Deceptive Cadence

Мой «Эдриан» на мне, как сшитый впрок наряд, Костюм из дорогой, но мертвой, стылой ткани; Я — падший херувим, чей рай — пустой фасад, Где продают любовь в изысканном обмане. Я в этой темноте торгую сам собой, В витрине из стекла, где нет ни грамма света; Каданс моей судьбы — обманчивый и злой, Фальшивая струна, что песней не согрета. Здесь вместо чистых нот — лишь подписи и чек, Аванс за красоту, за проданную душу; Я верный их слуга, я — грешный человек, Кто клятву быть собой за деньги вновь нарушил. Я стал как зеркала — холодный, гладкий лёд, Чтоб отражать их страсть, скрывая пепелище; Но ты пришла в мой мрак, прервав круговорот, Увидев, что король на самом деле — нищий. В тот вечер дождь смывал мой глянцевый покров, Твой взгляд нашел меня под маской безупречной; И треснул мой доспех без битвы и без слов, Разбилась эта ложь, казавшаяся вечной. Не верь моим речам — в них сладкий яд густой, Мелодия моя — решетка и окова; Взгляни же на меня: я — А́дам. Я — живой! И я дышу тобой. И я рождаюсь снова.

***

На экране телефона светилось 21:10. Я опоздал. Я стоял перед её дверью, упираясь лбом в холодный металл косяка. В коридоре пахло пылью и чьим-то жареным луком — запах, от которого в любой другой день я бы скривил безупречный профиль, но сегодня он казался мне самым уютным на свете. Агентство впихнуло заказ в обед. «Срочный люкс», как выразился менеджер, с придыханием называя фамилию отца клиентки. Двадцать пять лет, идеальная кожа, зубы, выровненные лучшими дантистами Швейцарии, и скука размером с Тихий океан. Ей не нужен был секс. Для этого у неё была очередь из желающих, готовых прыгнуть в койку бесплатно, просто за право засветиться в её сторис. Ей нужна была живая игрушка. Аксессуар. Мы сидели в закрытом зале ресторана с видом на залив. Она и три её подруги — такие же глянцевые, громкие и пустые. Я сидел рядом, держал её за руку ровно с той степенью собственничества, которая была прописана в контракте, и улыбался. — Эдриан, скажи им, — капризно протянула она, игриво дергая меня за рукав пиджака, который стоил больше, чем месячная зарплата официанта, замершего у столика. — Правда, что в Милане сейчас носят только бордо? — В Милане носят то, что идет королевам, — ответил я бархатным баритоном, глядя ей в глаза так, словно в этой комнате существовала только она. Подруги захихикали, переглядываясь. Она довольно сощурилась, как кошка, получившая сметану. Я работал. Я был безупречен. Я смеялся над шутками, которые слышал тысячу раз. Я подавал ей бокал, касаясь пальцами её запястья — легкий, выверенный жест, обещающий страсть, которой не будет. Я слушал, как они обсуждают людей, которых презирают, и вставлял едкие, остроумные комментарии, вызывающие взрывы смеха. Я был зеркалом. Я отражал их тщеславие, умножая его на два. Но где-то на периферии сознания, за этой глянцевой картинкой, билась другая мысль. Непрошенная. Неуместная. Я вспоминал Эмму. Вспоминал, как она смущалась из-за дешёвых роллов. Как прятала глаза, боясь показаться глупой. Она не требовала, чтобы я развлекал её свиту. Она вообще ничего не требовала, кроме капли безопасности. Здесь же я был трофеем. — Эдриан, расскажи им про тот аукцион в Монако, — небрежно бросила моя клиентка, когда принесли десерт. — Ну, где этот русский олигарх купил картину за миллион. Она даже не смотрела на меня. Она листала ленту в телефоне, показывая подруге какое-то платье. Ей не нужна была история. Ей нужно было показать, что у неё есть ручной рассказчик, который был в Монако. Это не было просьбой. Я отложил вилку, промокнул губы салфеткой и начал говорить. Я рассказывал красиво, с нужными паузами, с легкой иронией, описывая блеск бриллиантов и нелепость богачей. Это была одна из моих "коронных" историй — отполированная, безопасная, смешная в нужных местах. Они слушали вполуха. Одна поправляла макияж, глядя в зеркальце пудреницы. Другая переписывалась с кем-то под столом. Мой голос был для них просто приятным шумом. Фоном. Дорогими обоями, которые умеют говорить. А перед глазами снова стояла Она, сидящая на своём разложенном диване. Эмма, которая ловила каждое мое слово. Эмма, которая смотрела на меня, а не сквозь меня. Я запнулся на середине фразы. Слова вдруг показались мне песком на зубах. Сухими, мертвыми. — Что, забыл концовку? — хохотнула одна из подруг, не отрываясь от телефона. — Вспомнил деталь, которую нельзя рассказывать при дамах, — мгновенно отозвался Эдриан, посылая ей ослепительную, заговорщицкую улыбку. — Скажем так, миллион был потрачен не совсем на искусство. Они снова засмеялись — громко, визгливо. Им было всё равно, правда это или нет. Главное, что их развлекли. Я довел вечер до конца на автопилоте. Допил остывший кофе, который казался кислой жижей. Позволил клиентке поцеловать себя в щеку на прощание, когда её шофер открыл дверь лимузина, стараясь не поморщиться от удушливого облака её парфюма. Как только машина отъехала, улыбка сползла с моего лица, словно растаявшая глина. Я пошел в ближайший отель — не домой, не мог нести это домой. Стоял под душем сорок минут, сдирая с себя этот вечер мочалкой до красноты. Мне казалось, что запах её духов — сладкий, тяжелый, удушающий — въелся в поры. Я хотел смыть с себя Эдриана. Смыть этот липкий слой успешности и фальши, чтобы прийти к Эмме чистым. Не товаром, который только что вернули на полку, а Адамом. И вот я здесь. Я нажал на звонок. Палец казался свинцовым, и даже это простое движение потребовало усилия воли. Когда за дверью послышались легкие, быстрые шаги и щелкнул замок, я выпрямился, по привычке пытаясь нацепить на лицо легкую, непринужденную улыбку. Но мышцы не слушались. Лицо застыло маской усталости. Дверь открылась. Свет из прихожей ударил мне в глаза, на секунду ослепив. Я моргнул, прогоняя цветные пятна, и увидел Эмму. Домашнюю. Настоящую. Живую. Она переоделась. Вместо утренних шорт на ней были мягкие штаны, а на плечах — великоватая рубашка в темно-зеленую клетку. Никакой кожи, шелка или кружев, которые я видел два часа назад на другом человеке. Она выглядела такой… уютной. Такой своей.. Я знал, как выгляжу я. Потухший взгляд. Белые волосы, которые я не успел нормально высушить в отеле, влажными прядями липли к шее. Под глазами залегли глубокие тени, делая меня старше моих двадцати трех лет — словно этот день высосал из меня год жизни. Я стоял в расстегнутом пальто, держа в руке пакет с вином, которое купил на автомате в круглосуточном, и чувствовал себя так, будто разгружал вагоны с углем, а не пил шампанское за тысячу долларов. — Прости, — мой голос был тихим, с легкой хрипотцой. Я даже не пытался шутить или оправдываться. — Я опоздал. Я не сделал шага внутрь. Я застыл на пороге, словно вампир, ожидающий приглашения, боясь, что за эти часы она передумала. Что магия нашего утра рассеялась, и теперь передо мной просто клиентка, а я — просто наемный работник, нарушивший границы. Я смотрел на неё как путник, добравшийся до оазиса через пустыню, с одной лишь немой просьбой во взгляде: «Пожалуйста, скажи, что ты меня всё ещё ждешь». — Адам дома, — выдохнул я, слабо, почти незаметно улыбнувшись уголком губ. — Но Адам чертовски устал. Ты пустишь? Она посмотрела на меня снизу вверх, и я увидел, как радость в её глазах сменилась беспокойством. Она сканировала мое лицо, считывая усталость, но, к моему облегчению, в её взгляде не было ни страха, ни разочарования. Эмма сделала шаг навстречу и осторожно коснулась моего плеча — жест, полный такого искреннего сочувствия и поддержки, что у меня перехватило горло. — Привет, — мягко сказала она, и её губы тронула легкая, теплая улыбка. — Ничего страшного, что опоздал. В её голосе не было упрека. Ни капли той капризной требовательности, которой меня травили последние пять часов. И ещё, кажется, она поняла, что я просто не мог предупредить её, не зная номера. — Конечно, проходи. Она сделала приглашающий жест рукой, пропуская меня в свою маленькую прихожую. Я переступил порог, и когда Эмма закрыла за мной дверь, отсекая подъездный шум, мои плечи наконец опустились. Словно этот мягкий щелчок замка перерезал невидимые нити марионетки, на которых меня держали весь день. Её касание к плечу всё еще горело на коже — не болью, а забытой нежностью. Я на секунду прикрыл глаза, неосознанно наклоняя голову в ту сторону, где только что была её рука, как бездомный кот, ищущий ласки. — Привет, — снова выдохнул я, уже в тишину квартиры. Голос был совсем севшим. Я прошел в прихожую и неловко протянул ей пакет. — Это тебе. Вино. Я… по дороге взял. Я сказал это просто, без всякой задней мысли. Словно это могло оправдать мое опоздание. Эмма приняла подарок обеими руками, будто он мог выскользнуть, и мягко улыбнулась — не широко, но так, что у меня внутри что-то отпустило. — Спасибо. Я кивнул в ответ. Адам-профессионал должен был бы сейчас галантно помочь даме, пошутить, пройти к столу. Но я стянул пальто, которое вдруг показалось весом в тонну, повесил его на крючок и, оставшись в одной мятой рубашке, просто повернулся к ней. Мой взгляд снова скользнул по её одежде. Я не пошел к еде, хотя желудок сводило от голода. Вместо этого я шагнул к ней, сокращая дистанцию до минимума. — Ты выглядишь… — я запнулся, подбирая слово, и слабо, но искренне улыбнулся, глядя на неё сверху вниз. — …как человек, которого хочется обнять и никогда не отпускать. Не спрашивая разрешения — сил на вопросы уже не было, — я наклонился и уткнулся лбом в изгиб её шеи и плеча. Я навалился на неё, перенося часть веса, но стараясь не давить слишком сильно. Глубоко вдохнул, впитывая запах дома, еды и её кожи, вытесняя из легких приторный аромат чужих дорогих духов. Эмма замерла на секунду, а затем её руки осторожно легли мне на спину. — Спасибо, что дождалась, — пробормотал я ей в ключицу. Мои руки обвились вокруг её талии, сцепляясь в замок на пояснице. Я просто стоял в прихожей, обнимая её, и чувствовал, как внутри начинает заряжаться батарейка, которая была на абсолютном нуле. — Пахнет вкусно. Я готов съесть даже тарелку. — Да не за что, — мягко ответила она, продолжая успокаивающе поглаживать меня по спине. — Еда готова, нужно только разогреть. Можешь помыть руки… и если что-то нужно — не стесняйся. Чувствуй себя как дома. Эта фраза — «чувствуй себя как дома» — вырвалась у неё привычно, как обычная вежливость. Но меня она ударила под дых. Я наконец отстранился, но не полностью: мои ладони скользнули по её предплечьям, задерживаясь на локтях. Я посмотрел ей в глаза. — Как дома… — тихо повторил я. — Осторожнее с такими словами, Эмма. Я ведь могу поверить. Я слабо улыбнулся, чтобы смягчить серьезность своих слов, и наконец отпустил её. — Руки помыть — это отличная идея. И… — я оглядел себя. Рубашка прилипла к телу, брюки казались тюремными кандалами. — Слушай, у тебя не найдется какой-нибудь старой футболки? Любой. Хоть с Микки Маусом, хоть на три размера больше. Я не хочу сидеть в этом. Я с отвращением дернул воротник. — Хочу снять с себя этот день окончательно. — Хорошо, я поищу что-нибудь, — кивнула она. Я направился в сторону ванной, которую уже знал с утра. — Я быстро. А ты пока колдуй с микроволновкой. Если там правда макароны с котлетами — я твой раб навеки. За закрытой дверью я включил ледяную воду. Умыл лицо, пытаясь смыть остатки усталости и чужих взглядов. Глядя на себя в зеркало, я увидел темные круги под глазами, но впервые за день в самих глазах не было пустоты. Там отражалась зеленая клетчатая рубашка Эммы. Когда я вышел — с голым торсом, держа свою скомканную рубашку в руках, так как надевать её обратно было выше моих сил, — Эмма протянула мне белую ткань. — Вот, все, что есть. Я развернул её, и мои брови поползли вверх. Котики. Коллаж из котиков и надписей. На секунду я замер, разглядывая принт, а потом тишину квартиры нарушил мой искренний, хоть и тихий смешок. Это было настолько нелепо и мило, настолько далеко от мира «люкс» и хищных женщин, где я провел последние часы, что эта футболка показалась мне лучшим нарядом в мире. — Котики… — протянул я с улыбкой, в которой больше не было усталой горечи. — Эмма, это шедевр. Серьезно. Это лучше, чем любой костюм от Армани. Я небрежно бросил свою дорогую, пропитанную чужими духами рубашку на спинку ближайшего стула, словно это была грязная тряпка, и натянул футболку через голову. Размер L сел на мои плечи довольно свободно — видимо, Эмма носила её как оверсайз. Ткань была мягкой, застиранной и пахла порошком — запах чистоты, которого мне так не хватало. Я одернул край футболки, чувствуя, как ткань приятно касается кожи, и посмотрел на девушку, чуть склонив голову набок. — Ну как? — я развел руками, демонстрируя кошачий коллаж на своей груди. — Я похож на мечту сильной и независимой женщины? Эмма осмотрела меня нарочито долго, словно хотела учесть каждую деталь. В итоге не выдержала и тихо рассмеялась, прикрыв рот кулачком. В её глазах плясали веселые искорки, которых я не видел у неё даже утром. — Ты похож на К-поп айдола с миллионами фанаток, — вынесла она вердикт. — И такое ощущение, что главная фанатка здесь — это я. Фанатка, которая решила подарить кумиру футболку. Я усмехнулся, снова глянув на кошачий хаос. В этой вещи я действительно выглядел моложе и как-то… проще. Весь лоск слетел, остался просто уставший парень с белыми волосами, который рад, что его не выгнали на пасмурную улицу. — К-поп айдол? — переспросил я с веселой искоркой в глазах. — Ну, с моим цветом волос я, наверное, сошел бы за «вижуала» группы. Я сделал пальцами звонкий, отчетливый щелчок — и, подмигнув ей, скрестил большой и указательный пальцы в том самом популярном жесте — «мини-сердечке». — Только, чур, не заставляй меня танцевать сложные хореографии, — добавил я, пока она удивленно моргала. — Сейчас мой максимум — это дойти до стула. Эмма фыркнула, не ожидая такого точного попадания в образ, и покачала головой, но её глаза сияли. Этот маленький глупый жест разрядил остатки напряжения лучше любых слов. Я подошел к столу, жадно втягивая носом аромат разогревающейся еды. Голод скрутил живот с новой силой, напоминая, что за весь день я съел только пару канапе и кучу своего достоинства. — А насчет фанатки… — я посмотрел на Эмму, и мой взгляд стал мягким, без тени иронии. — Обычно фанатки требуют автографы и селфи. А ты даешь мне еду и футболку с котами. Так что ты, Эмма, определенно лучший президент фан-клуба в истории. Она смущенно улыбнулась, опустив глаза, но я заметил, как порозовели её щеки. Ей было приятно. В этот момент микроволновка издала характерный звук «дзынь». — О, — я молитвенно сложил руки, глядя на дешевую пластиковую дверцу как на алтарь. — Песнь ангелов. Я могу садиться? Или айдолам полагается есть стоя? Эмма рассмеялась — легко, звонко. — Да, присаживайся. Она подхватила две тарелки, ловко маневрируя на маленькой кухне, и поставила их на стол. Затем выудила ту самую бутылку вина, быстро пробежалась глазами по этикетке (явно не разбираясь в сортах, но стараясь выглядеть знающей) и кивнула сама себе. — Так, сейчас… Она открыла верхний шкафчик и потянулась за штопором. Полка была высоко, и из-за разницы в росте ей пришлось встать на цыпочки. Рубашка задралась, открывая полоску бледной кожи и мягкий изгиб бедра в домашних штанах. В этом не было никакой нарочитой сексуальности, никакой позы — просто жизнь. Но я поймал себя на том, что засмотрелся. После целого дня пластиковых поз и выверенных жестов это простое, неловкое движение показалось мне самым живым зрелищем за сутки. — Фух… — выдохнула она, наконец достав инструмент, и начала осторожно снимать упаковку с горлышка. Я наблюдал за её руками — тонкими, старательными. Но потом профессиональный рефлекс сработал быстрее мысли. Открывать вино — это было у меня в крови. — Эй, — мягко позвал я, протягивая руку через стол. — Оставь это мне. Я не встал — лень и усталость пригвоздили меня к стулу, — но жест был настойчивым. — У нас разделение труда, помнишь? — усмехнулся я. — Ты — шеф-повар и президент фан-клуба, а я — сомелье в футболке с котиками. Эмма немного смущенно передала мне бутылку и штопор. — Спасибо. Я принял «инструмент». Мои движения были ленивыми, но точными до миллиметра. Одно движение — фольга снята. Второе — штопор вошел в пробку ровно по центру. Третье — мягкий, почти беззвучный хлопок. Никаких усилий, чистая механика. Я заметил, как она замерла, глядя на мои руки. В её взгляде было то самое завороженное внимание, с которым смотрят на работу мастера, даже если он просто открывает бутылку. Это длилось всего секунду, но мне было приятно. Я разлил вино по бокалам — золотистый рислинг заискрился в свете кухонной лампы. — Садись, Эмма, — я кивнул на стул напротив. — Перестань суетиться. Еда на столе, вино открыто, а я сейчас умру, если не попробую твои котлеты. — Хорошо, — мягко ответила она и села. Она взяла свой бокал. Я поднял свой, но не стал говорить пафосных тостов. Я просто посмотрел на неё поверх стекла тем взглядом, в котором смешались усталость и бесконечная благодарность за этот тихий угол. — За… нормальность? — тихо предложил я. — За нормальность, — эхом отозвалась она, и мы осторожно чокнулись. Стеклянный звон прозвучал как обещание. Я сделал первый глоток — холодный, кисло-сладкий рислинг приятно обжег горло, смывая привкус усталости. Прикрыл глаза на секунду, позволяя вкусу раскрыться, а затем выдохнул, чувствуя, как тепло начинает разливаться по венам. — Спасибо, — отозвался я. — Это именно то, что нужно. Я не стал больше ждать. Голод, который я подавлял весь день, теперь заявил о себе в полный голос. Я подцепил вилкой дымящийся кусочек котлеты и макароны. Это была самая простая еда на свете. Мясо, специи, немного лука, честная паста. Никаких молекулярных изысков, никакой микрозелени, которую раскладывают пинцетом. Но когда я начал жевать, на моем лице, наверное, отразилось почти религиозное блаженство. — М-м-м… — невольно вырвалось у меня. Я прожевал и посмотрел на Эмму с абсолютно серьезным, даже немного шальным видом. — Эмма, я не шучу. Это лучшее, что со мной случалось за сегодня. Я выразительно указал вилкой на свою тарелку, словно представлял ей шедевр кулинарии. — После всех этих канапе размером с ноготь и карпаччо из воздуха… это просто пища богов. Ты меня спасаешь от голодной смерти. — Я рада, что тебе нравится, — отозвалась она, улыбаясь той самой застенчивой улыбкой, от которой у меня теплело где-то в районе солнечного сплетения. Я ел быстро, с аппетитом, но стараясь сохранять ту врожденную аккуратность движений, которую не могла отнять даже усталость. Рукава футболки с котиками немного натянулись на плечах, когда я орудовал ножом и вилкой. Утолив первый, самый острый голод, я немного замедлился. Сделал еще глоток вина и откинулся на спинку стула, глядя на неё уже более осмысленным взглядом. — Рассказывай, — попросил я мягко. — Как прошел твой день? Пока я работал мебелью, ты чем занималась? Эмма наклонила голову, насаживая на вилку макароны, и задумалась на секунду. — Да ничего особенного, — ответила она легко. — Была дома. Позанималась немного, потом сходила в супермаркет за продуктами и неспеша готовила, параллельно смотря ютуб. Она говорила непринужденно, но мой взгляд, натренированный годами работы замечать мельчайшие детали, зацепился за одну мелочь. При упоминании похода в магазин её глаза на долю секунды опустились. Едва уловимая тень смущения или тревоги. «Поход в магазин…» Картинка в моей голове сложилась мгновенно, как пазл. Я вспомнил её квартиру — простую, съемную, студенческую. Вспомнил дешевое вино в первый вечер, скромные роллы. И вспомнил свой ценник. Четырнадцать часов. Я знал свои тарифы. Для студентки это была не просто большая сумма — это была астрономическая дыра в бюджете. Вероятно, она отдала всё, что копила полгода или больше. И явно копила не только со стипендии. Кусок котлеты вдруг встал поперек горла. Я смотрел на неё — на девушку, которая потратила последние деньги на мою компанию, а теперь кормит меня ужином, купленным на остатки стипендии, и пытается сделать вид, что это «ничего особенного». Я не подал виду. Эдриан-профессионал знал: если спросить в лоб, она начнет оправдываться и чувствовать себя униженной. Адам-человек просто почувствовал острый укол вины где-то под ребрами. — Звучит как идеальный день, — сказал я ровно, делая глоток вина, чтобы проглотить ком в горле. — Тишина, ютуб и никаких истеричных менеджеров. Я тебе завидую. Я чуть покрутил вилку в пальцах, глядя на неё уже внимательнее. — Знаешь, — начал я как бы невзначай, подцепляя последний кусочек котлеты. — У меня в холодильнике, в моей квартире, мышь повесилась. В прямом смысле, там только лед и, кажется, просроченный йогурт. А я терпеть не могу ходить по продуктовым. Меня бесят очереди, тележки, выбор между десятью видами молока… Я поднял на неё глаза, стараясь, чтобы в них читалась только легкая ирония, а не жалость. Я импровизировал на ходу, пытаясь нащупать способ помочь ей так, чтобы не задеть её гордость. — Давай так. В следующий раз, если я напрошусь к тебе на ужин… я делаю заказ через доставку. Продуктов. Много. На неделю вперед. Ты готовишь — я обеспечиваю провизию. Потому что, — я выразительно обвел вилкой свою пустую тарелку, — мой кулинарный максимум — это кофе, а есть я люблю. Это будет честный бартер за твои шедевральные котлеты. Что скажешь? Я улыбнулся — легко, обезоруживающе, словно предлагал самую обычную бытовую сделку в мире. Эмма удивленно посмотрела на меня. Она явно задумалась, взвешивая слова. Я видел, как в её голове щелкает калькулятор. Кормить себя было тяжело, а кормить еще одного взрослого мужчину — невозможно. Наконец она кивнула. — Хорошо, — ответила она. — Я не против. Тогда можно будет приготовить что-то посложнее котлет с сырными макаронами. Она мило улыбнулась, и в её глазах вспыхнула благодарность. Я мысленно выдохнул. Согласилась. И, судя по её реакции, я угадал: ситуация с финансами у неё была на пределе. «Отлично. Закажу столько, что ей хватит не на неделю, а на месяц. И спрячу это за словами „я просто люблю, когда холодильник полный, а готовить некогда“». — Вот и договорились, — кивнул я с довольным видом, словно заключил сделку века. — Сырные макароны были прекрасны, но я заинтригован тем, что значит «посложнее». Я доел последний кусочек, аккуратно положил приборы параллельно друг другу — привычка к этикету никуда не делась даже здесь — и откинулся на спинку стула, потягиваясь. Футболка с котиками натянулась на груди. — Спасибо, Эмма. — Я посмотрел на неё уже без маски, просто как сытый и немного отогревшийся человек. — Я чувствую себя… живым. Мой взгляд скользнул к дивану, который манил своей мягкостью. Глаза начинали слипаться. Вино и еда сделали свое дело — адреналин дня ушел, оставив после себя свинцовую тяжесть. — Слушай, — я потер шею сзади, немного смущенно улыбаясь. — Я знаю, что я ужасный гость… пришел, поел, надел твою футболку. Но если я сейчас не приму горизонтальное положение, я усну прямо лицом в этой скатерти. Ты не против переместиться на диван? Я встал, взяв свою тарелку и её пустую посуду, намереваясь отнести их в раковину. — На здоровье. И я не против, устраивайся где захочешь, — мягко ответила она, хотя «устраиваться» у неё было особо негде. Заметив, что я иду к мойке, она спохватилась, хотела возразить, но я опередил её. — Я помою, — сказал я тоном, не терпящим возражений. — Это минимум, что я могу сделать за такой ужин. — Ладно… — сдалась она. — Спасибо. Она улыбнулась и, не говоря больше ни слова, осторожно встала и подошла ко мне, становясь рядом. Она не трогала меня, не пыталась помочь. Просто стояла и смотрела. Я чувствовал её взгляд на себе, пока споласкивал тарелки под струей теплой воды. Он не жег спину. От него не хотелось спрятаться или выпрямиться по струнке. Я стоял брюках без ремня и нелепой футболке, с руками в мыльной пене, и впервые за долгое время мне было абсолютно все равно, как я выгляжу со стороны. Потому что я знал: ей нравится. Я поставил последнюю тарелку в сушилку, вытер руки и повернулся к ней. Эмма стояла совсем рядом, и на её губах играла улыбка. — Что? — тихо спросил я с легкой усмешкой, наклоняя голову набок. — Котики на футболке так гипнотизируют? Я не отходил, позволяя ей стоять в моем личном пространстве. После дня в объятиях чужих людей её близость была как бальзам. Я поднял руку и осторожно коснулся её щеки костяшками пальцев — легкое, почти невесомое движение. — Ты смотришь на меня так, будто я сделал что-то героическое, — прошептал я. — А я просто помыл две тарелки. Пойдем на диван? Мне правда нужно лечь, пока я окончательно не превратился в тыкву. — Ничего такого, — немного смущенно ответила она, усмехнувшись. — Пойдем. Я взял её за руку — просто, естественно переплетая пальцы, — и мы прошли к разложенному дивану. Она опустилась на левую сторону, оставив мне привычное место у стены, ближе к окну. — Хочешь просто полежать или посмотреть что-нибудь? — предложила она, садясь с ногами на постель. Я забрался на «свою» половину. Пружины знакомо скрипнули под моим весом. Вытянулся во весь рост, чувствуя, как ноющие мышцы наконец расслабляются на мягкой поверхности. В одних брюках и этой нелепой футболке я чувствовал себя странно уязвимым, но в то же время — абсолютно свободным. — Если мы сейчас включим фильм, — пробормотал я, устраиваясь поудобнее на подушке и глядя в потолок, — то я увижу ровно заставку киностудии, а потом отключусь. Мой мозг сейчас способен воспринимать только тишину. И тебя. Я повернулся на бок, лицом к ней. Глаза уже слипались, реальность размывалась по краям. Я протянул руку и потянул её за край той самой огромной рубашки, заставляя лечь. Мне нужно было чувствовать её рядом. Не секс, не страсть, а просто живое, теплое подтверждение того, что я не один в этой темноте. Эмма покорно легла, накрывая нас одеялом, и повернулась ко мне лицом. Как только она оказалась рядом, я придвинулся вплотную, по-хозяйски закидывая руку на её талию. Уткнулся носом ей в макушку, жадно вдыхая запах шампуня. — Ты теплая, — сонно пробормотал я ей в волосы. — Работать грелкой — это входит в твои обязанности президента фан-клуба? Или за это нужно доплачивать котлетами? — Моими же котлетами? — шепотом отозвалась она, и я почувствовал, как она улыбается в темноте. — Входит, не переживай. Я издал тихий, вибрирующий смешок, который больше походил на довольное урчание, и окончательно расслабился. Её тепло окутало меня коконом. — Логика уже спит… — едва ворочая языком, выдохнул я. — Не придирайся к уставшему человеку… Мои глаза закрылись сами собой. Я уткнулся лбом в её лоб, чувствуя её дыхание на своих губах. Моя рука на её талии стала тяжелой, неподвижной. Я держался за неё не как парень девушку, а как утопающий — спасательный круг. Как потерявшийся ребенок — руку матери в толпе. Внутри, за грудной клеткой, где весь день был зажат ледяной ком одиночества и фальши, вдруг стало горячо. Настолько горячо, что защипало в уголках глаз. Одна предательская капля скатилась по переносице и впиталась в подушку, пока Эмма не видела. Я был дома. В чужой квартире, на чужом диване, в футболке с котами — я был дома больше, чем в своих апартаментах за тысячи евро. — Спокойной ночи… — голос сорвался, став совсем тихим и ломким. — Разбуди меня… когда наступит завтра. Ответа я уже не услышал. Кто-то словно мягко выключил рубильник. Я провалился в темноту, но впервые за долгое время в ней не было ни страха, ни требований. Только покой. — Спокойной ночи… — прошептала Эмма в тишину, хотя я уже спал. Это было так… необычно для неё. В прошлый раз мы уснули после бурной ночи, но сейчас я просто остался здесь, доверив ей свой сон, свою слабость. И ей — странно, но приятно — нравилось это доверие. В её груди разливалось тепло от моего размеренного дыхания. Успокаивающего. Безопасного. Немного поерзав, она устроилась поудобнее, чувствуя мою тяжелую руку на себе, и тоже закрыла глаза, охраняя этот хрупкий мир, который мы создали на двоих.

***

Утро пришло не с настойчивым звоном будильника и не с шумом города, а с ленивым лучом солнца, который пробился сквозь неплотно задернутые шторы и упал прямо мне на лицо. Я проснулся первым. Открыл глаза и тупо уставился в незнакомый потолок, пытаясь собрать реальность воедино. Тело было тяжелым, разморенным, но — удивительно — в голове было ясно. Никакой пульсирующей боли, никакого желания спрятаться под одеяло от мира. Я осознал две вещи. Первая: на мне всё еще была футболка с котиками. Вторая: прямо у меня под носом, уткнувшись лбом в плечо, сопела Эмма. За ночь дистанция между нами исчезла окончательно. Мы спали в каком-то хаотичном переплетении конечностей. Моя рука, та, что была сверху, лежала на её боку, надежно прижимая к себе, а её колено было закинуто на мою ногу. Это было так… неправильно для «рабочих отношений» и так идеально для утра воскресенья. Эмма пошевелилась, чувствуя, как меняется ритм дыхания рядом с ней. Моргнула, разлепляя ресницы, и первое, что она увидела в расфокусе, — это моя ключица и ворот той самой футболки. Я чуть отодвинулся, чтобы заглянуть ей в лицо. Волосы были взлохмачены и торчали в разные стороны смешным белым одуванчиком, на щеке отпечатался след от подушки. — Мгм… — выдавил я вместо приветствия. Голос был хриплым, низким и совсем сонным. Я прокашлялся и попробовал снова, лениво улыбаясь одними глазами: — Доброе утро, президент. — Доброе утро, — ответила она сонным голосом и улыбнулась. Она повернулась к тумбочке, взяла телефон, посмотрела на экран и положила обратно. — Десять утра. Воскресенье. — Десять… — повторил я с блаженным вздохом, снова падая головой на подушку и закрывая глаза. — Это рекорд. Честно. Обычно в воскресенье в десять утра я уже пью третий кофе и пытаюсь вспомнить, в каком я городе. Я потянулся всем телом, до хруста в суставах, задирая руки вверх. Футболка задралась, обнажая живот. Перевернувшись обратно на бок и подперев голову рукой, я посмотрел на Эмму. Мой взгляд скользнул по её помятой клетчатой рубашке, в которой она так и уснула, по растрепанным волосам. — Ты такая… забавная с утра, — с теплой усмешкой заметил я, убирая прядь с её лица. — Мы похожи на парочку из какого-то студенческого ситкома. Я в котиках, ты в рубашке лесоруба. Стиль «бомж-стайл», но мне нравится. Я лениво провел пальцем по пуговицам её рубашки. — Да уж. Но мне тоже нравится, — рассмеялась она. — Какие планы на сегодня, шеф? — спросил я тихо, и в моем голосе не было желания уходить. — Выгонишь меня сразу, чтобы не позорить перед соседями, или у нас есть шанс на утренний кофе? Мне чертовски не хотелось вставать. Здесь было тепло, пахло ею, и этот маленький мирок казался единственным безопасным местом на земле. — Выгнать? Ну уж нет, — фыркнула она. — Ты сам сказал: ты мой раб навеки за котлеты с макаронами. Она хитро улыбнулась, словно это был самый коварный план во вселенной. — Так что я не отпущу тебя, пока ты не позавтракаешь. Я расхохотался — искренне, запрокинув голову. Смех вышел хриплым со сна, но очень легким. — О нет, меня поймали на слове, — простонал я с наигранным ужасом, поднимая руки вверх в жесте сдачи. — Жестоко. Беспощадно. Самая коварная девушка в мире. Я посмотрел на неё сквозь пальцы, и в моих глазах плясали веселые бесята. — Ладно, я признаю свое поражение. Я готов отбывать наказание. Особенно если тюремный паек включает в себя кофе. Потому что без кофе этот раб совершенно бесполезен и может только лежать и красиво страдать. Она удовлетворенно кивнула. — Ладно, будет тебе кофе. — Ну, шеф, веди, — скомандовал я, закинув руки за голову, но даже не подумав пошевелиться. — Что у нас в меню для пленных айдолов? — Яичница и тосты, — отозвалась Эмма, вставая с кровати. Она обернулась и посмотрела на меня, всё ещё валяющегося на подушках, с неприкрытой ухмылкой. — А вставать ты собираешься? Или думаешь, что запах кофе сам тебя поднимет? Я сделал задумчивое лицо, постукивая пальцем по губам. — Запах кофе — это сильный аргумент, не спорю. Но для такого тяжелого случая, как я, может потребоваться что-то посерьезнее. Я приподнялся на локтях, а затем вдруг резко сел, свесив ноги, и оказался прямо напротив неё. — Я хочу… — я сделал театральную паузу, сканируя её взглядом с ног до головы. — …утренний поцелуй. От президента фан-клуба. Я подался вперед, заглядывая ей в глаза снизу вверх с абсолютно наглой, но обезоруживающей мальчишеской улыбкой. — Это, знаешь ли, традиция. Для поднятия боевого духа. Ну так что? Или мне остаться голодным и нецелованным? Эмма на секунду замерла, но потом её губы тронула теплая, искренняя улыбка. — Что ж, раз это поднимет твой настрой, я не против, — заговорщицки ответила она. Она наклонилась ко мне, убирая прядь волос за ухо. Я чуть подался навстречу, встречая её губы. Мои руки инстинктивно легли ей на талию поверх объемной рубашки. Поцелуй вышел ленивым, теплым и со вкусом сна. В нем была та самая интимность, которой мне так не хватало. Кнопка «Вкл.» для моих систем жизнеобеспечения. — М-м-м… — протянул я, когда мы отстранились. Глаза сияли довольством. — Ладно. Признаю. Это работает лучше кофеина. Батарейка заряжена на 100%. Я хлопнул ладонями по коленям и наконец встал, возвышаясь над ней в своей нелепой футболке. — Веди меня к тостеру, женщина. Я готов творить кулинарные… ну, или хотя бы поедательные подвиги. Тебе помочь? — Сможешь заварить кофе? — попросила она. — А я займусь остальным. Мне нужно еще… подготовиться. Она потерла глаза, все еще сонная. — Кофе — это я могу, — важно кивнул я. — Иди, умойся. Я разберусь с местной кофейной инфраструктурой. Пока она была в ванной, я действительно не устроил погром. Нашел кофе, нашел хлеб (желудок выдвинул ультиматум, и я решил сделать тосты, несмотря на отсутствие приказа). Когда Эмма вернулась — умытая, с заплетенной косой и в расстегнутой рубашке поверх майки, — я уже стоял у стола с двумя чашками. — Операция «Бодрость» прошла успешно, — отрапортовал я, протягивая ей кружку. — Ты выглядишь свежо. Как будто и не спала на диване с незнакомым мужиком. Кстати, как спалось? Я не слишком нагло оккупировал территорию? — Неплохо, — честно ответила она, принимая кофе. — Немного непривычно, но в целом довольно уютно. Услышав это, я довольно кивнул. — «Уютно» — это лучший комплимент. Рад, что не разочаровал. Я сделал шаг в сторону, освобождая пространство у плиты, и галантно указал рукой на сковородку. — Всё, теперь я официально передаю бразды правления. Твори. Я буду морально поддерживать и, возможно, воровать готовые тосты, если ты отвернешься. Эмма принялась за дело. На сковородке зашипело масло, кухня наполнилась запахом жареных яиц, простым и невероятно уютным. Она двигалась легко, по-хозяйски уверенно, и мне нравилось просто стоять рядом, потягивать кофе и смотреть, как она ловко переворачивает омлет. Через пять минут всё было готово. — Прошу к столу, — улыбнулась она, ставя передо мной тарелку. — Надеюсь, ожидание того стоило. Я опустился на стул с таким энтузиазмом, словно передо мной был не простой завтрак, а королевский пир. — Эмма, ради такого запаха я бы подождал и час. Это выглядит идеально. Я отправил в рот первый кусочек, заедая его хрустящим тостом. Вкус был простым, домашним и невероятно сытным — полная противоположность ресторанной еде. — М-м-м… — одобрительно промычал я. — Спасибо. И тебе приятного аппетита. Я ел быстро, но аккуратно, наслаждаясь каждым укусом. Для меня этот завтрак был символом той самой нормальной жизни, которой мне так не хватало. — Знаешь, — сказал я, сделав глоток кофе и глядя на неё поверх кружки. — Обычно по воскресеньям я просыпаюсь в пустом номере отеля и заказываю рум-сервис, который на вкус как картон. А сегодня… — я обвел вилкой стол и её саму. — Сегодня я чувствую себя человеком. Спасибо тебе за это. Эмма чуть смутилась, уткнувшись в свою тарелку, но я видел, что ей приятно. Я расслабленно откинулся на спинку стула, уже расправившись с половиной порции. — Кстати, раз уж мы нарушаем все правила «клиент-исполнитель»… У тебя есть какие-то планы на день? Или ты собираешься выгнать меня сразу после кофе? — Никаких планов, — пожала плечами она. — Воскресенье же. А у тебя? Разве у… клиентов нет на тебя видов сегодня? При слове «клиенты» я демонстративно поморщился, словно от внезапной зубной боли, но в глазах всё еще плясали веселые искорки. — Не произноси это слово за едой, — попросил я с наигранной строгостью, указывая на неё вилкой. — Испортишь аппетит. — Прости, — хихикнула она. — Молчу. Я доел последний кусочек тоста, вытер губы салфеткой и посмотрел на неё уже совершенно серьезно, но с явным облегчением. — Ноль. Зеро. Пустота. — Я с удовольствием озвучил этот факт. — Я отключил рабочий телефон еще вчера вечером. Сказал агенту, что заболел. Умер. Эмигрировал. В общем, сегодня я официально безработный. Я потянулся за своей кружкой кофе, обхватывая её обеими руками, и посмотрел на Эмму поверх кромки. — Так что, раз уж у нас обоих «ничего особенного» в планах… — я сделал паузу, словно предлагая авантюру. — Может, устроим день лени? Без выхода в наружный мир? Я могу быть полезен: умею лежать на диване, умею выбирать фильмы и, как выяснилось, умею открывать вино. Если оно еще осталось. Я улыбнулся — мягко, почти просительно. Мне отчаянно не хотелось выходить отсюда в дождливый город и возвращаться в свою пустую, холодную квартиру. — Что скажешь? Потерпишь меня еще пару часов? Или день? — Потерплю, — ответила она. — На самом деле… я буду рада. Мне не хотелось, чтобы ты уходил. Эти простые слова подействовали на меня сильнее, чем любой комплимент. Она хотела, чтобы я остался. Не потому, что заплатила, а просто так. — Музыка для моих ушей, — промурлыкал я, откидываясь на спинку стула и издавая долгий, довольный вздох. — Официально объявляю этот день Днем Великой Лени. Никаких звонков, никаких «надо». Только диван и… что там у нас? Ютуб?

***

Когда с завтраком было покончено, я быстро сполоснул тарелки — несмотря на слабые протесты Эммы, — и присоединился к ней в комнате. — Ну что, шеф, — я плюхнулся на диван рядом, потянувшись к ноутбуку. — Какой жанр выбираем? Комедию? Или ужастик, чтобы был повод прижаться поближе? Я подмигнул ей, но Эмма вдруг хитро прищурилась. В её глазах мелькнуло что-то такое, от чего я инстинктивно напрягся, хотя улыбка не сходила с лица. — О-о… — протянул я с подозрением. — Я знаю этот взгляд. Ты сейчас просчитываешь, насколько сильно можно травмировать мою психику, да? Только не говори, что мы будем смотреть «Сумерки». Эмма расхохоталась — громко, до слез. — Бинго! — сквозь смех выдавила она. — Все части. — Боже, за что? — простонал я, драматично откидывая голову на спинку дивана. — Я думал, мы друзья! — А ты думал, быть айдолом в заложниках легко? — парировала она, устраиваясь поудобнее и поджимая ноги. — Терпи. И учти: я знаю диалоги наизусть. — Ладно, — выдохнул я обреченно. — Вызов принят. Но я буду болеть за отца Беллы. Он единственный нормальный мужик в этой саге. Включай. Она нажала на плей на ноутбуке. Когда на экране появилась первая сцена с оленем, Эмма вдруг замогильным голосом процитировала: «Раньше я мало думала о смерти…» — идеально попадая в речь Беллы. Я посмотрел на неё с искренним восхищением, смешанным с легким испугом. — Ого… — выдохнул я. — Ты только что прошла кастинг на роль главной депрессивной школьницы Америки. Я начинаю тебя бояться. Я обнял её за плечи, притягивая вплотную к своему боку. Теперь, когда она сама прижалась ко мне, я чувствовал себя вправе создать этот уютный кокон. — А как тебе Карлайл? — спросила она, кивнув на экран, где появился блондин-вампир. — Ну, допустим, — скептически отозвался я. — Он хотя бы врач и у него есть деньги. Стабильность — это сексуально, я понимаю. Мы смотрели фильм, комментируя каждую сцену. Я стебался над гримом и пафосом, Эмма защищала Чарли перед Беллой и цитировала самые нелепые фразы, заставляя меня хохотать. Это было невероятно легко. Просто болтать ни о чем, чувствовать её тепло и забыть о том, кто я такой за пределами этой комнаты. — Кстати, — заметил я, когда ноутбук опасно накренился на наших животах. — У нас проблемы с гравитацией. Я перехватил компьютер одной рукой, а другой чуть приподнял Эмму и переложил её так, чтобы она оказалась наполовину на мне. Её голова легла мне на грудь, а ноутбук устойчиво встал на моих бедрах. — Вот так, — удовлетворенно кивнул я, обнимая её свободной рукой и касаясь подбородком её макушки. — Стабильная конструкция. И у меня есть встроенная подставка под подбородок. Эмма хихикнула, устраиваясь удобнее, и её тело расслабилось, доверчиво прижимаясь ко мне. — Если я усну на середине, — прошептал я ей в волосы, вдыхая их запах, — просто толкни меня. Или начни цитировать что-нибудь громко и пафосно. Договорились? — Договорились, — тихо ответила она, не отрывая взгляда от экрана, но её рука нашла мою ладонь и переплела наши пальцы. Я чувствовал себя так, словно попал в какую-то альтернативную вселенную, где время течет медленнее и состоит только из смеха, тепла и дурацкого фильма. Я комментировал прическу Эдварда, сочувствовал Джейкобу (которого окрестил «самым терпеливым парнем во френдзоне»), и наслаждался тем, как вибрирует грудная клетка Эммы, когда она смеется, лежа на мне. Но когда на экране началась сцена в темном переулке, где пьяные парни окружили Беллу, я почувствовал, как тело Эммы в моих объятиях напряглось. Едва заметно, но для меня, привыкшего считывать малейшие реакции, это прозвучало как сирена тревоги. Она вздрогнула. Я мгновенно замолчал, проглотив очередную шутку. Моя рука, лежащая на её боку, чуть крепче прижала её к себе — не ограничивая, а защищая. Большой палец начал медленно, успокаивающе поглаживать её через ткань рубашки. — Слишком много клише на квадратный метр, — тихо проворчал я, когда Эдвард на своей машине эффектно разогнал нападавших. Я намеренно снизил градус напряжения своим спокойным, будничным тоном. — Серьезно, кто так паркуется? Он же поцарапал бампер. Я чуть наклонил голову, касаясь губами её виска. — Ты как? — спросил я полушепотом, не отрывая взгляда от экрана, хотя всё моё внимание было сосредоточено на ней. — Хочешь, перемотаем на момент, где они едят грибные равиоли? Еда там выглядит безопаснее. Я почувствовал, как она выдохнула и расслабилась под моей рукой. — Нет, все нормально, — тихо ответила она. — Смотрим дальше. Мы досмотрели до конца. К тому моменту, как пошли финальные титры, я уже не помнил, что за музыка там играла, но чувствовал себя так, словно сам стал частью этого дивана. Моя рука затекла под весом Эммы, но я даже не подумал пошевелиться. — М-да… — протянул я, глядя на черный экран. — Ну что я могу сказать? Чарли всё еще мой фаворит. Бедный мужик просто хотел смотреть бейсбол и пить пиво, а получил дочь, влюбленную в холодный труп. — И не говори, — усмехнулась Эмма. — Еще и обидела его под конец жестко. Жалко мужика. Я аккуратно выпростал руку из-под неё, разминая затекшие мышцы, закрыл крышку ноутбука и отложил его на тумбочку. В комнате повисла тишина, но уже не та, что в начале фильма. Теперь это была тишина двух людей, которые только что разделили два часа общего опыта. Я посмотрел на Эмму, которая все еще лежала, прижавшись ко мне. — Знаешь, — признался я, глядя в потолок, где играли солнечные блики. — Я готов забрать свои слова обратно. Это было… неплохо. Не фильм, конечно. Фильм — катастрофа. Я усмехнулся и перевел взгляд на неё, легонько коснувшись пальцем кончика её носа. — А вот компания — десять из десяти. Я бы даже пересмотрел вторую часть, если ты пообещаешь снова так смешно комментировать. Я зевнул, прикрывая рот тыльной стороной ладони. День лени брал свое. — Ну что, шеф? Мы продолжаем марафон деградации или сделаем перерыв на дозаправку? Мой желудок намекает, что тосты были давно. Эмма улыбнулась, все еще прижимаясь ко мне, и тоже прикрыла рот рукой, перенимая зевоту. — М? Можем перекусить… — сонно согласилась она.

***

За окном снова стемнело. Дождь, взявший передышку днем, зарядил с новой силой, монотонно барабаня по подоконнику. В квартире горел только торшер у дивана, создавая мягкий, теплый полумрак — кокон, отрезавший нас от остального мира. Мы уже давно поужинали, доев остатки вчерашнего пира и приготовив простой салат, и теперь снова вернулись на диван. Ноутбук был убран. Никаких фильмов, никакой музыки — только шум дождя и наше дыхание. Я сидел, прислонившись спиной к спинке дивана и вытянув ноги. Эмма устроилась между моих ног, опираясь спиной о мою грудь. Это была поза абсолютного доверия — я не видел её лица, но чувствовал каждое движение, а она чувствовала мое сердцебиение спиной. Мои руки лежали у неё на животе, сцепленные в замок. Я просто дышал, уткнувшись подбородком ей в макушку, и пытался запомнить этот момент. — Эмма, — тихо позвал я. Мой голос в вечерней тишине прозвучал глубже и серьезнее, чем днем. Она прислушалась. Я немного помолчал, перебирая пальцами край её рубашки. — Я тут подумал… — начал я, подбирая слова. — О том, что ты говорила вчера. Про музыку, про контроль… И про то, что ты хотела «почувствовать себя нормальной». Я чуть крепче прижал её к себе, словно защищая от невидимой угрозы. — За эти сутки… — я усмехнулся, но грустно. — …я чувствовал себя нормальным больше, чем за все три года в агентстве. И это странно, да? Ты наняла меня, чтобы почувствовать себя живой, а в итоге живым себя почувствовал я. И это нечестно по отношению к тебе, учитывая, кто я такой и чем зарабатываю на жизнь. Я вздохнул, и мое дыхание коснулось её волос. — Скажи честно… Тебе не тяжело? Ну, вот так… со мной? Зная, что завтра я снова надену костюм и пойду к какой-нибудь… — я запнулся, не желая произносить грубых слов, — …клиентке. Тебя это не… задевает? Этот вопрос мучил меня весь день. Мне было слишком хорошо здесь, и я боялся, что для неё это всё еще игра. Или, наоборот, что она начнет привязываться, а моя реальность всё разрушит. Эмма молчала, обдумывая мои слова. Вопрос был тяжелым, вязким, как и сам этот дождливый вечер, но она не испугалась его. Она медленно высвободила руку из моего замка и развернулась в моих объятиях настолько, насколько позволяло пространство дивана, чтобы посмотреть мне в лицо. Её темно-голубые глаза в полумраке казались почти черными, серьезными. — Нет, — твердо, хоть и тихо ответила она. — Меня это не задевает. Она чуть поерзала, устраиваясь удобнее — теперь уже лицом ко мне, поджав ноги. Её рука непроизвольно потянулась и легла мне на грудь, туда, где под футболкой с котами билось сердце. — Я знала, кто ты, когда писала в агентство. И я знала, кто ты, когда открывала дверь сегодня вечером, — продолжила она, тщательно подбирая слова. — То, что ты делаешь там… это твоя работа. А здесь… здесь ты Адам. И мне нравится Адам. Эмма слегка улыбнулась уголками губ, заметив тень сомнения в моих глазах. — И пожалуйста, не говори так, будто ты меня используешь, — мягко упрекнула она. — Ты говоришь, что это я тебя «лечу». Но ты забываешь, что ты сделал для меня в ту ночь. Её пальцы слегка сжали ткань моей футболки. — Я боялась, Адам. Я боялась мужчин, боялась прикосновений из-за того… прошлого раза. Я думала, что со мной что-то не так. А ты… — её голос дрогнул, но она продолжила. — Ты не просто «отработал часы». Ты дал мне контроль. Ты был бережным. Ты заставил меня поверить, что близость может быть безопасной. Это была терапия для меня. Настоящая. Она подняла взгляд прямо в мои глаза. — Так что мы квиты. Я была так же одинока в этой квартире, как и ты в своих отелях. И то, что ты приходишь сюда, ешь мои котлеты и спишь на моем диване… — она тихо усмехнулась. — …это делает мой дом живым. Так что не смей думать, что ты мне в тягость. Её слова упали на меня как теплый дождь после долгой засухи. Я смотрел на неё — на эту маленькую, хрупкую девушку, которая только что призналась, что была сломлена и что я, каким-то чудом, помог ей склеить осколки. Что-то горячее и острое кольнуло меня в груди, где-то под её ладонью. Я медленно поднял руку и накрыл её пальцы своими, прижимая их к своему сердцу крепче. — Эмма… — мой голос сел, стал хриплым. Я сглотнул, пытаясь справиться с комом в горле. — Я не знаю, что сказать. Я редко терялся. Годы работы научили меня всегда иметь нужные слова, правильную интонацию, идеальную реакцию. Но сейчас все маски, все заготовки разбились о её честность. Я притянул её ближе, обеими руками, и уткнулся лбом в её лоб, закрывая глаза. Дышал её воздухом. — Спасибо, — выдохнул я наконец. — За то, что не смотришь на меня как на… вещь. За то, что видишь Адама. Это… — я на секунду замолчал. — Это больше, чем я заслуживаю, наверное. Я чуть отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза. В моих собственных сейчас читалось что-то очень глубокое, незащищенное. — Я не хочу, чтобы это закончилось в понедельник, — тихо признался я. — Когда я вернусь к своей жизни, а ты — к своей учебе. Я… хочу приходить сюда еще. Не как клиент. Не как «работа». А просто… как тот, кто может быть собой. Я коснулся её щеки, проводя большим пальцем по скуле. — Можно? Или я прошу слишком многого? Эмма смотрела на меня, и в её глазах, темных в полумраке, вдруг заблестела влага. Не от боли, а от какого-то невыносимого, переполняющего чувства, которое просто не помещалось внутри. Она часто задышала, пытаясь сглотнуть комок в горле. — Нет... — выдохнула она, и голос предательски дрогнул. — Нет, Адам. Ты не то говоришь. Она мотнула головой, резко, невпопад, словно пытаясь физически стряхнуть мои слова. — Зачем ты так? — начала она тихо, запинаясь, но с каждым словом её шепот становился всё более отчаянным. — Ты говоришь о себе так, будто ты... функция. Будто тебя можно использовать, скомкать и... выбросить. Но это же не так. Совсем не так. Она судорожно втянула воздух, её пальцы вцепились в мою футболку, комкая ткань, словно она боялась, что я исчезну, если она меня отпустит. — Ты живой, — заговорила она быстрее, глядя мне прямо в душу, будто пытаясь передать свою мысль без слов. — Ты... ты смеешься над дурацкими фильмами. Ты любишь тосты, я же видела. Ты открываешь вино так красиво, будто это... я не знаю, искусство. Ты валился с ног от усталости, но ты всё равно принес мне это вино. Разве вещь могла бы так сделать? Слезы, которые она сдерживала, всё-таки сорвались с ресниц, покатились по щекам, но она даже не попыталась их вытереть. — Ты человек, Адам! — вдруг выкрикнула она, и этот звук — звонкий, болезненный — ударил по тишине комнаты, как пощечина. Она тут же осеклась, словно испугавшись собственной громкости, и закончила уже тише, сбивчиво, захлебываясь эмоциями: — Ты просто человек. Ты устал, тебе больно... И это нормально. Ты имеешь право... просто быть. Не потому что ты «хорошо работал». Не потому что ты «идеальный». А просто потому, что ты есть. Она замолчала, тяжело дыша, словно только что пробежала марафон. Вся её смелость ушла на этот рывок, и теперь она снова казалась маленькой и растерянной. — Я тоже... я тоже не хочу, чтобы это заканчивалось в понедельник, — прошептала она, опуская взгляд, но не разжимая пальцев на моей футболке. — Я не знаю, как это назвать. Я не знаю, что будет дальше и... и к чему это приведет. Но я знаю, что хочу, чтобы ты приходил. Не ради денег. А просто... ко мне. Она подняла на меня глаза — в них светилась робкая, неуверенная надежда. Тыльной стороной ладони она неловко размазала слезу по щеке, как ребёнок. — Если только... ты правда этого хочешь. Я слушал её, и каждое слово, каждая эмоция, каждый нервный жест отпечатывались во мне каленым железом. То, как она защищала мое право быть человеком — яростно, со слезами на глазах, — вызвало во мне странную, горькую нежность. Никто — даже мои родители, даже бывшие друзья из консерватории — никогда не говорили со мной так. Когда она перешла к сомнениям — о том, что не знает названия для «нас», — я не почувствовал разочарования. Наоборот. Мне была нужна именно эта честность. Не сладкая ложь о вечной любви с первого взгляда, а реальность, в которой можно жить. Я поднял руку и большим пальцем осторожно стер мокрую дорожку с её щеки. Кожа была горячей. — «Я не знаю» — это самый честный ответ, — тихо сказал я, глядя, как дрожат её ресницы. — Я тоже не знаю, как это назвать. Дружба? Роман? Терапия для двух потерянных душ? Я слабо улыбнулся, пытаясь разрядить её напряжение, но улыбка вышла грустной. Я перехватил её руку, которая все еще сжимала мою футболку, и поднес к губам, целуя костяшки пальцев — медленно, глядя ей в глаза поверх её руки. — Мне не нужны гарантии, Эмма. И мне не нужно название. Мне нужно просто знать, что я могу вернуться туда, где меня ждут. Я чуть наклонился к ней, сокращая дистанцию до шепота. — Ты спросила, хочу ли я того же. Да. Я хочу приходить. Я хочу есть твои котлеты. Я хочу слушать твои безумные теории про Бетховена и смотреть дурацкие фильмы. Я хочу быть Адамом. С тобой. Мой взгляд стал серьезным, почти строгим. Это было мое единственное условие. — И я обещаю: я никогда не перенесу свою работу сюда. Эдриан остается за порогом. Здесь — только я. Если ты согласна на такие… неопределенные, но честные условия, то я остаюсь. Я не торопил её с ответом. Просто смотрел, давая понять, что приму любое решение. Но моя рука, сжимающая её пальцы, выдавала, насколько мне важно услышать «да». — Да, — выдохнула она едва слышно. — Я согласна. Это слово прозвучало тише шелеста дождя за окном, но для меня оно было громче любого овационного зала, в котором я когда-либо играл. Это было соглашение не на бумаге, не за деньги, а на уровне чего-то гораздо более глубокого. На уровне ДНК. — Договорились, — выдохнул я, и напряжение, державшее меня в тисках последние сутки, окончательно покинуло мои плечи. Я потянулся к ней и снова заключил в объятия — на этот раз крепкие, собственнические, но бесконечно нежные. Уткнулся лицом в изгиб её шеи, вдыхая родной запах, который теперь стал моим наркотиком. — Спасибо, — прошептал я ей в кожу. — Ты даже не представляешь, во что ввязалась, связавшись со мной, но… я постараюсь не испортить всё это.

***

Мы сидели так еще долго, слушая, как дождь за окном постепенно стихает, уступая место ночной тишине. Время словно остановилось, но стрелки на стене неумолимо напоминали о реальности. В какой-то момент я чуть отстранился и глянул на часы. За полночь. — Завтра понедельник, — констатировал я с тоской в голосе. — У тебя учеба, у меня… — я поморщился, не желая произносить это вслух, — …дела. Мне, наверное, пора собираться, чтобы успеть добраться до своей берлоги и переодеться в «приличного человека» к утру. Я посмотрел на неё с надеждой, на секунду позволив себе малодушную мысль: «А вдруг она предложит остаться?». Но тут же сам себя одернул. Мне действительно нужно было уехать. Мой костюм был здесь, но вся остальная «рабочая экипировка», документы и расписание остались в моей пустой квартире. Мне нужно было вернуться в мир Эдриана, чтобы иметь возможность снова сбежать к Эмме. — Но перед тем как я уйду… — я хитро прищурился, касаясь пальцем кончика её носа. — Мы должны закрепить договор. Когда мы увидимся в следующий раз? Среди недели? Или ты будешь слишком занята грызть гранит экономической науки? Эмма не ответила сразу. Она сидела, глядя куда-то в сторону. — Я не хочу тебя отпускать… — прошептал она себе под нос, едва слышно, словно мысль вырвалась наружу без её разрешения. В её глазах снова заблестели слезы. Это было странное, пугающее и одновременно прекрасное чувство для неё — признать свою зависимость от кого-то. Она испуганно тряхнула головой, видимо, надеясь, что я не расслышал, и поспешно добавила уже громче, но с дрожью в голосе: — В четверг. В четверг пар немного. Давай… тогда и встретимся. Её шепот, тот, первый, ударил меня сильнее, чем крик. Я замер. На секунду мне захотелось послать всё к черту: агентство, штрафы, репутацию, свою стерильную квартиру. Остаться здесь, зарыться в плед, вдыхать её запах и притворяться, что внешнего мира не существует. Но я знал: если я останусь сейчас, я разрушу магию. Реальность ворвется внутрь звонками менеджера, скандалом и бытовыми проблемами. Чтобы сохранить этот хрупкий мир, мне нужно было уйти — и вернуться снова. — Я слышал, — прошептал я ей в ответ, наклоняясь и касаясь губами её уха. — И поверь мне, Эмма… выходить отсюда в реальный мир — это последнее, чего я хочу. Там холодно. А здесь… здесь ты. Я с неохотой разжал объятия. Холод квартиры тут же коснулся кожи, лишенной её тепла, словно напоминая, что сказка кончилась. — Четверг, — повторил я твердо, давая обещание. — Четверг — это идеально. Зарезервируй для меня вечер. Я заберу тебя после пар. И мы сделаем что-то… настоящее. Я наконец встал с дивана. Посмотрел на футболку с котиками на себе, грустно усмехнулся и потянул её за край, снимая через голову. На мгновение остался с голым торсом, ежась от прохлады, а затем аккуратно сложил футболку и положил её на край дивана, как святыню. — Береги её, — кивнул я на вещь. — Это моя любимая униформа теперь. Надевая свою рубашку, я чувствовал, как меняется мое состояние. Мятая, дорогая ткань коснулась кожи, и я словно физически ощутил, как на плечи ложится тяжесть моей «другой» жизни. Я застегнул пуговицы, но не стал поправлять воротник идеально — оставил легкую небрежность, как знак того, что часть меня осталась здесь. В прихожей я надел пальто, обулся и, перед тем как взяться за ручку двери, достал свой телефон. — Дай мне свой, — попросил я. Эмма удивленно моргнула, но послушно протянула гаджет. — Я запишу свой личный номер. Не рабочий, который знает агентство. А мой. Пиши мне. Даже если это будет просто фото твоего завтрака или грустный смайлик из-за лекции. Мне это нужно. Я быстро вбил цифры, сделал дозвон себе и вернул телефон ей. Наши пальцы соприкоснулись, и этот короткий контакт был как разряд тока. Я взялся за холодный металл дверной ручки, но не смог повернуть её сразу. Помедлил секунду, а потом резко развернулся, шагнул к ней, обхватил её лицо ладонями и поцеловал — глубоко, жадно, вкладывая в этот поцелуй всё свое нежелание уходить, весь страх потерять это чувство и всю надежду на четверг. Эмма ответила мне не менее жадно, прижавшись к моему пальто. — До четверга, Эмма, — выдохнул я, отстраняясь всего на пару сантиметров. Мой взгляд потемнел. — Скучай по мне. Потому что я точно буду. Я подмигнул ей — уже привычно, пытаясь скрыть грусть за бравадой, — и быстро вышел за дверь, пока решимость не покинула меня окончательно. Замок щелкнул, отрезая меня от тепла. Я ушел.