглушит всё. Он укрылся за огромным, покрытым мхом валуном. Отсюда было видно, как бойцы «Волчьей сотни», призраки в серо-зелёном, занимают позиции за деревьями, в стрелковых ячейках. Их лица были сосредоточены и на удивление спокойны – они готовились умирать. Лай превратился в оглушительный рёв. В тумане мелькнули тени — собаки на длинных поводках, за ними фигуры в касках и плащ-палатках с характерными силуэтами ППШ. Раздался первый выстрел — сухой, как щелчок. Один из ведущих ищеек рухнул, и тут же лес взорвался страшным гвалтом выстрелов. Треск автоматных и пулемётных очередей «Волчьей сотни» слился с яростным воем собак и ответным огнём «истребителей». Свист пуль, хруст веток, крики раненых. Дым и туман перемешались в серо-белую адскую пелену. Марк, прижавшись к камню, ждал. И вот он услышал его: резкий, пронзительный, двукратный свисток. Сигнал. Марк вдохнул полной грудью запах пороха, крови и влажной земли и встал во весь рост. Шинель, как серое пятно, мелькнула на фоне зелени. Он выбежал на открытое пространство, задирая руки к небу, и закричал, надрывая глотку, в сторону наступающих карателей: — Свои! Свои! Не стреляйте! Я свой! Бежал! Его голос, полный подлинного отчаяния, прорвался сквозь грохот, на мгновение стрельба стихла. Офицер МГБ в синей фуражке, укрывшийся за сосной, резко взмахнул рукой. — Прекратить огонь! Взять его! Два «истребителя» рванулись вперёд, пригнувшись. Марк стоял, не двигаясь, руки высоко над головой. Он смотрел не на бегущих к нему бывших сослуживцев, а туда, вглубь леса, туда, где в клубах дыма, за пулемётом, на мгновение мелькнуло знакомое, суровое лицо. Освальд последний раз посмотрел на него, их взгляды встретились в горьком прощании. Командир кивнул, едва заметно, и скрылся в сизом пороховом дыму. В это время грубые руки грубо схватили Марка, повалили на землю, скрутили руки за спину, натянув на голову мешок. Грубый голос заорал прямо в ухо: — Сука ольвийская! Предатель! Говори, где остальные?! Но Марк уже не слышал, он лежал в грязи, пахнущей чужими сапогами. Его война не закончилась, она только что разделилась на две части. Одна — здесь, в лесу, где его любовь и братья вели свой последний бой. Другая — там, впереди, в подвалах МГБ, где ему предстояло стать призраком, носителем их общей, сокровенной правды, завёрнутой в упаковку искусной, спасительной лжи.

***

Туман был острой пеленой, словно лезвие ножа, режущее горло при каждом вздохе. Лай собак, методичный и неумолимый, впивался в барабанные перепонки. Марк Новак сидел за валуном. Последний взгляд Освальда, тот короткий, твёрдый кивок, горел в памяти ярче любого костра. Когда сильные руки «ястребков» сбили юношу с ног, натянули на голову мешок, Марк не сопротивлялся. Он позволил себя связать, тащить, пинать. Каждый удар был словно щит, защищавший внутри хрупкий огонёк — правду об Ульвере, о лесных братьях, о себе самом. Допрос в комендатуре городка Рудна вёл капитан МГБ Гордеев, мужчина с лицом уставшего бухгалтера. — Новак. Дезертир или предатель. Выбирай. — Ни то, ни другое, товарищ капитан! — голос Марка звучал прерывисто, но слова, отрепетированные с Освальдом, лились сами. — Я был захвачен в плен в первой же стычке. Командир их, Ульвер, бешеный фанатик! Держал как рабочую скотину! Били, морили голодом.. Он описывал лагерь как сборище озлобленных бандитов, говорил о страхе всех перед параноидальным командиром. Всё это была выверенная ложь, сдобренная реальными, но не стратегическими деталями быта. Марк играл роль измождённого, запуганного юнца, чудом сбежавшего из ада. Его история оказалась убедительной, но приходилось повторять ее раз за разом. Сколько? Марк не помнил, он сбился со счета. «Исправившемуся заблудшему сыну ольвийского народа» дали шанс искупить вину кровью. Его вернули в «ястребки», в свой прежний взвод. Теперь он ходил в ненавистной форме, и от нее чесалось тело, внутри юноша был пустым сосудом, наполненным только целью выжить и помнить. Он стал идеальным солдатом: беспрекословным, безэмоциональным, метко стреляющим. Его хвалили, в нём видели исправившегося робота. Зима 1949 года. Операция «Метель». Разведка МГБ нащупала основную базу «Волчьей сотни», на прочёсывание бросили усиленный батальон. Марк шагал в строю, лицо стало замёрзшей маской, внутри болезненный стук молота. Новак знал этот район и молчал. Бой вспыхнул на рассвете у подножья Лысой горы. Это было сокрушительное уничтожение. Миномёты били по разведанным позициям, пулемёты секли чащу. «Волчья сотня» приняла последний бой. Марк, стреляя в туман, видел, как падают знакомые лица: старый Вайва взрывает последнюю гранату рядом с собой, юный Янис срезан автоматной очередью. Сердце Марка превратилось в комок колотого льда, он искал в бинокль только одну фигуру. И наконец увидел. Освальд, отстреливаясь из-под скального навеса, прикрывал горстку уцелевших. Внезапно тело командира дёрнулось, будто от удара толстой палкой. Освальд схватился за грудь, чуть ниже ключицы, из-под пальцев тут же выступило алое пятно, быстро растекавшееся по серой ткани. Мужчина пошатнулся, сделал несколько неуверенных шагов назад и скрылся в узкой расщелине, которую «ястребки» сочли тупиковой. Операция была объявлена победной: «Волчья сотня» перестала существовать. Вечером в казарме Марк мылся холодной водой, смывая пороховую гарь и невидимую кровь. В кармане накинутой на тело гимнастёрки жгла ладанка. Он знал, что расщелина не тупик, то был вход в схрон. Замаскированный вход под вывороченную корневищем ель, вентиляция через трубу, заделанную в трухлявый пень. Той же ночью. Марк незаметно выбрался из расположения части, прихватив с собой бинты и обезболивающее. Он шёл по следам боя, чёрным на белом снегу, лунный бледный свет лежал на поляне синеватым саваном. Марк нашёл пень-трубу, лёг на землю, прошептал в неё пароль: «Ульвер, твоя стая воет на луну». Сначала — тишина, а потом он услышал слабый скребок. Из-под корней показалось бледное, искажённое болью лицо Освальда. В глазах, запавших и лихорадочно блестящих, была бесконечная усталость. Марк сполз вниз, в ледяную сырость подземелья, тесное пространство пахло землёй, лекарствами и кровью. Освальд до этого лежал на брезенте. На груди, чуть правее центра, зияло неровное входное отверстие, со спины, под лопаткой, было выходное — большего размера, с рваными краями. Бинты, которыми он сам себя кое-как перевязал, пропитались тёмно-багровой, почти чёрной кровью. Дыхание раненого было поверхностным, хрипящим, пуля, видимо, задела лёгкое. — Маленький волк… вернулся..— хрипло выдохнул Освальд, попытка улыбнуться обернулась гримасой боли. — Молчи! — сурово отрезал Марк, но голос его заметно дрожал. Руки действовали быстро, по памяти, на автомате. Новак осторожно срезал пропитанную кровью одежду. Тело командира, такое мощное прежде, пылало жаром, мышцы подёргивались от напряжения и лихорадки. При обработке ран спиртом Освальд стиснул зубы, глухо застонав, его пальцы впились в запястье Марка. В тесном пространстве схрона их дыхание смешалось, но сейчас не было места для чего-то любовного. Была лишь ярость от потерь, горечь спасения и животная необходимость сохранить жизнь. Марк прижался к горящему телу Освальда, согревая его своим. Короткие, прерывистые поцелуи в волосы, горячечный шёпот утешения, вот и всё. Затем Марк поднялся, бросив отрывисто: — Ты выдержишь до следующей ночи, я пошаманил над твоей раной как мог. Вернусь следующей ночью, держись, Ульвер! Я вынесу тебя в город. Освальд лишь кивнул, глаза уже теряли ясность. Его рука слабо сжала ладонь Марка. — Живи… за всех… — И ты будешь жить! – твёрдо пообещал Марк. Он спасет его даже ценой своей души. Умирать – так вместе! И чтобы ни говорил Освальд, Марк не отступится.

***

Ольвийские леса – город Ольвия. Конец ноября 1948 года. Увольнительная была редкой радостью. Формальный повод – «посещение семьи», но настоящая причина гнездилась за грудиной холодным, отточенным клинком тревоги. Марк Новак, безупречный боец «ястребков», получил увольнительную после недели беспросветной службы. Он не стал заходить в казарму, а прямо в шинели, пахнущей порохом, направился в родной дом на Тихой улице, зная расписание отца – в этот час доктор Новак вёл вечерний приём в поликлинике. Двор пустовал. Марк старался, действовал быстро, без суеты, движения были отточены до автоматизма. От этого зависела жизнь его человека. Марк достал ключи от старого гаража из тайника в поленнице, где в щели между кирпичами с детства хранился запасной комплект. Скрипучую дверь гаража открыл лишь настолько, чтобы протиснуться внутрь, и сразу прикрыл ее за собой. Под брезентом стоял трофейный «Опель-Капитан». Марк сбросил покрывало, бегло проверил уровень бензина по прозрачной трубке бака, масло. Двигатель заурчал с первой попытки после долгого простоя – отец следил за техникой. Марк выкатил машину во двор, заглушил мотор. Вернулся в гараж, проверил, не оставил ли следов, поправил брезент на полу, где стояли колёса. Только тогда вышел, плотно запер дверь на ключ и вернул его в тайник. Двор выглядел пустым, ни один сосед, даже самый бдительный, не заметил бы ничего странного. Это была отнюдь не кража, лишь шаг в бездну измены "своим", сделанный с холодной головой профессионала. Серый зимний день угасал, когда Марк заглушил мотор на старой лесной дороге, в полукилометре от схрона. Он аккуратно съехал с колеи в гущу молодого ельника, где тёмно-синий кузов терялся среди теней. Номерные знаки снял, положил под сиденье, а вместо них из мешкачка достал другие – ржавые, погнутые, снятые когда-то с разбитой грузовой полуторки и хранившиеся «на всякий случай». Он набросал на капот и крышу сломанных веток, из багажника достал свёрток. Каждое действие было выверено до миллиметра и лишено всякой суеты. Но паника гнездилась глубоко внутри, хотя сейчас не стоило обращать на это внимание. Путь к скале был пройден с предельной осторожностью, Марк не шёл по своим следам напрямую. Делал петлю, прислушивался, останавливался, сливался со стволами деревьев. Лес молчал. Мёртвая тишина после бойни давила, но Новак использовал эту тишину как союзника, улавливая малейший посторонний звук. У корней вывороченной ели Марк замер, словно слившись с частью пейзажа. Ни звука. Он упал на колени, отгрёб снег руками в перчатках, отыскал щель. — Ульвер! — голос сорвался в шёпот, беззвучный, лишь движение губ. — Свой. Марк. Ответа не было, лишь ветер. Холодный расчёт снова сменился спазмом страха, но руки действовали сами. Марк потянул на себя маскировочную дверь, впуская в чёрную пасть схрона тусклый свет сумерек. Сладковато-медный запах ударил в нос. Луч фонаря выхватил картину, от которой содрогнулся: Освальд лежал недвижимый, лицо землистое, повязка на груди – чёрная от запёкшейся крови и гноя. — Освальд! — юноша рухнул рядом. Пальцы в перчатках нашли шею. Так.. Нитевидный пульс есть, значит, жив! Дальше чёткий алгоритм спасения. Просто влить спирт не получилось. Новак сделал глоток, припадая к губам Освальда, передавая жидкость, затем помассировал горло. Следующий шаг – работа с раной: разрезать присохшие бинты, постаравшись не содрать кожу. Промыть, засыпать порошок, наложить чистые салфетки, туго забинтовать... Освальд стонал, тело вздрагивало, но Марк не отвлекался, делая все точно и быстро. Самым трудным стал путь к машине. Только цель – обернуть тело одеялом, перекинуть через плечо, встать на колени и ползти. Теперь не до тишины, его собственное хриплое дыхание, скрежет снега, стоны раненого звучали оглушительно в зимней лесной темноте. Марк падал, поднимался, снова полз, мускулы горели, спина казалась сломанной. Когда фары «Опеля» блеснули впереди, Марк, казалось, не испытал облегчения, возникла лишь тупая необходимость завершить миссию. Он ввалил тело на заднее сиденье, укутал, подложил под ноги свёрток с одеждой и сам рухнул за руль. Он вёл машину плавно, взгляд метался между дорогой и зеркалом заднего вида, в темноте белело пятно лица Освальда. Марк бормотал, не умолкая, молясь и в то же время приказывая. — Держись… Оборотень… Не смей… Ты должен увидеть… Должен увидеть меня… Он подъехал к дому с глухого переулка, к задним воротам. Погасил фары, заглушил мотор, прислушался. Тишина. Вылез, ноги подкосились, но он удержался, чуть было не упав. Открыл заднюю дверцу и начал вытаскивать бесчувственное тело. В этот момент на крыльце щёлкнул выключатель. Свет из приоткрытой двери упал в сад, в проёме возник Теодор Новак. Мужчина вернулся раньше. — Марк? — голос отца был спокойным, но все же дрогнул. — Что происходит? Это моя машина. Марк не ответил, он просто стоял, одной рукой держа под руки окровавленного человека, другой указывая на открытую дверцу салона. Юноша ничего не говорил, на объяснения не осталось сил. Теодор Новак немедленно спустился с крыльца. Профессиональный взгляд скользнул по машине с чужими номерами, по лицу сына – жёсткому, взрослому, незнакомому, и замер: на сиденье осталось багровое пятно. Потом взгляд доктора вернулся к Марку. Тот просто покачал головой. Теодор Новак медленно выдохнул. Кивнул. Сын притащил врага, это было очевидно. Только вот что этот враг значил для него, если неразумный мальчишка так рисковал! — Веди его в дом. – глухим голосом произнёс мужчина. – Через чёрный ход. В кабинет. Сейчас же! Он повернулся и пошёл в дом, чтобы приготовить кое-какие инструменты, свет, горячую воду. Выбора не было, и он это отлично понимал. Его мальчик, действовавший как опытный конспиратор, принёс с войны не только орден, но и эту страшную, живую ношу. И теперь его долг помочь сыну. Дом Теодора Новака, кабинет. Поздний вечер. Теодор Новак отбросил стетоскоп. Его тонкие пальцы нервно сжали край импровизированного операционного стола — на деле же старого дубового, застеленного чистыми, но уже быстро красными от крови простынями. Лицо врача было изнуренным. Холодный свет лампы выхватывал жуткую картину: на столе лежало мощное, но безвольное тело с зияющей раной в груди. Теодор завершил первичный осмотр, и то, что он увидел, заставило похолодеть. — Марк, — голос психиатра прозвучал непривычно резко. — Пуля задела лёгкое. Идёт внутреннее кровотечение, начинается гангрена. Мне нужны инструменты, которых здесь нет. Нужен хирург, настоящий хирург, я всего лишь психиатр. Не могу это сделать, только убью. Сын стоял у стены, стиснув кулаки. В его глазах мелькнула паника и отчаяние. — В больницу нельзя! Его опознают.. — Понял уже, — отрезал Теодор. Он закрыл глаза. В памяти, как на картотеке, промелькнули лица, истории, и остановилась на одной. Безумной, трагичной, но единственно возможной. — Оставайся с ним, не дай умереть. Я скоро вернусь. — приказал отец, наскоро наложив на рану свежую повязку. Городская психиатрическая лечебница №3. Ночное отделение. Коридор палаты для особо тяжёлых пахло хлоркой и тоской, Теодор прошёл к последней двери. За ней царила тишина. В палате у окна сидел мужчина лет пятидесяти с седыми, аккуратно зачёсанными волосами. Прямая спина, тонкие, изящные пальцы. Доктор Арвид Калныньш, бывший ведущий хирург ольвийского военного госпиталя. Диагноз: «реактивный психоз на фоне острой утраты». Его сын, лейтенант Янис Калныньш, умер у него на операционном столе два года назад от сепсиса после ранения в живот. Разум Арвида не принял эту потерю, но как ни удивительно профессиональные навыки не утратились. С тех пор в каждом молодом раненом мужчине он видел своего мальчика, которого ещё можно спасти. Теодор подошёл медленно и сел рядом с несчастным мужчиной. Он сумасшедший, но выхода не было. — Арвид, — сказал он мягко, но чётко. Хирург медленно повернул голову. Глаза были кристально ясными, но в этой ясности таилась сумасшедшая бездна. — Доктор Новак. Ночь. У вас дежурство? — Нет, Арвид. Я пришёл за тобой. Срочно. — Теодор наклонился вперёд, ловя взгляд хирурга. Его голос упал до доверительного, страшного шёпота. — Янис… твой Янис жив! Он нашёлся! Он ранен, очень тяжело ранен. Ему нужен отец. Ему нужен ты. Имя «Янис» сработало как разряд тока, вся отстранённость вмиг рухнула. Глаза Арвида Калныньша вспыхнули диким, болезненным светом. Он резко встал, схватил Теодора за предплечье. — Янис жив?? Где? Почему сразу не сказали? — голос хирурга дрожал, в нём бушевали надежда, ужас, ярость. — Его скрывали. Теперь он у меня, но он умирает, Арвид. Только ты можешь его спасти. Тогда не успел, а сейчас успеешь! Слово «успеешь» стало последним толчком. Безумие мужчины обрело чёткую, страшную цель, Арвид выпрямился во весь рост. — Инструменты? Асептика? Ассистенты? — Всё готово. Едем. Сейчас. Дом Новака. Кабинет, превращённый в операционную. Через двадцать минут Арвид Калныньш склонился над телом Освальда. Его движения стали быстрыми, точными, автоматическими, словно он и не был ненормальным. Хирург не видел бородатого, исхудавшего мужчину лет сорока, он видел своего сына — двадцатилетнего лейтенанта с ясными глазами его покойной жены. Этот самообман был настолько всепоглощающим, что голос хирурга изменился, стал мягким, убаюкивающим. — Всё хорошо, Янис. Всё будет хорошо.. Папа здесь. Папа всё исправит! — бормотал Арвид, пока Теодор и Марк, выступавшие в роли ассистентов, подавали инструменты, кипятили воду, держали лампы. Операция была долгой, балансировала на грани возможного, без рентгена, без полноценного наркоза. Хирург работал почти на ощупь, полагаясь на феноменальную память рук. Он извлёк осколки рёбер, ушивал лёгкое, дренировал полость. Руки не дрогнули ни разу, ведь там лежал его сын, и он не мог снова потерять его! Каждый шов был идеален, как шедевр мастерства в адских условиях. Марк стоял, сжимая металлический таз, и смотрел, как безумный гений, принявший его возлюбленного за своего погибшего сына, борется за его жизнь с фанатичной нежностью. Это зрелище было священным и кощунственным одновременно. Через три часа Арвид Калныньш сделал последний стежок. Доктор выпрямился, халат был залит кровью. Арвид смотрел на бледное лицо Освальда, на ровный ритм дыхания. — Всё… Всё в порядке, сынок, — прошептал хирург, и его голос сорвался. Он отшатнулся, и безумие, отступившее на время операции, вернулось с новой силой. Он упал на колени рядом с диваном, куда переложили Освальда, и схватил его холодную руку. — Прости… прости, что не спас тогда… Я исправил… видишь? Я исправил… Теодор Новак осторожно подошёл, положил руку на плечо коллеги. — Ты спас его, Арвид. Ты спас своего Яниса. Теперь он будет жить благодаря тебе. Хирург поднял на него глаза, в них была дикая, хрупкая надежда и полное опустошение. — Он… он будет жить? Мой мальчик? — Твой мальчик будет жить. Но он должен отдохнуть, и ты тоже. Поедем. Пока Марк оставался дежурить у постели, Теодор отвёз Арвида Калныньша обратно в лечебницу. Хирург сидел, тихий и опустошённый, снова уходя в свою тихую пустыню горя, но на его лице лежала тень невыносимого, болезненного облегчения. Возвращаясь домой, Теодор Новак чувствовал тяжесть совершённого. чего? Обмана? Он ведь не просто переступил черту, но получается использовал самую страшную боль человека, взломал его повреждённый разум, чтобы спасти другого! Это была сделка с совестью, но, видя в окне свет кухни, где его сын сторожил дыхание спасённого командира, психиатр понимал, что иного пути не было. Они все теперь были связаны этой ночью, этой операцией, этой ложью во имя жизни. *** Отец догадывался, что сына и того чужого, но спасшего жизнь его ребенку человека связывает нечто большее, чем обычная привязанность. Что ж.. Не было смысла препятствовать чувствам Марка. Правильно, неправильно.. Сын буквально притащил на себе этого человека, рискуя своей шкурой, а значит, всё очень серьёзно. После выписки "родственника" Теодор устроил Освальда в больничную библиотеку, а ещё и на вакансию сторожа. Там, при больнице, Ульвер и остался жить. Марк чувствовал и видел гнетущее настроение мужчины, но тот ничего ему не рассказывал. Придя в очередной вечер к Освальду в сторожку, Марк с облегчением заметил веселые искорки в глазах хмурого бывшего солдата. Сторожка Освальда была маленькой и простой, но он превратил её в подобие дома. На полке, составленной из ящиков, стояло несколько книг, а на столе всегда лежала открытая тетрадь с его заметками. В воздухе витал запах старой бумаги, дерева и слабый дымок от печки. Марку здесь всегда было спокойно. В тот вечер, войдя внутрь, он сразу почувствовал перемену. Освальд не просто сидел за столом — он словно светился изнутри, а в его руках лежала толстая книга в потрёпанном переплёте. — Марк! Я кое-что надумал! — Освальд вскочил и, не выпуская книги, увлёк Марка к столу. — Присядь, пожалуйста! Марк молча сел, его взгляд метнулся от возбуждённого лица мужчины к странной книге. — Я нашёл в библиотеке это сокровище! Давно, очень давно я увлекался буддизмом, но с началом войны пришлось забросить это дело. А теперь… Здесь, в психбольнице, я встретил буддийского монаха! Представляешь, какая удача? — Его глаза блестели, как у ребёнка, нашедшего клад. — Он приехал в Ольвию во время войны как миссионер, по приглашению немецких властей, но уже не смог покинуть страну. Мы разговорились, и вот… Он сможет помочь уехать отсюда и сам тоже… В Монголию! Тишина в сторожке стала плотной и неудобной. Марк откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Ты уже всё решил, да? Что уедешь, и договорился! Надо же! А если я не соглашусь, то что? Уедешь без меня? Ты ведь не спросил даже, хочу ли я покинуть дом! И куда? Где мы будем жить, что делать? Освальд вздохнул, и его восторг поутих. Он осторожно положил книгу на стол, а затем присел на корточки перед Марком, чтобы быть с ним на одном уровне. Его большие, сильные руки мягко взяли ладони юноши. — Послушай, Марк, — его голос стал тихим и очень тёплым. — Я люблю тебя. Впервые за долгое время одиночества говорю эти слова тебе! Если бы не ты и твой отец, я бы пропал. Меня бы не стало… Может, так было бы лучше? — Не говори так! — голос Марка дрогнул, его пальцы сжали руки Освальда. — Я бы не смог без тебя! — Знаю! — с лёгкой досадой ответил мужчина. — И я счастлив, что полюбил тебя, что ты появился в моей жизни, но что я могу тебе дать? — Он поднялся, отвернулся, прислонившись спиной к краю стола. — Что, Марк? У меня ничего нет! Отняли последнее — мою волю, мою свободу! Я, как старый волк, доживаю свои дни в клетке! Ничего здесь моего нет, даже собственного угла! У тебя есть отец и дом, ты юн, и я очень благодарен тебе, повторюсь. Но где тут я? Ульвер был вольным зверем, а теперь кто? Прости, мне очень хочется быть с тобой, но я уже не в том возрасте, чтобы начинать какую-то карьеру. Да и не хочу больше. Покоя хочу. Мне будет больно без тебя, но понимаю — тут твой дом, твоя страна. Мне здесь места нет, потому я всё решил. Не имею права просить тебя ехать со мной… — Но ты бы хотел? — спросил Марк глухо, не отрывая испытующего взгляда от его лица. — Ты же знаешь, что да! Но это очень серьёзное решение. Обратной дороги нет. Там, куда мы отправимся, есть буддийский храм. Нас могут взять в послушники, а потом, по истечении какого-то времени, помогут с работой и жильём. Мы можем жить на территории храма. Он очень большой, Марк. Енко мне всё рассказал. В путь Решение далось Марку нелегко, целую неделю он почти не спал, разрываясь между долгом перед отцом и зовом собственного сердца. Теодор наблюдал за его метаниями молча, а однажды вечером, когда они пили чай на кухне, отец негромко сказал: — Езжай, Марк, куда надумал, твоё место теперь с ним. Я вижу, как ты здесь сохнешь. А я… я ещё не такой старый, чтобы не справиться в одиночку. Буду знать, что ты счастлив, — это для меня важнее всего. Марк, со слезами на глазах благодарно улыбнулся отцу. Еще через несколько дней Марк и Освальд пришли попрощаться с Теодором. Слов было сказано немного: даст бог, когда-нибудь свидятся. На прощание они обнялись крепко, но моов прощания не прозвучало. Теодор крепко сжал плечо Освальда, и в этом прикосновении было всё: и благодарность, и доверие, и просьба беречь его мальчика. А пока нужно было собираться в дорогу, сказки никто не ждал, но был один счастливый факт – они наконец были вместе.