Третий судья

Глава 1: Праздник — Сестра! Просыпайся, давай! Кэтсуо тряс сестру за плечо. Та лишь недовольно крякнула, уткнувшись лицом в подушку. — Ну же! Солнце уже высоко, нам нужно успеть на площадь! — М-м… Кэтсуо? — девушка наконец приоткрыла один глаз. — Успеем. Не волнуйся. — Ты так говорила в прошлый раз, — напомнил он, хмурясь. — Из-за нас потом целый месяц в лавке косо смотрели. — Но в итоге простили же! — Только потому что мы полмесяца там бесплатно мыли полы! Сестра села, зевнула и потянулась. — Ладно, ладно. Собирай корзины, я переоденусь — и выходим. Кэтсуо, не сказав больше ни слова, вышел в гостиную. Воздух пах деревом и покоем — обычным утром в обычном доме. В соседней комнате стояли две плетёные корзины, полные полевых цветов — традиционный дар городу в день его рождения. Он проверил, всё ли в порядке, и вернулся в прихожую ждать. Пока он смотрел на цветы, в памяти всплыл обрывок из детства: мамины руки, тепло, голоса брата и сестры, ссорящихся о чём-то непонятном… а потом отец, разнимающий их. Это был последний День Основания, который они отметили все вместе. После того года семья распалась, как высохший цветок. — Кэтсуо! Он вздрогнул. Сестра уже стояла в дверях, одетая, с сумкой через плечо. — Ты совсем отключился. Я уже третий раз зову. — Прости… задумался. — Вижу. Ключи взяла? Пошли. Они вышли на улицу, и мир взорвался цветом. Каждый дом, каждое окно было украшено гирляндами из живых цветов. Серые плитки мостовой казались специально выложенными, чтобы оттенять эту яркость. Солнце лилось с безоблачного неба, согревая спины и улыбки. Из окон махали соседи, крича традиционные поздравления. Кэтсуо и его сестра махали в ответ, и на секунду всё казалось идеальным. — Ничего себе… — прошептал Кэтсуо, разглядывая разукрашенные фасады. — Никогда не было так красиво. — Юбилей, — улыбнулась сестра, наблюдая, как его глаза горят. — Пятнадцать лет — серьёзная дата. Все постарались. — А Иоши и Аика будут? — Нет, — ответила она чуть тише, чем нужно. — Уехали в соседний город. — Жаль, — Кэтсуо потупил взгляд. — Надеюсь, ещё увидимся. — Обязательно, — её голос прозвучал слишком уж уверенно. Центральная площадь была запружена народом. В середине возвышалась деревянная сцена, с которой граф города — почтенный лорд Элиан — уже зачитывал ежегодный отчёт. Его голос, бархатный и уверенный, лился над толпой, рассказывая об урожаях, стройках и мирном годе. Кэтсуо слушал, заворожённый. А его сестра… её взгляд метался по краям площади. Она искала что-то. Или кого-то. И вот граф, закончив речь, сделал широкий, плавный жест рукой — будто благословляя собравшихся. Большинство приняло его как часть выступления. Но сестра Кэтсуо застыла. Её глаза резко переместились к выходам с площади. Там, где ещё минуту назад толпился народ, теперь стояли телеги, будто случайно перегородившие проходы. А за ними — смутные силуэты в тени. Она схватила Кэтсуо за руку и оттащила к узкой щели между пекарней и аптекой. — Слушай сюда, — её голос был тихим, но стальным. — Бежишь домой. Не оглядывайся. Прячешься в подвале. Если через полчаса я не вернусь — поднимаешься, осматриваешься. Если пусто — бежишь к северной стене, к старой башне. Оттуда спускаешься и бежишь в лес. Понял? — Что? Почему? Что происходит? — его голос дрогнул. — Кэтсуо! — она вцепилась ему в плечи, и в её глазах он впервые увидел не браваду, а чистый, леденящий ужас. — Просто БЕГИ! И помни… мы все тебя любим. Она толкнула его в щель, и он, спотыкаясь, побежал. Оглянулся лишь раз — она стояла, повернувшись спиной к убегающему брату и лицом к площади, и её губы шептали что-то, чего он не расслышал. --- Кэтсуо ворвался в дом, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, ловя ртом воздух. Тишина. Гробовая, неестественная тишина, нарушаемая лишь отдалёнными, приглушёнными криками с площади. Что это было? Почему она…? Он вспомнил инструкцию: «Подвал». В центре гостиной он отодвинул ковёр, дёрнул за железное кольцо, и в полу открылся люк. Лестница в темноту. Он спустился, защёлкнул замок изнутри и зажёг масляную лампу. Прохладный воздух пах землёй и соленьями. На полках стояли припасы — достаточно, чтобы продержаться недели. Значит, она готовилась. Значит, знала. Полчаса. Он отсчитывал секунды, сидя на ящике. Крики снаружи то затихали, то вспыхивали с новой силой, а потом… прекратились. Совсем. Тишина стала гуще, тяжелее. Прошло сорок минут. Пора. Он прислушался у двери подвала. Ничего. Медленно отодвинул засов, приподнял люк на сантиметр. Гостиная была пуста. Но… входная дверь в дом была распахнута настежь. Его сердце упало. Кто-то был здесь. Он затаил дыхание, услышав чуть слышные, скользящие шаги в коридоре. Существо в чёрном прошло мимо, не заглянув в гостиную, и вышло на улицу. Бежать. Сейчас. Он выбрался, схватил заранее приготовленный мешок и выскользнул на улицу. Картина, которая открылась ему, была сюрреалистичной и чудовищной. Тучи заволокли небо, погасив праздничное солнце. Цветы в клумбах, ещё недавно такие яркие, теперь казались увядшими, почерневшими, как после внезапного мороза. Над городом висела тишина — не мирная, а вымершая. Кэтсуо прижался к стене дома, краем глаза заметив движение. По соседней улице метались несколько горожан. А за ними, бесшумно, как тени, скользили фигуры в чёрных одеяниях и безликих масках. Движение было одним — взмах, и беглецы падали, не успев издать звука. Маски тут же подхватывали тела и тащили их куда-то в сторону центра. Кэтсуо сжался в комок, зажмурился. Когда он снова открыл глаза, улица была пуста. Он пополз дальше, к городской стене. Ни стражи, ни патрулей. Лишь ветер гулял по бойницам. Башня в северном углу стояла, будто забытая всеми. У её основания он замер, ожидая. Через несколько минут из проёма вышла ещё одна «тень» и растворилась в переулке. Кэтсуо рванул внутрь, взбежал по винтовой лестнице на верхнюю площадку. Отсюда был виден весь город — тихий, мёртвый, с тёмными пятнами на площади. И лес. Тёмная, спасительная полоса деревьев, уходящая к далёким горам. Вот зачем она послала меня сюда. Чтобы я увидел путь. Он нашёл в углу свёрток просмолённых верёвок, привязал к парапету и начал спускаться. За метр до земли верёвка выскользнула из ослабевших пальцев — он рухнул на мягкую траву, отбив спину. Боль пронзила тело, но страх был сильнее. Он поднялся и, не оглядываясь, побежал к лесу. Добежав до первой линии деревьев, он обернулся. Его город, его дом, его детство — всё это теперь лежало там, за стеной, как брошенная игрушка в комнате, где только что закончилась резня. И он не знал, вернётся ли когда-нибудь. И вернётся ли во что. Он шёл всё глубже, под сень древних сосен. Мысли путались, бились, как птицы в клетке: Почему она знала? Что за жест графа? Кто эти тени? Ответов не было. Только страх и чувство, что мир, который он знал, был лишь тонкой декорацией, и сейчас её сорвали, обнажив что-то старое, голодное и абсолютно чуждое. И тогда он увидел её. Статую. Она стояла на маленькой поляне, залитой странным, призрачным светом, пробивающимся сквозь чащу. Богиня? Она не походила на умиротворённые изображения из городского храма. Она сидела в неестественной, почти болезненной позе, склонившись вбок, а её каменные руки были протянуты вперёд, пальцы слегка согнуты — не в благословении, а в призыве. Или в требовании. «Сестра говорила, что в лесу есть святилище… но она не говорила, что оно такое…» Он сделал шаг назад, намереваясь обойти поляну. И в этот момент из-за спины, тихим, мелодичным голосом, прозвучали слова на странном, гортанном наречии, которого он не понимал, но чей смысл проник прямо в сознание: — Ну вот. А я уже думала, ты надёжней спрячешься. Как мило, что сама земля привела тебя сюда, к моему лику. Кэтсуо обернулся. Перед ним стояла женщина. Высокая, в чёрном платье, которое облегало её, как вторая кожа. Её волосы были белее зимнего снега и развевались в несуществующем ветру. Лицо — совершенное, холодное, скульптурное. Но глаза… глаза были цвета запёкшейся крови, а зрачки — узкие, вертикальные щели, как у большой кошки. Инстинкт кричал: «БЕГИ!» Он хотел жить. Он хотел найти сестру. Он хотел вернуться домой, где пахнет деревом и покоем. Он попытался рвануться. И в тот же миг левый глаз пронзила адская, выжигающая боль. Мир раздвоился — одна половина осталась цветной, другая погрузилась в кромешную, влажную тьму. — Прелестный глаз, — её голос прозвучал прямо у его уха, хотя он не видел, чтобы она двинулась. — Но он тебе больше не понадобится. Он почувствовал, как её пальцы, холодные, как мрамор, впиваются ему в лицо. Короткий, мокрый щелчок — и боль сменилась леденящей пустотой. Он открыл рот, чтобы закричать, но звук застрял в горле. Ибо в следующее мгновение его грудь пронзило нечто. Это была не сталь. Это была рука, сплетённая из пламени, но пламя было не золотым, а багрово-чёрным, пульсирующим, как обнажённая мышца. Оно не горело — оно пожирало, стирая ткань, кожу, плоть на своём пути. Боль была настолько всепоглощающей, что её не существовало. Было лишь ослепительное белое ничто. Последнее, что он успел увидеть своим оставшимся глазом, — это её лицо, склонённое над ним с холодным, научным интересом. И услышать её слова, уже утопая в небытии: — Не волнуйся, мальчик. Я сделаю из тебя нечто… гораздо более полезное. Затем багрово-чёрный огонь обёрнулся вокруг него, как саван, — и поляна опустела. Осталась лишь каменная богиня с протянутыми руками да несколько капель тёмной, почти чёрной крови, медленно впитывающихся в лесную подстилку.