Deceptive Cadence

Утренний свет в Нью-Йорке умеет быть бесцеремонным. Он пробивался сквозь неплотные шторы, игнорируя наше право на темноту, и расчерчивал комнату полосами пыльной позолоты. В квартире стояла тишина — та особенная, густая утренняя тишина, которую лишь изредка царапал шум проезжающих где-то внизу машин. Я открыл глаза раньше будильника. Впрочем, я его и не ставил. В моем привычном графике утро — это время кофе на бегу, такси и возвращения к своей «настоящей» (или, скорее, просто одинокой) жизни. Но сейчас я лежал неподвижно, боясь спугнуть момент. Левая рука была закинута за голову, а правой я всё ещё обнимал Эмму. Она спала, уткнувшись носом мне в бок, доверчиво, как ребёнок. Её нога была по-хозяйски перекинута через мои ноги, рука покоилась на моей груди, там, где под кожей ровно отстукивало ритм сердце. Я не шевелился. Я просто смотрел. При безжалостном дневном свете всё выглядело иначе, чем ночью. Исчезла тайна полумрака, скрывавшая детали. Всё стало... более реальным? Более осязаемым. Я скользнул взглядом по её обнаженному плечу и задержался на небольшом покраснении — след от моих пальцев. Он скоро сойдёт, исчезнет без следа, но сейчас он казался мне печатью. Моей подписью на партитуре этой ночи. Воспоминания нахлынули горячей волной, и уголок моих губ дрогнул в ленивой, довольной улыбке. Это было громко. Это было искренне. И, чёрт возьми, это было лучшее, что случалось со мной за очень долгое время. Никакой игры. Никаких сценариев. Только чистый, неразбавленный резонанс двух тел. Я осторожно, стараясь не нарушить её сон, провёл ладонью по её спине — от выступающих лопаток вниз, к пояснице, наслаждаясь теплом её кожи под сбившимся одеялом. — Доброе утро, — шепнул я едва слышно, заметив, как дрогнули её ресницы. — Или мне стоит сказать: «Антракт окончен»? Эмма сначала лишь промычала что-то неопределённое, смешное и сонное. Её запястье, украшенное татуировкой скрипичного ключа, дёрнулась, и только после этого она открыла глаза. — Доброе утро... — ответила она тихим, хрипловатым со сна голосом. В её глазах была пустота — та секунда блаженного неведения, когда сознание ещё не загрузилось. Прошла секунда. Две. Три. И я увидел, как это случилось. Я буквально физически ощутил момент, когда реальность обрушилась на неё, выплеснув все воспоминания прошедшей ночи. Её щёки вспыхнули мгновенно, заливаясь густым румянцем. Взгляд заметался. Сейчас, при свете дня, в окружении привычных стен и пыльных солнечных лучей, всё произошедшее казалось ей сном. Слишком ярким, слишком откровенным сном, который никак не вязался с этой спокойной, бытовой обстановкой. Словно она не могла выстроить логическую цепочку: как она, эта скромная девочка, оказалась в одной постели с мужчиной, которому вчера боялась подать руку. Она подняла взгляд на меня. В её глазах ещё плескался сон, смешанный с растерянностью, но когда она сфокусировалась на моём лице, дыхание у неё перехватило. — Эдри... Адам... — тихо произнесла она, запнувшись. Её голос дрогнул. Даже имена смешались в кучу в её голове, и я буквально видел, как скрипят шестерёнки её сознания, пытаясь отделить одно от другого. Эта оговорка заставила меня улыбнуться шире, хотя внутри кольнуло лёгкой тенью задумчивости. Эдриан. Имя из другой жизни, имя с глянцевых плакатов и визиток с золотым тиснением. Оно было бронёй, костюмом, который я надевал каждое утро. Но здесь, в этой смятой постели, где пахло нами и утренней пылью, мне не нужна была броня. Я хотел быть просто собой. Её лицо омрачилось тенью вины. — Прости... Она тут же потупила взгляд, словно совершила ужасную ошибку. Это тихое, виноватое «прости» заставило меня внутренне поморщиться. Вина — это последнее, что я хотел видеть в её глазах этим утром. После такой ночи здесь не должно было остаться места для извинений. Я не стал её поправлять словами. Вместо этого я чуть приподнялся на локте, нависая над ней и закрывая собой от назойливого солнца. Моя рука скользнула вверх, и большой палец мягко, но уверенно накрыл её губы, физически останавливая поток самобичевания. — Эй... — я покачал головой, глядя на неё так спокойно, как только мог. — Никогда не извиняйся за это. Я всё понимаю. Грани стираются, особенно спросонья. Я говорил хрипло, мой утренний голос звучал ещё ниже и бархатистее, чем обычно. — Я отзываюсь на оба, — продолжил я, убирая палец с её губ и начиная очерчивать контур её лица, заправляя выбившуюся прядь за ухо. — Но сейчас я определённо больше похож на Адама. Эдриан обычно не просыпается с таким бардаком на голове и не лежит в кровати до обеда. Для меня важно только то, что ты здесь, со мной. Не с образом, а с живым человеком. Эмма робко, смущённо улыбнулась. Мои слова успокоили её, и я почувствовал, как напряжение, сковавшее её плечи, начинает отступать. Убедившись, что с именами мы разобрались, я перешёл к тому, что волновало меня на самом деле. — Как ты себя чувствуешь? — мой тон сменился на более серьёзный и заботливый. Взгляд сам собой скользнул по её обнажённым плечам, выглядывающим из-под одеяла, вспоминая, как я сжимал их ночью. — Ничего не болит? — уточнил я, заглядывая ей в глаза. — Я старался быть осторожным, но... я помню, как мы закончили. Мы немного увлеклись. Она задумалась, прислушиваясь к ощущениям своего тела. Я терпеливо ждал, изучая её лицо. — Вроде бы всё нормально, — тихо ответила она наконец. — Во всяком случае, ничего резкого или сильно ощутимого я не чувствую... Я выдохнул с заметным облегчением. Где-то на задворках сознания сидел страх, что я мог быть слишком грубым, слишком... голодным. — Хорошо, — произнёс я, и в этом коротком слове было больше эмоций, чем могло показаться. — Я рад. Я не хотел... переборщить. Теперь, когда главные вопросы были решены, можно было позволить себе немного расслабиться. Я протянул руку и коснулся её пылающей щеки тыльной стороной пальцев, словно проверяя температуру. Она всё ещё была пунцовой. — Ты краснеешь так, будто мы вчера совершили преступление, — мягко усмехнулся я, с нежностью глядя в её растерянные глаза. — Хотя, с точки зрения соседей, возможно, так и было. Мы были... громкими. Эмма тут же зажмурилась, и её лицо вспыхнуло с новой силой. — Чёрт. Соседи... — прошептала она с ужасом. Кажется, в порыве страсти она совершенно забыла о том, что стены в таких домах сделаны из картона, и звукоизоляция здесь — понятие условное. Ее реакция была такой искренней и забавной, что в моих глазах заплясали весёлые искорки. Я не стал смеяться вслух, чтобы не смущать её ещё сильнее, но наклонился к самому её уху, понизив голос до заговорщического шёпота: — А насчёт соседей не переживай. Если им не нравится хорошая музыка... пусть купят беруши. Или переедут. Я отстранился ровно настолько, чтобы видеть её глаза, и наклонился, оставляя короткий, но собственнический поцелуй на кончике её носа. Моя улыбка стала мягкой, ленивой и совершенно домашней. Эмма снова попыталась спрятаться — прикрыла лицо ладонями, зажмурилась, словно надеялась исчезнуть в темноте собственных век. Это было так трогательно, что я не удержался. Мягко, но настойчиво отвёл её руки от лица. — Не прячься от меня, Эмма, — тихо попросил я, глядя в её распахнувшиеся глаза. — Ни за ладонями, ни за закрытыми веками. Ты прекрасна этим утром. Даже если немного смущена... Особенно если немного смущена. Я поудобнее перехватил её под одеялом, прижимая плотнее к своему тёплому боку. Кожа к коже. Теперь это ощущалось как единственно правильное положение вещей. — У нас есть планы на утро? — спросил я лениво, продолжая гладить её плечо. — Или мы объявим сегодня официальный день лени и закажем завтрак прямо в постель? Утренняя забота, кажется, действовала на неё как успокоительное. Я чувствовал, как постепенно уходит напряжение из её тела, как она «тает», позволяя себе быть слабой и защищённой. Ей явно не хотелось никуда бежать, никого из себя изображать. Она посмотрела на меня и улыбнулась — искренне, тепло, почти без тени того смущения, что было минуту назад. Она ничего не сказала вслух, но в её взгляде читалось такое отчётливое и громкое «спасибо», что слова были бы лишними. — Ну... — начала она неуверенно, отводя глаза. Я заметил, как тень беспокойства пробежала по её лицу. Совсем лёгкая, бытовая, но она была. Эмма прикусила губу, словно решаясь. — Завтрак нужно готовить, — выдохнула она наконец с обезоруживающей честностью. — Но... мне так не хочется вставать прямо сейчас. На её губах расцвела милая, немного виноватая улыбка. Я мгновенно считал подтекст. Она студентка. Она потратила на меня целое состояние. Вероятно, «заказать завтрак» для неё сейчас значило пробить брешь в бюджете, который и так был пуст или в минусе. А «готовить» значило встать, разрушить магию момента и пойти к плите, чтобы сделать что-то из того, что есть в холодильнике. Её признание и эта простая улыбка сбили меня с толку — в самом лучшем смысле. В этом было столько доверия, столько уюта, что мне захотелось поставить время на паузу. — «Надо» — это очень вредное слово для такого утра, — философски заметил я, даже не подумав разжать объятия. — И абсолютно запрещённое в этой кровати. Я прекрасно понимал, что она имеет в виду. Но у меня были свои планы. Мне совершенно не хотелось, чтобы она сейчас стояла у плиты, теряя это драгоценное тепло, которое мы создали. И уж точно я не собирался позволить ей думать о деньгах, пока она лежит в моих руках. Я потянулся свободной рукой к тумбочке, нащупывая свой смартфон. — Если ты не хочешь вставать, значит, гора — или, в нашем случае, завтрак — придёт к Магомету, — усмехнулся я, возвращая телефон в поле зрения и разблокируя экран. — Я объявляю кухню закрытой зоной на ближайшие пару часов. Никакой готовки. Это приказ. Я открыл приложение доставки, которое знал наизусть, и вопросительно посмотрел на неё, чуть склонив голову так, что моя чёлка щекотала её лоб. — Я угощаю, так что даже не думай скромничать. Считай это бонусом к программе «Адам и Эмма». Я начал листать меню популярного кафе, которое делало лучшие завтраки в этом районе. — Что скажешь насчёт чего-то безумно вкусного? — предложил я, пробегая глазами по ярким картинкам. — Панкейки с ягодами и кленовым сиропом? Свежие круассаны, которые крошатся на простыни? Или ты хочешь что-то серьёзное, вроде омлета с беконом и сыром? Я перевёл взгляд на неё, ожидая решения. Мой палец завис над экраном, готовый добавить в корзину всё, что она пожелает. — Только скажи. И ещё кофе. Много кофе. Я чувствую, что без кофеина мы этот день не начнём. Эмма удивлённо моргнула, всё ещё глядя на меня. Смысл моих слов дошёл до неё не сразу, пробиваясь через барьер её внутренних установок. — Что? — переспросила она, растерянно хлопнув ресницами. — П-подожди, это же... Она запнулась. Я видел, как волна мыслей пронеслась в её голове, отражаясь на лице быстрой сменой эмоций. «Я должна платить», «Это пойдёт тебе в минус», «Это не входит в твои обязанности». Она снова начала считать. Снова начала возводить стены, которые мы так старательно и успешно разрушали этой ночью, кирпичик за кирпичиком. Но вслух она не произнесла ни одной из этих глупостей. Просто прикусила губу, соображая, как бы отказать так, чтобы не прозвучать грубо, но при этом соблюсти этот чёртов несуществующий этикет. Я не дал ей договорить. Я слишком хорошо знал этот взгляд — борьбу между желанием принять заботу и навязчивым напоминанием о реальности. Я покачал головой и, отложив телефон экраном вниз на одеяло, мягко накрыл её рот своей ладонью. Не чтобы заткнуть, а чтобы физически остановить этот поток ненужных мыслей. — Тш-ш-ш... Я смотрел ей прямо в глаза, вкладывая во взгляд всю твёрдость и теплоту, на которую был способен. — Я слышу, как скрипят шестерёнки у тебя в голове, Эмма. Прекрати. Я убрал ладонь с её губ, но тут же заменил её поцелуем — коротким, веским, ставящим точку в споре, который даже не начался. — Сейчас нет никаких «должна». Нет никаких «минусов» и «обязанностей». Забудь об этом, — тихо, но абсолютно серьёзно сказал я. — Я хочу угостить тебя завтраком. Не потому что так написано в контракте, и не потому что я должен. А потому что я проснулся рядом с тобой, и мне чертовски хорошо. Я погладил её по щеке большим пальцем, стирая остатки сомнений. — Позволь мне побыть просто мужчиной, который хочет накормить девушку. Без всяких «но». Ладно? Я снова взял телефон и выразительно поднял бровь, возвращая беседе лёгкий, непринуждённый тон. — Итак, я настаиваю на панкейках. Они в этом месте просто божественные, утопают в кленовом сиропе. Ты будешь? Или выберешь круассан с лососем? Эмма смотрела на меня долго, внимательно, словно искала подвох. Но в моих глазах не было двойного дна. И она сдалась. — Хорошо... — наконец выдохнула она, и на её губах появилась мягкая, благодарная улыбка. — Я не против панкейков. Только пусть будут с шоколадом. Её улыбка стала легче, озорнее. Она даже позволила себе небольшую шалость: — Встречать курьера так будем? — осторожно пошутила она, намекая на нашу практически абсолютную наготу под одеялом. Эта шутка — такая неожиданная от «правильной» Эммы — заставила меня рассмеяться. Искренне, низким грудным смехом, который прозвучал особенно уютно в этой утренней тишине. — Шоколадные. Принято, — я быстро нажал несколько кнопок на экране, подтверждая заказ, и небрежно отбросил телефон обратно на тумбочку. Затем я повернулся к ней. В моих глазах плясали весёлые чертики. Я демонстративно приподнял край одеяла, заглядывая под него и оценивая «масштаб бедствия»: оба только в нижнем белье. А затем снова накрыл нас, возвращая взгляд к её лицу. — Это, конечно, очень смелая стратегия, — усмехнулся я, скользя ладонью по её талии под защитой одеяла. — Уверен, парень получил бы лучшие чаевые в своей жизни... или сердечный приступ. Я покачал головой. Моя улыбка стала чуть более собственнической, хотя и оставалась игривой. — Но я вынужден наложить вето. Боюсь, я сейчас слишком жадный. Я совершенно не готов делиться этим видом ни с кем другим. Даже ради искусства эпатажа. — Справедливо, — заметила она, принимая мою жадность как комплимент, и улыбнулась. Я поудобнее устроился на подушке, снова притягивая её к себе в плотные объятия, чтобы между нами не осталось ни сантиметра расстояния. — У нас есть минут сорок, пока они готовят и везут, — лениво сообщил я, закрывая глаза и наслаждаясь её теплом. — И я предлагаю потратить их с максимальной пользой. То есть — продолжать валяться и ничего не делать. Как тебе план? Эмма тихо рассмеялась, и вибрация её смеха отозвалась во мне приятным теплом. — Звучит как отличный план, — ответила она и прижалась ко мне плотнее. Собственная нагота уже не смущала её так сильно — по крайней мере, здесь, под одеялом, в коконе нашей маленькой вселенной. Она осторожно, но доверчиво приобняла меня за спину и прикрыла глаза, принимая правила этой ленивой игры. Ощущение её руки на моей спине и того, как доверчиво она прижалась ко мне всем телом, вызвало у меня волну спокойствия, граничащую с абсолютным умиротворением. Я медленно выдохнул, окончательно расслабляя мышцы. В этот момент не существовало ни контрактов, ни камер, ни прошлого, ни будущего. Не было Эдриана, который должен держать спину прямо. Было только это тихое, ленивое «сейчас», пахнущее её шампунем и теплом постели. Моя рука продолжала механически, успокаивающе поглаживать её плечо и спину. Я не пытался говорить, не пытался развлекать её. Мы просто лежали, слушая дыхание друг друга, пока город за окном начинал просыпаться по-настоящему. Идиллия была прервана самым банальным образом — настойчивым звуком домофона, разрезавшим тишину квартиры минут через сорок. Я неохотно разлепил глаза и тихо простонал, всем телом протестуя против необходимости покидать нагретое место. — А вот и наши углеводы, — пробормотал я с лёгкой хрипотцой, выпуская Эмму из объятий, но перед этим крепко, жадно сжав её на секунду напоследок. — Лежи. Я встречу. Я рывком сел на кровати, потирая лицо ладонями, чтобы прогнать остатки сладкой сонливости. Затем встал — во всей своей утренней красе, — и подхватил с пола свои вчерашние брюки. Ткань была помятой, но меня это заботило меньше всего. — Надеюсь, они не забыли двойную порцию сиропа, иначе кто-то будет очень расстроен, — бросил я через плечо с усмешкой, быстро застёгивая ремень на бёдрах, но оставляя торс обнажённым. — Я сейчас. Я вышел из комнаты в прихожую. Коридор встретил меня прохладой и запахом старого дома. Я щёлкнул замком, приоткрывая дверь. Курьер — молодой парень в кепке — протянул мне пакеты, стараясь не пялиться на мой голый торс и растрёпанные волосы. Я выглядел именно так, как выглядит мужчина, которого вытащили из постели после бурной ночи. И, честно говоря, я чувствовал странное, почти забытое удовлетворение от этого факта. — Спасибо, — коротко кивнул я, забирая заказ. — Хорошего дня. Вернувшись в комнату, я принёс с собой одуряющий запах свежей выпечки и крепкого кофе, который тут же начал войну с запахом секса и сна. — Доставка в номер, мадам, — объявил я, ставя объёмные крафтовые пакеты на тумбочку. Я обернулся к кровати и заметил перемену. Пока я ходил за едой, Эмма успела немного одеться. Она накинула на себя топ, прикрыв грудь, и теперь сидела, укрыв ноги одеялом. Видимо, ей нужно было вернуть себе немного «брони», чтобы чувствовать себя комфортнее за завтраком. Это было мило. Я не стал комментировать её попытку одеться, понимая, что ей нужно время, чтобы привыкнуть к нашей новой степени близости при свете дня. И мне нравилось, что она чувствует себя достаточно свободно, чтобы делать так, как ей удобно. — И да, — я забрался обратно на диван, к ней, чувствуя, как пружины прогибаются под моим весом. — Они положили шоколад. — Спасибо, — мягко отозвалась она, наблюдая за тем, как я начинаю распаковывать наш пир. Я скрестил ноги по-турецки, и водрузил пакеты между нами, создавая импровизированный стол. Матрас привычно прогнулся под моим весом, снова сближая нас. — Сначала — топливо для жизни, — провозгласил я, извлекая первый стаканчик и осторожно протягивая его ей. — Осторожно, горячий. Капучино. Следом я достал тот самый контейнер. Сквозь прозрачную крышку виднелась стопка пышных, золотистых панкейков, которые буквально утопали в тёмном, густом шоколадном соусе. — Выглядит как преступление против здорового питания, — весело хмыкнул я, открывая крышку. Комнату тут же заполнил плотный, сладкий аромат шоколада и ванили, смешиваясь с запахом нашего утра. — Но пахнет божественно. Держи оружие. Я вручил ей пластиковую вилку и нож, а сам достал из второго пакета свой заказ — круассан с лососем и чёрный кофе. — Ну что, — я поднял свой бумажный стаканчик в шутливом тосте, глядя на неё поверх поднимающегося пара. — За утро без будильников? Эмма осторожно приняла напиток, но пока отставила его на тумбочку, чтобы принять контейнер с панкейками. От запаха она невольно сглотнула, и я заметил этот милый, жадный жест. — Да, пахнет просто невероятно, — она улыбнулась, вдыхая аромат полной грудью, а потом перевела взгляд на мой завтрак. — У тебя круассан тоже выглядит аппетитно. Он больше, чем я думала. Она произнесла это с абсолютной, кристальной невинностью, затем снова взяла свой кофе и звонко стукнула им о мой: — За утро без будильников! Я же, услышав её комментарий про размер круассана, чуть не поперхнулся первым глотком. Я медленно опустил стаканчик, не донеся его до рта, и на моих губах сама собой заиграла та самая кривая, хулиганская ухмылка. — Осторожнее с формулировками, Эмма, — протянул я, глядя на неё с нескрываемым весельем. — В контексте нашего бурного утра фразы вроде «он больше, чем я думала» звучат крайне... двусмысленно. Эмма замерла со стаканчиком в руке. Второй смысл её слов дошёл до неё с опозданием, но эффект был мгновенным. Она покраснела до корней волос, закашлялась и поспешно отвела взгляд, пытаясь спрятаться за стаканом. — Я... кхм... ладно, ты прав, прозвучало двусмысленно, — смущённо пробормотала она, отставляя кофе в сторону, чтобы не расплескать, и хватаясь за вилку как за спасательный круг. Впрочем, смущение было недолгим — скорее, просто внезапная вспышка. Уже через несколько секунд на её лицо вернулась лёгкая улыбка, когда она принялась деловито отрезать кусочек панкейка пластиковым ножом. Я тихо, тепло рассмеялся. — Расслабься, — я протянул руку и легонько коснулся её колена поверх одеяла. — Я просто дразнюсь. Я подмигнул ей и переключился на еду, откусывая внушительный кусок своего круассана. Слоёное тесто хрустнуло, осыпаясь мелкими крошками на мою обнажённую грудь и на одеяло, но меня это совершенно не заботило. Крошки в постели — это тоже часть свободы. — М-м-м... — одобрительно промычал я, прожевав. — Ладно, признаю, лосося они не пожалели. Я откинулся спиной на стену в изголовье кровати, вытягивая ноги и с нескрываемым удовольствием наблюдая за ней. Мне нравилось, как она сидит — взлохмаченная, в этом маленьком топе, который скорее подчёркивал, чем скрывал, с дымящимся завтраком на коленях. Было в этом что-то очень... правильное. — Ну, давай, — я кивнул на её контейнер. — Пробуй. Я хочу убедиться, что не прогадал с шоколадом. Если не понравится — я героически поменяюсь с тобой и отдам свой круассан. Я сделал ещё один глоток кофе, наблюдая за тем, как она отправляет первый кусочек в рот. Казалось бы, ерунда — просто еда из доставки. Но мне почему-то было чертовски важно, чтобы ей понравилось. Сейчас наше утро строилось именно из таких мелочей, и я хотел, чтобы каждая деталь была идеальной. — Ну? — спросил я с наигранным нетерпением, когда она начала жевать. — Вердикт? Это «божественно» или «просто съедобно»? Стоит ли мне писать восторженный отзыв повару или готовить иск о моральном ущербе? Эмма проглотила, и её глаза буквально засияли. — Это... — выдохнула она, поднимая на меня восхищённый взгляд. — Невероятно вкусно! Спасибо! Это правда... я никогда такого не ела! Она бы и дальше продолжила петь дифирамбы этому шоколадному безумию, но я прервал её поток восторгов действием. Я отломил кусочек своего круассана с ломтиком лосося и протянул прямо к её губам. — Попробуй, кстати. Рыба отличная, свежая. Тебе для контраста со сладким будет идеально. Эмма запнулась на полуслове. — С-спасибо... — слегка смущённо ответила она. Она не отстранилась. Наклонилась вперёд и осторожно, губами сняла кусочек с моих пальцев. Её мягкие губы коснулись моей кожи — мимолётно, почти случайно, — но это прикосновение отозвалось во мне неожиданно острой, горячей вспышкой. Это было куда интимнее, чем любой поцелуй. В том, как она приняла еду из моих рук, была какая-то абсолютная, безусловная доверительность. Она распробовала угощение, и на её лице снова появилась та самая лёгкая, светлая улыбка, словно этот кусок теста с рыбой решил все её проблемы. — Да, и правда. Это тоже очень вкусно. Спасибо. Я не стал сразу убирать руку. На секунду задержал взгляд на своих пальцах, всё ещё чувствуя фантомное тепло её губ, а затем перевёл его на Эмму. — Ты опасная девушка, Эмма, — проговорил я с мягкой усмешкой, качая головой. — Смотришь так, будто я подарил тебе звезду с неба, а не кусок булки с рыбой. И я не шутил. Мне нравилось это в ней до дрожи. Отсутствие пресыщенности. Умение радоваться простым вещам так, будто это чудо. Это было так непохоже на тот пластиковый мир, в котором я привык вращаться, где удивить кого-то было задачей для команды из десяти человек и бюджетом с шестью нулями. — Я рад, что угадал, — сказал я просто, и это была чистая правда. Я отложил свой недоеденный круассан обратно в пакет и чуть подался вперёд, к ней. Расстояние между нами снова сократилось. — Теперь моя очередь проводить инспекцию, — я кивнул на её контейнер с панкейками. — Раз уж они такие невероятные, что ты «никогда такого не ела», я должен убедиться лично. А то вдруг ты просто вежливая и пытаешься меня не расстраивать? Я приоткрыл рот, недвусмысленно намекая, что жду ответного жеста. Баланс должен быть соблюдён. — Угостишь? — мои глаза хитро блеснули. — Только выбери кусочек, где побольше шоколада. Эмма тихо, легко рассмеялась в ответ на мою наглость. — Конечно, — ответила она, орудуя пластиковым ножом и выбирая самый пропитанный соусом фрагмент. — Хотя я не врала. Она осторожно подняла вилку и рефлекторно подставила под неё ладонь лодочкой, чтобы ни одна капля шоколада не упала на постель. Этот жест был таким... домашним. — Вот, прошу. Я подался вперёд, не сводя с неё глаз, и аккуратно снял губами кусочек с вилки. Вкус шоколада взорвался во рту густой, насыщенной сладостью, мгновенно перебивая соль рыбы и горечь кофе. Я медленно прожевал, смакуя не столько саму еду, сколько момент — её заботливо подставленную ладонь, её выжидающий взгляд, её желание сделать всё аккуратно. В этом было столько простой, бытовой нежности, к которой я не привык, что внутри у меня снова разлилось тепло. — М-м-м... — протянул я, проглотив угощение. — Сладкая бомба. Я провёл языком по нижней губе, слизывая крошечную каплю соуса, которая там осталась. — Ладно, сдаюсь, — усмехнулся я, откидываясь назад на стену. — Это вкусно. Но для меня — перебор сахара. Я определённо больше по солёному. Так что вся эта шоколадная радость — твоя по праву завоевателя. Я кивнул на её руку, которая всё ещё страховала вилку. — Ты очень заботливая, Эмма, — тихо заметил я. — Даже в таких мелочах. Другая бы на твоём месте не думала о простынях. Большинство думает только о том, чтобы испачкать меня, а не бельё. Шутка была на грани, но я не мог удержаться. Я потянулся за своим кофе, чтобы сделать глоток и смыть приторную сладость. — Спасибо, что поделилась. — Да не за что... — тихо ответила она, смущённо улыбнувшись, и отправила следующий кусочек себе в рот. Мы ели в уютной тишине пару минут, но я видел, что мои слова о «других» зацепили её. Она задумчиво жевала, глядя куда-то в сторону моего плеча. Наконец, любопытство победило. — Слушай... — начала она, немного неуверенно, но голос звучал легко, без прежнего напряжения. — А чем тебя обычно кормят на заказах? Ты упоминал устрицы, но... а завтрак, например? Или что-то кроме устриц? Её вопрос заставил меня усмехнуться прямо в стаканчик с кофе. Я сделал глоток, словно смывая вкус «рабочих» воспоминаний — холодный, металлический, — и посмотрел на Эмму с лёгкой, привычной иронией. — Обычно? Обычно меня кормят пафосом и высокими ценниками, — ответил я, отставляя стаканчик на тумбочку. — Знаешь, все эти модные рестораны с молекулярной кухней, где тебе приносят огромную тарелку размером с аэродром, а в центре — что-то размером с пуговицу, украшенное пеной из сельдерея и сусальным золотом. Я закатил глаза, вспоминая эти бесконечные, тягучие ужины. — Люди там не едят, Эмма. Они дегустируют статус. Они фотографируют еду и делают вид, что понимают вкус. Устрицы, трюфели, чёрная икра... Всё, что считается обязательным атрибутом «красивой жизни». Чаще всего я ухожу оттуда зверски голодным и по дороге домой заезжаю в круглосуточный дайнер за нормальным бургером. Я потянулся, разминая затёкшие плечи, и снова перевёл взгляд на её шоколадные панкейки. Простые. Вредные. Великолепные. — А завтраки... — я на секунду задумался. — Честно говоря, я редко остаюсь на завтрак. Обычно я ухожу раньше, пока дом ещё спит. Но если приходится... то это всегда скука смертная. Белковые омлеты без желтков, зелёные смузи, которые на вкус как газон, тосты с авокадо. Все вечно на диете, вечно считают калории, вечно боятся, что лишний кусок хлеба испортит им фигуру для инстаграма. Я кивнул на её контейнер, который она держала с такой бережностью. — Никто не заказывает шоколадные панкейки в постель. Это слишком... по-настоящему. Слишком «неидеально» для их глянцевого мира. Поэтому мне так нравится сидеть здесь и смотреть, как ты ешь. Это живое. Эмма внимательно слушала меня, продолжая медленно жевать. Я видел, как меняется её лицо. Мой рассказ звучал для неё не как жалоба на тяжёлую жизнь эскортника, а как что-то... грустное. В её глазах читалось понимание: по сути, это значило, что я всегда уходил с заказов голодным — и физически, и эмоционально. А ещё она явно зацепилась за фразу «редко остаюсь на завтрак». Я видел, как эта мысль прокручивается у неё в голове, словно бегущая строка. Да, у нас было оплачено четырнадцать часов. Технически, я должен был быть здесь. Но в моём мире «быть здесь» и «заказать завтрак в постель, чтобы разделить его с ней» — это совершенно разные вещи. Обычно утро — это время вежливого отступления. Я либо тихо исчезаю, пока клиентка спит, оставляя на тумбочке записку с дежурными комплиментами, либо, если она просыпается, я пью пустой кофе, незаметно поглядывая на часы, и играю роль до финального свистка. Я никогда не ем. Я никогда не крошу круассанами в постель. Я никогда не чувствую себя... дома. Но здесь... Я сам это предложил. Я сам создал этот маленький утренний ритуал. Я не хотел уходить. И Эмма, со своей пугающей, интуитивной проницательностью, это поняла. Она поняла, что я нарушил протокол не ради чаевых и не ради поддержания легенды «идеального любовника». А ради себя. Что мне... нравилось. Нравилось быть Адамом, который ест с ней из одной посуды и пачкается в крошках. Она отложила вилку, перестав улыбаться. Её лицо стало серьёзным, задумчивым. Видимо, эта догадка придала ей смелости. — Знаешь... — заговорила она вдруг, даже не успев, кажется, обдумать мысль до конца. Слова просто вырвались наружу, опережая смущение. — Если тебе захочется поесть дешёвых котлет и макарон с сыром... Ты знаешь, где меня найти. Она повернулась ко мне, видимо, только сейчас до конца осознавая, что именно сказала вслух. Это было не приглашение клиента. Это было приглашение человека. И она улыбнулась. Искренне. Так открыто и беззащитно, как только могла. Без намёка на работу. Без намёка на деньги. Это предложение — простое, почти наивное — повисло в воздухе, и я почувствовал, как внутри что-то перевернулось. Словно кто-то дёрнул стоп-кран в несущемся поезде. Я перестал жевать. Медленно, почти машинально опустил руку с недоеденным круассаном обратно в пакет. Еда мгновенно потеряла всякий смысл и вкус. Я смотрел на её искреннюю, открытую улыбку и понимал с пугающей ясностью: прямо сейчас, в этой обычной квартире с тонкими стенами, мне предложили нечто большее, чем просто ужин. Мне предложили дом. Мне предложили нормальность. Мне предложили меня самого — без ценников, без условий, без необходимости быть Эдрианом с идеальной укладкой. Тишина длилась несколько секунд, но она была не неловкой, а звенящей от осознания момента. — Ты даже не представляешь, насколько это опасное предложение, Эмма, — тихо произнёс я. В моём голосе не осталось и следа обычной иронии или флирта. Только глухая, тёплая серьёзность. Я подался вперёд, игнорируя разделяющие нас пакеты с едой. Моя рука скользнула по её шее вверх и легла на затылок, пальцы мягко запутались в её волосах. — Макароны с сыром звучат для меня сейчас лучше, чем любой ресторан с тремя звёздами Мишлен, — я смотрел ей прямо в глаза, и мой взгляд был пронзительным, тяжёлым от честности. — Но имей в виду: я могу воспользоваться этим приглашением. И я приду не как Эдриан. Я приду как Адам — голодный, уставший, возможно, немного вредный и небритый. Я большим пальцем ласково очертил её скулу, давая ей последний шанс отступить. — Ты всё ещё не хочешь забрать свои слова обратно? Эмма резко вдохнула. Я видел, как в её глазах отразился процесс осознания. Она только что заговорила не о заказе. Она заговорила о будущем. О том, что будет «потом», когда таймер на четырнадцать часов истечёт. Это вырвалось у неё легко, потому что мысль уже жила в подсознании, просто ждала момента. Её лицо стало серьёзным. Она понимала ответственность. Она не знала, к чему это приведёт, да и я не знал. Но она предлагала мне убежище, потому что ей нравился тот человек, который сидел перед ней сейчас. Настоящий. Наконец, она медленно, твёрдо кивнула. — Я уверена, — ответила она, глядя на меня с решимостью взрослой женщины, принимающей выбор. — И я буду иметь это в виду. Её кивок и это твёрдое «Я уверена» подействовали на меня сильнее, чем самый дорогой подарок. В груди разлилось странное, давно забытое чувство — смесь облегчения и какой-то тихой, глубокой благодарности. Меня приняли. Не мою маску, а меня. Я медленно выдохнул, и уголки моих губ поползли вверх, но уже без обычной кривой ухмылки. Это была улыбка человека, который только что выиграл в лотерею, даже не купив билет. — Ловлю на слове, — прошептал я. Я наклонился и поцеловал её в лоб — долго, с нажимом, словно ставя печать на этом новом, негласном договоре. Скрепляя его подписью, которую нельзя стереть. Я отстранился, но руку с её затылка не убрал, продолжая лениво перебирать пряди её волос. Атмосфера в комнате неуловимо изменилась. Исчезла последняя тень неловкости или недосказанности, уступив место чему-то более прочному. Более личному. — Ладно, — я тряхнул головой, словно физически стряхивая с себя слишком серьёзный настрой, и вернулся в своё обычное, чуть расслабленное состояние. — Раз уж мы договорились о будущем меню, давай вернёмся к настоящему. Иначе твои божественные панкейки остынут и превратятся в резиновые подошвы, а это будет трагедией мирового масштаба. Я снова взялся за свой круассан, но теперь ел его с каким-то новым, более лёгким аппетитом. — Кстати, — проговорил я между укусами, глядя на неё уже более буднично. — У нас есть ещё время до того, как мне нужно будет начать собираться. И я совершенно не хочу тратить его на разговоры о погоде или котировках акций. Я кивнул на её запястье, где чернел скрипичный ключ. Утром, при свете дня, он казался ещё более отчётливым. — Я всё думаю об этом рисунке, — задумчиво произнёс я, не отрывая взгляда от татуировки. — Ты говорила, что бросила музыку, потому что не хватало усидчивости. Что это был твой бунт. Я протянул руку и аккуратно перехватил её запястье, проводя большим пальцем по чернильным линиям. Теперь этот рисунок казался не просто символом юношеского максимализма. — Но этой ночью... — я поднял на неё взгляд, в котором плясали тёмные, тёплые искорки. — ...этой ночью ты звучала так, будто занималась музыкой куда дольше. Идеальный слух. Идеальный ритм. Ты чувствовала каждую паузу. Я поднёс её запястье к губам и поцеловал татуировку — мягко, почти благоговейно. — Может, ты просто выбрала не тот инструмент тогда? — тихо спросил я, отпуская её руку и возвращаясь к своему кофе. — Или не того учителя? Эмма свободной рукой взяла свой стаканчик с кофе, который уже успел немного остыть, и сделала глоток, задумавшись над моими словами. — Возможно, и правда учитель был не мой, — согласилась она. Она прикрыла глаза, на секунду погружаясь в прошлое, и её лоб едва заметно нахмурился. — У неё была своя система. Конвейер. Она обожала «готовых» детей — вундеркиндов, которые хватали всё на лету. Поначалу это было незаметно, потому что я только училась, с меня был малый спрос. Но где-то через год произошло чёткое разделение. Были её «звёздочки», которых она нагружала сложными этюдами, и были... такие, как я. Эмма грустно усмехнулась, глядя в свой стаканчик. — Я не топталась на месте, просто мне нужно было больше времени. Мне нужен был другой подход, а не общая штамповка. Но она не хотела искать ключи. Для неё это выглядело так, будто я просто ленюсь и не хочу стараться. Начались упрёки, двойки, бесконечные сравнения с теми, кто уже играл концерты. В итоге я просто возненавидела эти уроки. Она открыла глаза, посмотрела на меня и слабо улыбнулась. — Я сказала тебе, что это было недолго. Я немного преуменьшила. Я отучилась три года. В четырнадцать я бросила окончательно, устроив скандал. А до этого... наверное, родители пытались дать мне шанс, зная, как я люблю музыку. Думали, я привыкну, втянусь в этот ритм. Но я так и не смогла стать тем «удобным» вундеркиндом, которого она хотела видеть. Она снова посмотрела на своё запястье, словно проверяя, на месте ли символ её свободы. — Но нет, я точно не жалею. Я знаю, какой это адский труд — быть профи. Если бы я и научилась играть, то только для себя. Мне не хочется ни с кем конкурировать. К тому же... — она усмехнулась, растопырив пальцы. — У меня маленькие ладони. Совсем не для фортепиано. Хотя оно нравится мне больше всего. Я слушал её внимательно, не перебивая, пока она рассказывала эту маленькую, но важную главу своей истории. История про учителя, который умеет работать только с «готовым материалом» и ломает всех, кто требует хоть немного педагогического таланта, была мне до боли знакома. Только я видел её с изнанки. Я был тем самым «вундеркиндом», которого ставили в пример таким, как Эмма. Тем, кто хватал всё на лету, кто мог сидеть за инструментом по восемь часов, стирая пальцы в кровь, и кого преподаватели носили на руках. Я был их трофеем, их «звёздочкой», их билетом к педагогической славе. Они думали, что я одержим музыкой. Они не понимали, что я был просто заложником собственного таланта. Я играл не потому, что хотел быть лучше всех, а потому что не умел иначе. И пока таких, как Эмма, списывали в утиль как брак, из меня выжимали все соки, превращая живого мальчика в идеальную машину для извлечения звуков. Ирония судьбы: она, «неудавшаяся ученица», сохранила в себе трепет перед музыкой и набила её символ на запястье. А я, «гений и надежда консерватории», сбежал от рояля в эскорт, чтобы больше никогда не играть как робот. Когда она упомянула про свои маленькие ладони и усмехнулась, я тоже улыбнулся, но очень тепло, без тени насмешки. Мне вдруг захотелось защитить ту маленькую девочку, которой внушили, что она недостаточно хороша. — Три года в такой атмосфере — это срок, — заметил я уважительно. — В четырнадцать лет бросить то, что навязывают, и отказаться быть частью чьего-то конвейера — это проявление характера, а не слабости, Эмма. Большинство тянет лямку до диплома, чтобы «маму не расстраивать» или чтобы соответствовать ожиданиям учителя. А потом ненавидят инструмент всю жизнь. Я посмотрел ей в глаза, желая, чтобы она услышала главное. — Ты сохранила любовь к музыке, несмотря на то, что тебя пытались убедить в бездарности. Поверь мне как тому самому «вундеркинду»: технику можно наработать, это лишь часы и мозоли. А вот эту искру не дадут никакие грамоты на стене. Без неё мы просто ремесленники. Я отставил свой пустой стаканчик и снова посмотрел на её руки, которые обнимали кофе. — А насчёт ладоней... — я протянул свою широкую ладонь и накрыл её руку, почти полностью скрывая её под своей. Разница в размерах была очевидной и трогательной. — Знаешь, для Рахманинова, может, и маловаты. Там нужны "грабли", как у меня. Я чуть сжал её пальцы, а затем посмотрел ей в глаза. — Зато они идеально подходят для того, чтобы держать мою руку. Или... — я сделал паузу, и уголок моих губ дрогнул в лукавой полуулыбке. — ...или исследовать меня, как ты делала это ночью. Размер имеет значение только тогда, когда не умеешь пользоваться инструментом. А ты, как мы выяснили, очень способная и внимательная ученица. Я подмигнул ей, разряжая обстановку, чтобы комплимент не прозвучал слишком слащаво или пошло, и тут же перевёл тему в более практичное русло, пока наше время неумолимо утекало. — Кстати, раз уж мы заговорили о графиках. У тебя сегодня выходной? Или ты планируешь грызть гранит науки? Мне нужно понимать, насколько сильно мне придётся завидовать твоей свободе, пока я буду торчать на следующих встречах. Эмма внимательно выслушала меня. Я видел, что мои слова о вундеркиндах и конвейере задели её за живое — видимо, ей не с кем было обсудить это раньше, и моё понимание стало для неё неожиданным подарком. От упоминания того, как она «исследовала» меня ночью, её щёки снова тронул лёгкий румянец. Это воспоминание явно было для неё острым — не пошлым, а именно интимным, сокровенным. Она сделала глоток кофе, пряча смущение, а потом посмотрела на меня с лёгкой, задумчивой улыбкой. — Хм-м... планы, говоришь? — переспросила она, возвращаясь к моему вопросу про выходной. — Если честно, нет, ничего конкретного я не планировала. Она сделала паузу, словно взвешивая следующий вопрос, чтобы он не прозвучал бестактно. — А у тебя... много времени сегодня занято? — спросила она легко, почти буднично, стараясь не использовать слова «клиентки» или «заказы». Услышав этот вопрос, я тяжело вздохнул, словно вспомнив о неизбежной зубной боли, и с явной неохотой потянулся за телефоном, который лежал на одеяле экраном вниз. — Сейчас узнаем приговор, — пробормотал я, разблокируя экран. Я пробежался глазами по календарю. Сообщения от менеджера, напоминания... Моё лицо само собой приняло то самое непроницаемое, «рабочее» выражение, которое я так надеялся оставить за порогом этой квартиры. — М-да... — протянул я без особого энтузиазма, блокируя экран и отбрасывая телефон подальше, словно он был ядовитым. — День обещает быть душным. Сначала мне нужно заскочить домой переодеться — Эдриан не может появиться на людях в мятых брюках. В час — обед с одной... постоянной клиенткой. Это марафон часа на три минимум: она пьёт вино, я изображаю психотерапевта. Потом ещё нужно успеть к портному на примерку и, наконец, в агентство. Там сегодня какая-то общая летучка и бумажная волокита с новыми контрактами. А это, поверь, затягивается надолго. Я посмотрел на Эмму. В моих глазах читалось неприкрытое нежелание менять эту честную, тёплую, пахнущую кофе постель на фальшивые улыбки и светские беседы за деньги. — Я освобожусь не раньше семи или восьми вечера, — констатировал я, чувствуя, как заранее накатывает усталость. — И, честно говоря, к этому времени я буду выжат как лимон. Эти «обеды» выматывают сильнее, чем разгрузка вагонов. Я чуть наклонился к ней, и моё лицо просветлело, а в голосе появились вкрадчивые, мягкие нотки. — А почему ты спрашиваешь? — я скользнул взглядом по её губам. — Хочешь знать, когда я перестану работать манекеном в дорогом костюме и снова стану собой? Я взял её руку и погладил ладонь большим пальцем, напоминая о нашем недавнем разговоре. — Потому что если твоё предложение насчёт «дешёвых котлет и макарон» всё ещё в силе... — я улыбнулся, и эта улыбка была немного усталой, но очень тёплой, с надеждой. — ...то я бы очень хотел закончить этот день здесь. С тобой. Если ты не против пустить меня обратно сегодня же. Не как заказ. А просто так. Эмма отметила про себя эту информацию и задумалась, но лишь на секунду. — Хорошо, — просто ответила она, и в её голосе звучала спокойная уверенность. — Можешь прийти ко мне сегодня. Она посмотрела на меня прямо и открыто, без тени иронии или игры. — Правда. Приходи. Я приготовлю что-нибудь, — пообещала она. — И я буду готова встретить Адама здесь, если ты хочешь. Её простое «Я буду готова встретить Адама» прозвучало для меня лучше любой симфонии. В мире, где все хотели Эдриана, она была единственной, кто ждал меня. Это было обещание нормальности, в которой я так отчаянно нуждался. — Спасибо, — тихо выдохнул я, и мои глаза на секунду прикрылись, выражая искреннюю, глубокую благодарность. — Ты спасаешь меня, Эмма. Ты даже не представляешь, как сильно.

***

Сборы не заняли много времени. Душ, одежда, привычные, отработанные годами движения — я словно надевал на себя броню перед выходом в бой. Спустя пятнадцать минут мы уже стояли в прихожей. Я был полностью готов: тёмные брюки, свежая рубашка (которая, к счастью, пережила ночь на стуле без критических последствий), пальто небрежно перекинуто через руку. В зеркале отражался Эдриан — собранный, идеальный, немного холодный. Тот самый образ с обложки. Но стоило мне посмотреть на Эмму, как эта глянцевая маска дала трещину. Я задержался у двери, уже взявшись за холодный металл ручки, но не спеша её поворачивать. Вместо этого я развернулся к ней и шагнул вплотную, беззастенчиво нарушая личное пространство. Я не стал спрашивать разрешения. Я просто наклонился и коснулся её губ своими — мягко, тепло, без напора, но с явным обещанием. Это был поцелуй не для клиента. Это был поцелуй для девушки, к которой я хотел вернуться. — Не скучай тут без меня, — прошептал я, отстраняясь всего на пару сантиметров и глядя ей в глаза с лёгкой, уже знакомой ей полуулыбкой. — Я постараюсь разобраться со всеми делами как можно быстрее. Я провёл костяшками пальцев по её щеке напоследок, запоминая тепло её кожи перед выходом в дождливый город. — До вечера, Эмма. Жди голодного Адама. Я подмигнул ей, наконец нажал на ручку и, бросив последний взгляд, вышел на лестничную площадку, оставляя её одну.

***

Дверь закрылась с мягким щелчком. Звук поворачиваемого замка прозвучал в утренней тишине как выстрел, мгновенно отсекая её от него. Эмма ещё несколько секунд стояла неподвижно, глядя на деревянное полотно двери. Только сейчас, когда он ушёл, она позволила плечам опуститься, а ногам — предательски задрожать. Адреналин, который держал её в тонусе всё утро, начал отступать, уступая место звенящей, оглушающей реальности. Она медленно сползла спиной по стене, пока не коснулась пола, и обхватила колени руками. «Господи, я правда это сделала». Мысль была не панической, а какой-то ошеломлённой. Она потратила все свои накопления на четырнадцать часов с незнакомцем. Это было безумием. Самым настоящим, чистым безумием, за которое её рациональная часть должна была бы её сейчас поедать. Но вместо сожаления внутри плескалось что-то тёплое, похожее на жидкое золото. Эмма прижала пальцы к губам. Они всё ещё помнили его поцелуй. Не тот, первый, осторожный и «проплаченный», а этот — у двери. В нём не было контракта. В нём был... Адам. — Адам... — прошептала она в пустоту коридора, пробуя имя на вкус без его присутствия. Она думала, что покупает красивую картинку, чтобы залечить старую рану. Думала, что Эдриан — это просто дорогой пластырь. А он оказался живым. Сложным. Уставшим. И таким же «побитым» жизнью, как и она сама, только шрамы у него были другие. Она вспомнила его взгляд, когда он говорил про макароны. В нём было столько голода — не физического, а человеческого, — что у неё защемило сердце. «Он придёт. Он правда придёт». Эмма подняла голову и огляделась. Квартира была той же — те же дешёвые обои, тот же старый линолеум. Но теперь здесь пахло дорогим мужским парфюмом, кофе и чем-то неуловимым. Жизнью. Она резко поднялась с пола. Сидеть и рефлексировать было некогда. Если она собирается кормить человека, который привык к высокой кухне (пусть он и говорит, что ненавидит её), она должна постараться. Эмма прошла на кухню. Взгляд упал на смятую постель, на которой они ели панкейки. На секунду её снова накрыло смущением — ярким, горячим воспоминанием о его руках на её теле, — но она улыбнулась сама себе и покачала головой. — Так, соберись, — скомандовала она себе вслух, открывая холодильник. — У тебя есть фарш, макароны и шесть часов. Она критически осмотрела полки. Сыр. Помидоры. Лук. — Не густо, — хмыкнула она, доставая продукты. — Но для «голодного Адама» должно хватить. Ну и возможно еще зайду в магазин. Впервые за три года, глядя на пустую квартиру, она не чувствовала одиночества. Она чувствовала предвкушение. И это чувство было дороже любых денег, которые она заплатила.