Deceptive Cadence

Я стоял у ворот университета, прислонившись к капоту арендованного седана — темного, неброского, идеально вписывающегося в городской поток. Нью-Йорк в этот день решил сжалиться: вместо привычной серой хмари над кампусом висело высокое, пронзительно-синее небо, а солнце, хоть и холодное, заливало улицы ярким, почти праздничным светом. Осень вступала в свои права, и ветер, гулявший между корпусами, уже пах мокрым асфальтом и прелыми листьями, заставляя студентов кутаться в шарфы и прятать руки в карманы. На экране телефона высветилось 13:55. Я приехал заранее. Не потому что боялся пробок — в этом городе я знал каждую лазейку, — а просто потому, что не мог больше находиться в четырех стенах. Сегодня я выглядел... иначе. Это было моё маленькое восстание. Темные джинсы, светлый свитер с высоким горлом, черное пальто нараспашку, шарф, наброшенный без зеркала. Никакой укладки «волосок к волоску», никаких запонок и часов стоимостью в автомобиль. Просто парень, который ждет девушку после пар. Я снова глянул на время. 13:58. Волнение, глупое и совершенно неуместное для профессионала моего уровня, начало подниматься где-то в груди. Я боялся. Не того, что она не выйдет, а того, что магия переписки разобьется о реальность. Что при дневном свете, на людях, она увидит во мне того самого «Эдриана» и закроется. Пока я ждал, в голове крутились десятки вариантов приветствия. Легкие, ни к чему не обязывающие шутки, чтобы разрядить обстановку. Нейтральные фразы про погоду и её расписание, чтобы дать ей время привыкнуть ко мне заново. Я репетировал интонации — не слишком напористые, но достаточно теплые. Мозг по привычке выстраивал безопасный сценарий, пытаясь защитить нас обоих от неловкости. Поток студентов на широкой лестнице стал гуще. Я выпрямился, отлепившись от машины, и начал всматриваться в лица. Сотни людей, смех, разговоры, мелькание курток и рюкзаков. И тут я увидел её. Она спускалась по ступеням, чуть ссутулившись от ветра, прижимая лямку рюкзака к плечу. В простой куртке, джинсах, с растрепавшимися от ветра волосами. Она казалась такой... настоящей среди этой пестрой толпы. Тихой гаванью посреди шторма. Она подняла голову, словно почувствовав мой взгляд, и наши глаза встретились. Я увидел, как её губы беззвучно шевельнулись, произнося мое имя — «Адам». Не Эдриан. Адам. Я не смог сдержать улыбки — широкой, честной, от которой у меня самого потеплело внутри. Я оттолкнулся от машины и сделал несколько шагов ей навстречу, держа в одной руке два бумажных стаканчика с кофе. — Эмма! — позвал я, перекрывая гул голосов. Она замерла на секунду, а потом вдруг сорвалась с места. Она почти побежала ко мне, лавируя между другими студентами, и в этом движении было столько решимости, столько неприкрытой радости, что у меня перехватило дыхание. Ей было плевать на то, кто смотрит. Ей был нужен я. Я успел только поднять руку с кофе повыше, чтобы не облить её, когда она буквально врезалась в меня. Удар был мягким, но ощутимым. Она обняла меня резко, крепко, прижавшись всем телом к моему пальто, уткнувшись лицом мне в грудь, словно искала там убежище. Это объятие выбило из меня весь воздух и все заготовленные фразы. Я замер с поднятыми руками, в которых опасно накренились стаканчики, и почувствовал, как её тепло пробивается сквозь слои одежды прямо к сердцу. — Ого... — выдохнул я с полусмешком, в котором было больше облегчения, чем иронии. Я не мог обнять её в ответ руками — кофе диктовал свои условия, — но я сделал то, что мог. Я чуть наклонил голову и уткнулся носом в её макушку, вдыхая запах её волос, смешанный с холодным осенним воздухом. Запах дома. — Ну тише... — прошептал я ей в волосы, улыбаясь как идиот. — А то наше первое настоящее свидание начнется с визита в химчистку. Я почувствовал, как она судорожно выдохнула мне в грудь, всё ещё не разжимая рук. Её пальцы крепко сжимали ткань моего пальто, словно она проверяла материал на прочность — или меня на реальность. — Привет, — сказал я уже тише. Голос сел, став низким и хрипловатым. — Я скучал. — Привет... — её голос звучал приглушенно из-за того, что она уткнулась мне в свитер. — Я тоже. Очень. Она подняла голову, и я увидел в её глазах смесь радости и смущения, которая всегда меня обезоруживала. Но сейчас радость побеждала. — Сбежала с каторги? — весело спросил я, всё ещё не видя её лица полностью, так как подбородок снова коснулся её макушки. — Держи. Латте, без сахара. Вроде ты такой любишь. — Да, сбежала, — она наконец отстранилась ровно настолько, чтобы взять стаканчик, но не сделала ни шагу назад. — И это лучшее, что случилось за день. Спасибо. Она благодарно улыбнулась, вдыхая аромат кофе, и её щеки снова порозовели — то ли от ветра, то ли от моих слов. Я постоял так еще несколько секунд, позволяя ей (и себе) выдохнуть напряжение рабочей недели. Студенты обтекали нас как река камень, но мне было плевать. Я чувствовал, как бешено колотится её сердце — или это было мое собственное? — Ладно, — мягко сказал я, окончательно отступая на шаг назад. — Отцепляйся, коала. У меня руки затекают, а кофе стынет. Я посмотрел на неё с нежностью, от которой у меня самого щемило в груди. — Ты настоящая, — констатировал я, словно до последнего сомневался, что не придумал этот образ за три дня тишины. — И ты здесь. — А ты сомневался? — хмыкнула она, делая первый глоток. — Каждую секунду, — честно ответил я. Я кивнул на пассажирскую дверь машины. — Прошу в карету, мадам. Я нашел одно место... там делают бургеры, которые официально запрещены всеми диетологами мира. И там тихо. Как раз для нас. Эмма скользнула на сиденье с легкостью человека, который готов бежать хоть на край света. — Бургеры? Я не против. Можешь отвезти меня куда угодно. Я обошел машину, сел за руль и захлопнул дверь, отсекая нас от шума улицы. В салоне сразу стало тихо и как-то... интимно. Воздух наполнился запахом кожи сидений, моего парфюма и горячего кофе. Услышав её фразу «куда угодно», я повернулся к ней, застегивая ремень безопасности, и посмотрел с теплой, но предупреждающей усмешкой. — «Куда угодно»? — переспросил я. — Эмма, это опасно. Я ведь могу увезти тебя в лес, — я подмигнул, словно прочитав её мысли. — Или, что еще хуже, в караоке-бар, где заставлю петь саундтрек к «Сумеркам». Её глаза округлились в притворном (или не очень) ужасе. — Ну уж нет, только не караоке! — взмолилась она, и в её голосе проскользнула та самая скрытая смелость, которая так мне нравилась. — Лучше уж в лес. По крайней мере, там ты сможешь честно признаться, что ты вампир, а мне не придется позориться с микрофоном. Я тихо рассмеялся, заводя двигатель. Машина плавно тронулась с места, вливаясь в городской поток. — Вынужден тебя разочаровать, — я выдержал паузу, выруливая на проспект. — Если ты надеешься проверить, свечусь ли я на солнце... боюсь, ничего не выйдет. Я только обгораю. Я бросил на неё быстрый, хитрый взгляд. — Так что лес отменяется. И сегодня я милосерден. Поэтому мы едем в «Мясную Лавку». Это место выглядит как гараж, но там делают такие бургеры, за которые можно продать душу. И, что важно, там нет ни одной вилки и ни одной салфетки из ткани. Только хардкор.

***

Спустя двадцать минут мы были на месте. «Мясная Лавка» оказалась именно такой, какой я её описывал: кирпичные стены, приглушенный свет, свисающие лампы Эдисона и плотный, одуряющий запах жареного на гриле мяса, карамелизированного лука и свежей выпечки, который ударял в нос прямо с порога. Мы заняли угловой столик, подальше от входа. Я заказал нам по огромному бургеру, картошку и лимонад. Когда заказ принесли на деревянных досках, это выглядело внушительно. Булка была мягкой и блестящей, а с толстой сочной котлеты по краям плавился сыр. После трех дней салатов и «правильной» еды из чужих холодильников я посмотрел на свой бургер с нескрываемым вожделением. — Ну что, — я поднял стакан с лимонадом. — За встречу? И за то, что мы пережили эти три дня. Эмма выдохнула, явно расслабившись после того, как убедилась, что мы действительно не в караоке. Она тоже взяла свой стаканчик и, подняв его, кивнула. — За встречу, — повторила она, чокаясь со мной. Девушка сделала глоток, и только после этого осторожно взяла бургер. В её маленьких ладонях он казался просто гигантским. — Я... столько не съем, — честно призналась она, с легкой паникой поглядывая на эту гору еды, но при этом на её губах играла улыбка. Я проследил за её взглядом и тихо рассмеялся. — Не бойся, это не соревнование, — успокоил я её, откусывая картошку фри. — Если не справишься, я приду на помощь и уничтожу остатки. Я сегодня зверски голоден, так что считай меня своим запасным планом. Но ты хотя бы начни. Не откладывая дело в долгий ящик, я взял свой бургер двумя руками (по-другому его было просто не удержать) и откусил. Пришлось на секунду прикрыть глаза от удовольствия. Это было именно то, что мне сейчас нужно. — Рассказывай, — попросил я, прожевав. Мне правда хотелось знать всё о её обычной жизни, пока меня не было рядом. — Как универ? Экономика не победила? Эмма грустно усмехнулась и потерла переносицу свободной рукой. — Победила, еще как, — призналась она, и в её голосе прозвучала искренняя усталость, которую я так хорошо понимал. — Компьютеры зависают, преподаватели уверены, что кроме их предмета в мире ничего не существует... Я сегодня просто потерялась в этих таблицах. Честно говоря, к концу дня мне хотелось просто сбежать куда-нибудь очень далеко от всего этого. Я понимающе кивнул. — О, эта сладкая боль студенческой жизни. Звучит до боли знакомо, — я вытер губы салфеткой, глядя на неё уже серьезнее. — В консерватории было не лучше, поверь. Репетиционные комнаты размером со шкаф и маэстро, которые могли уничтожить твою самооценку одним движением брови. Так что я прекрасно понимаю твое желание сбежать в лес. Я потянулся через стол и на секунду накрыл её руку своей. — Но хорошая новость в том, — сказал я, глядя ей в глаза, — что прямо сейчас никаких лекций нет. И операционных систем тоже. Есть только мы, этот вредный ужин и вечер четверга. Я убрал руку, чтобы взять картошку фри, и хитро прищурился. — Кстати, насчет мест без людей... Если ты не фанатка караоке — что я запомнил и занес в досье, — то как насчет прогулки после еды? Дождя вроде нет. Я знаю одну набережную. Там не так пафосно, как в центре, фонари горят через один, но зато вид на реку отличный. И народу обычно никого. Подойдет под твои критерии идеального вечера? Эмма заметно оживилась — как будто ей правда понравилась сама идея “выйти из людей”. Потом она опустила взгляд. — Да… звучит хорошо, — сказала она и чуть улыбнулась. — Только я с рюкзаком. Можно его в машине оставить? Она помедлила секунду, будто решая, стоит ли спрашивать, и всё же добавила тише: — И… это твоя машина? — Рюкзак, конечно, оставим, — согласился я. — Таскать учебники по экономике на романтическую прогулку — это плохой тон. Пусть лежат в багажнике и думают над своим поведением. Что касалось второго вопроса, я не стал напускать на себя таинственность или врать. — Машина арендованная, — честно ответил я, делая глоток лимонада. — Своей у меня нет. В моей работе... — я на секунду замялся, подбирая формулировку, — ...скажем так, проще не привязываться к вещам, которые требуют обслуживания и гаража. Плюс, я живу в центре, там с парковкой ад. Так что каршеринг или такси — мои лучшие друзья. Я пожал плечами, показывая, что меня это ничуть не смущает. — Зато я могу менять машины под настроение, — улыбнулся я. — Сегодня захотел комфорт — взял этот седан. Захочу почувствовать себя героем боевика — возьму что-то спортивное. Хотя, честно говоря, я больше люблю ходить пешком. В машине ты как в аквариуме, а на улице... ты часть города. Эмма кивнула — без оценки, просто принимая факт. Её плечи будто чуть расслабились. — Поняла, — сказала она просто. Потом, уже спокойнее, добавила: — В этом и правда есть свои плюсы. Она сделала глоток лимонада и посмотрела в сторону окна. Я расправился со своей порцией и теперь расслабленно откинулся на спинку стула, наблюдая за ней. — Ты как, справляешься? — я кивнул на её бургер, от которого осталась почти половина. — Или мне уже готовиться к спасательной операции? Эмма виновато улыбнулась и с легким вздохом опустила остатки своего монструозного ужина обратно на деревянную доску. — Я сдаюсь, — призналась она. — Он вкусный, честно. Но я больше не могу. Ты уверен, что... ну, доедать за мной... Я рассмеялся — легко, без тени брезгливости или смущения. — Эмма, — я посмотрел на неё с нарочитой серьезностью, хотя глаза смеялись. — Мы не просто спали в одной кровати. И я ходил в твоей футболке с котами. Ты правда думаешь, что меня смутит доесть за тобой бургер? Я протянул руку и придвинул её тарелку к себе, словно это был трофей. — К тому же, оставлять такую еду — это преступление против человечества. Картошка, так и быть, вся твоя. Но предупреждаю: если не осилишь, я и её заберу. Я сегодня работаю утилизатором калорий на полставки. Эмма тихо рассмеялась, подвигая к себе порцию фри. В итоге половина картошки тоже досталась мне, и я с удовольствием её уничтожил. Мне нравилось, что она не стесняется есть при мне, не жеманится. Это было еще одним доказательством того, что между нами исчезает тот самый барьер, который обычно отделял меня от остальных людей. Когда с едой было покончено, я посмотрел на часы. — Ну что, — спросил я мягко. — Ты наелась? Или закажем еще десерт, чтобы окончательно впасть в кому? — Если мы закажем еще десерт, то мы гулять не пойдем, а покатимся, — тихо усмехнулась она, вытирая руки салфеткой. — Да, можем идти. — Покатимся — это тоже вариант передвижения, — философски заметил я, поднимаясь из-за стола. — Но менее эстетичный. Согласен, обойдемся без десерта. Я расплатился за ужин, даже не дав ей потянуться за кошельком, помог надеть куртку и вывел на улицу. Осенний воздух после запахов гриля ударил в лицо, мгновенно бодря. Мы дошли до машины, и я открыл багажник. — Добро пожаловать в изолятор временного содержания, — торжественно объявил я, забирая у неё тяжелый рюкзак и опуская его внутрь. — Увидимся через пару часов, экономика. Не скучай. Захлопнув крышку, я повернулся к Эмме. — Ну что, поехали? — мой голос стал тише, переключаясь с шутливого тона на что-то более личное. — Ехать минут десять. Там правда красиво.

***

Я не обманул. Это была старая часть набережной, где асфальт местами потрескался, а фонари, которым только предстояло зажечься вечером, стояли через один. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо над рекой в холодные золотисто-розовые тона и удлиняя наши тени. Река внизу казалась тяжелой, свинцовой, отражая предвечернее небо. И здесь действительно почти никого не было — только мы, прохладный осенний ветер и шум воды. Мы шли не спеша. Я держал её руку в своей, переплетя пальцы, и периодически поглаживал её ладонь. Для меня это стало почти потребностью. Я привык касаться людей ради эффекта, ради того, чтобы они почувствовали себя нужными, но сейчас я держал Эмму за руку, потому что это было нужно мне. Это успокаивало. Заземляло. — Знаешь, — нарушил я тишину, глядя на воду, — я часто приходил сюда раньше. Сбегал с репетиций, садился вон на ту скамейку и просто смотрел на воду. Это помогало прочистить мозги. Я сказал это и тут же поймал себя на мысли, что впервые делюсь этим местом. Оно всегда было моим личным убежищем, куда я сбегал от давления консерватории, от ожиданий, от шума. А сейчас я привел сюда её, и, на удивление, мне не хотелось закрываться. Я остановился у ограждения, поворачиваясь к ней лицом и опираясь спиной на перила. Мягкий, ускользающий свет солнца падал на нас, делая всё вокруг теплее, несмотря на ветер. — Спасибо, что пошла со мной, Эмма, — сказал я просто. В моем голосе не было привычной светской гладкости — только голая честность. — Я боялся, что после воскресенья магия развеется. Но мне с тобой всё так же легко. Я посмотрел ей в глаза. Ветер шевелил мои волосы, и я чувствовал, как холод забирается под пальто, но это было неважно. Важно было то, как она смотрела в ответ. Я так привык быть «идеальным», что выходить в реальный мир без маски, без сценария, было чертовски непривычно. — А тебе? — спросил я тихо. — Как тебе в реальности, а не в квартире? Я не слишком... скучный без футболки с котами? Шутка была защитной реакцией. Мне нужно было знать, что я всё еще интересен ей здесь, на ветру, среди обшарпанного асфальта, а не только в безопасном вакууме её квартиры. Эмма покачала головой и подошла поближе к перилам, становясь рядом со мной. — И вовсе ты не скучный, — ответила она, слегка улыбаясь и глядя на реку. — Мне с тобой... тоже очень легко. Ее тон стал немного серьезнее. Она смотрела на тяжелую, стылую воду, собираясь с мыслями. Я замер, боясь спугнуть этот момент. Каждое её слово было настоящим, без двойного дна, и от этого внутри что-то сжималось. — Я даже не думала, что с кем-то такое будет, но с тобой... реальность становится незначительной. Неважно, где мы и кто есть вокруг. Мне... везде спокойно с тобой. От слова «спокойно» у меня перехватило дыхание. Это было то самое, чего я отчаянно искал сам. То, чего у меня не было уже очень давно. И её слова про реальность попали в самую точку — она озвучила то, что я чувствовал, но не мог сформулировать. Она повернула голову, посмотрела на меня и тепло, искренне улыбнулась. — Даже когда я тебя чуть не сбила у всех на глазах, — она тихо рассмеялась этому воспоминанию и, окинув меня взглядом, добавила: — И мне нравится твой свитер. Он выглядит... уютно. В этот момент я понял, что мне больше не нужно защищаться. Это был именно тот покой, который я ощущал внутри. Никакой фальши, никаких заученных ролей. Только я, она и этот мешковатый свитер, за которым она видела живого человека, а не глянцевую картинку из каталога эскорт-агентства. Я мягко улыбнулся, глядя на неё сверху вниз. — Рад, что свитер прошел дресс-код, — тихо усмехнулся я, чувствуя, как последнее напряжение окончательно отпускает. — А насчет "сбила"... это было лучшее нападение в моей жизни. Я готов быть твоей мишенью в любое время. Я оттолкнулся поясницей от перил и сделал полшага к ней, сокращая дистанцию. Я хотел быть ближе. — «Незначительным»... — повторил я её слово, пробуя его на вкус. — Это хорошее слово. Когда я с тобой, весь этот шум — агентство, клиенты, деньги — он просто выключается. Как звук в телевизоре. Только сейчас, оказавшись совсем близко, я заметил, что она слегка ежится. Я взял обе её ладони в свои. Они были прохладными, и я тут же начал растирать их, согревая. — У тебя руки ледяные, — заметил я с заботливым укором, поднося её ладони к своему лицу и выдыхая на них теплый воздух. — А говорила, что тепло. Давай дойдем до конца набережной? Там есть спуск к воде, и ветер не так дует. Она кивнула, и мы пошли дальше. Вскоре мы дошли до конца набережной, где старые каменные ступени спускались почти к самой реке. Здесь высокие парапеты заслоняли свет уходящего солнца, и воздух казался более густым и прохладным. Город за спиной превратился в далекий гул. Я остановился, развернув её к себе. — Здесь тихо, — заметил я полушепотом. Она немного неуверенно переступила с ноги на ногу, явно смущаясь того, как близко мы стояли в этом укрытом от посторонних глаз месте. Я не стал задавать вопросов, которые могли бы её напугать. Вместо этого я просто отпустил её руки, обхватил её за талию и плавно притянул к себе — под распахнутое пальто, ближе к теплу своего свитера. Я обнял её надежно, укрывая полами пальто от ветра, словно прятал в кокон. — Так теплее? — спросил я тихо, наклоняясь к её лицу. Эмма судорожно выдохнула, когда я прижал её к себе. Секунду она стояла замерев, словно решая, как реагировать, но потом напряжение ушло. Её руки неуверенно легли мне на спину. — Намного, — глухо отозвалась она, спрятав лицо. Я уткнулся носом в её макушку, вдыхая запах её шампуня — что-то легкое, цветочное, совершенно нормальное. И в эту самую секунду, когда мне было так невыносимо хорошо, реальность всё-таки пробила брешь в моем безопасном вакууме. Выходные. Меня словно окатило ледяной водой. Я вспомнил, что именно ждет меня в эти три дня, начиная с завтрашнего вечера. Спецзаказ. Тот, на который меня всё-таки уломал Марк еще неделю назад ради чека с пугающим количеством нулей. Формально — развлекать жену заказчика и его гостей под присмотром самого мужа. Звучало унизительно, но терпимо, если бы не одно «но». Главное условие, из-за которого всё внутри сжималось: полный отказ от нашей охраны и никаких стоп-слов. До сегодняшнего вечера я старался об этом не думать. Загонял эту мысль поглубже, убеждая себя, что я профессионал, я справлюсь, и это просто грязная сделка. Но сейчас, обнимая Эмму на холодной набережной, чувствуя её абсолютное доверие и это теплое спокойствие, я впервые по-настоящему испугался. Накатил не просто привычный мандраж или отвращение, а липкий, животный страх. Страх того, каким я вернусь оттуда. И смогу ли вообще после этого к ней прикоснуться. Я чуть отстранился, чтобы заглянуть ей в глаза. Мой взгляд потяжелел против воли. — Эмма, — мой голос стал серьезным, и я увидел, как напряглись её плечи. — Я знаю, что завтра пятница. И выходные. У меня... сложный график на эти дни. Я подбирал слова так осторожно, словно шел по минному полю. — Я, скорее всего, пропаду с радаров до вечера воскресенья или утра понедельника. В её глазах мелькнуло беспокойство, но она не стала задавать вопросов. Она только понимающе кивнула. В конце концов, она уже частично знала, что мой график бывает непредсказуем. — Не теряй меня, ладно? — я скользнул большим пальцем по её скуле. Мне нужно было сказать это сейчас. Оставить здесь якорь, чтобы в воскресенье, после всего этого, я помнил, что мне есть куда возвращаться. — Я напишу, как только... как только буду в состоянии. Обещаю. — Хорошо, я буду ждать, — ответила она тихо. Эти слова были всем, что мне нужно было услышать. — А сейчас... — я провел носом по её щеке, прогоняя образы предстоящих выходных. — Я хочу забыть про график. Я поцеловал её. Не так, как у двери квартиры в воскресенье — жадно и быстро, а медленно, глубоко, с привкусом осеннего ветра и лимонада, который мы пили. Она мгновенно ответила, так же неспешно, чувствуя каждую секунду этого мгновения. Это был долгий, тягучий поцелуй, в котором смешались нежность только что прошедшего вечера и предчувствие тяжелой разлуки. Когда мы наконец отстранились друг от друга, я еще несколько секунд держал её лицо в ладонях, запоминая каждую черточку, словно пытался взять этот образ с собой в качестве оберега.

***

Обратный путь до её дома прошел в уютной тишине. Радио играло что-то ненавязчивое, моя рука лежала на её колене, и в салоне всё еще пахло её шампунем. У подъезда я не стал подниматься — знал, что если зайду, то уже не смогу уйти, а мне нужно было морально подготовиться к завтрашнему дню. — Иди, — тихо сказал я, мягко поцеловав её руку. — Я напишу. Я сидел в машине, не заводя двигатель, и проводил её взглядом до самой двери подъезда. Как только за ней скрылась спина в куртке, улыбка, которую я держал на лице весь вечер, медленно сползла, оставив после себя лишь глухую усталость. Тепло испарилось. Где-то вдалеке, за плотной стеной старых кирпичных домов, тяжело пророкотал поезд. Рваная тень от чугунной пожарной лестницы легла на капот машины, словно перечеркивая ту хрупкую нормальность, которую мы только что делили. Впереди были выходные, которые обещали быть адом. Так я думал тогда, глядя на пустую улицу. И я не ошибся. Только в тот момент я даже представить себе не мог масштабов той бездны, в которую собирался шагнуть. Я не стану рассказывать сейчас, что происходило за закрытыми дверями в эти три дня. Я не хочу марать этот вечер. К тому же, мне всё равно придется рассказать об этом Эмме позже — когда отступать будет уже некуда. Но скажу одно. Глядя назад, на себя, сидящего в той арендованной машине с запахом её шампуня на свитере... Если бы я тогда хоть на секунду мог заглянуть в будущее и увидеть, чем всё это закончится — я бы набрал Марка и отменил заказ в тот же вечер. Не колеблясь. Не думая о неустойках, репутации и нулях в чеке. Но я не знал. И поэтому просто завел двигатель и поехал навстречу собственной катастрофе.