Deceptive Cadence

Эти три дня превратились для Эммы в одну сплошную, вязкую пытку ожиданием. Пятница прошла подозрительно тихо. Утром телефон пискнул коротким сообщением от Адама: «Начинается. Связь будет плохая. Не теряй. ❤️». И всё. Как отрезало. Суббота была наполнена звенящей, тяжелой тишиной. Телефон молчал. Эмма ловила себя на том, что разблокирует экран и проверяет мессенджер каждые десять минут, но статус Адама оставался неизменным, насмешливо глася: «был в сети вчера». Воскресенье тянулось мучительно долго. Серый дождь за окном хлестал по стеклам, словно оплакивая конец этой бесконечной недели. К вечеру тревога внутри Эммы стала липкой, физически ощутимой. Рациональная часть мозга твердила, что он просто на заказе, но интуиция уже била тревогу. Обычно, каким бы занятым он ни был, Адам находил хотя бы секунду, чтобы прислать короткий смайлик. Но сейчас в эфире стояла глухая, мертвая тишина.

***

Глубокой ночью с воскресенья на понедельник, когда на блокировочном экране телефона загорелось 02:15, тишину квартиры внезапно разорвал резкий звук. Эмма к тому моменту уже спала, или, скорее, провалилась в тревожную, чуткую дремоту. Это звонили прямо в ее дверь. Входную дверь внизу, как это часто случалось в их доме, видимо, снова забыли запереть. Короткий. Неуверенный звонок. Словно кто-то нажал на кнопку и тут же в испуге отдернул руку. Эмма резко вздрогнула и села на кровати, сжав пальцами одеяло. Сердце подскочило и заколотилось где-то в самом горле, мешая дышать. Накинув халат дрожащими руками, она на цыпочках дошла до прихожей и приникла к глазку. На лестничной клетке было темно — лампочка снова мигала, грозясь перегореть. Но в этих желтоватых вспышках она разглядела силуэт. Знакомый. Но какой-то совершенно неправильный. Сгорбленный, изломанный. Она щелкнула замком и распахнула дверь. На пороге стоял Адам. Но это был не тот Адам, с которым она гуляла по набережной, прячась под его пальто. И даже не тот уставший, потерянный парень, что пришел к ней в прошлую субботу. Он был мокрым насквозь. Ледяная вода стекала с его светлых волос, потемневших от влаги и прилипших ко лбу, капала с носа, с подбородка. Дорогое шерстяное пальто было расстегнуто, перепачкано в грязи и побелке, словно он прислонялся к стенам подъездов или даже падал в лужи. Под ним виднелась некогда безупречная, явно дорогая, но теперь безжалостно порванная у самого ворота рубашка. От влажной ткани тянуло холодной сыростью и едва уловимым, но стойким шлейфом крепкого алкоголя. Но страшнее всего было его лицо. На острой скуле расплывался свежий, наливающийся чернотой кровоподтек. Нижняя губа была разбита в кровь и жутко припухла. А глаза... Его льдисто-голубые глаза, которые всегда смотрели на нее с таким теплом и пониманием, сейчас смотрели сквозь Эмму. В пустоту. В них не осталось ни иронии, ни нежности, ни даже осознания боли. Только стеклянный, мертвый шок. Его била крупная, непрекращающаяся дрожь. Он стоял, навалившись плечом на дверной косяк, потому что ноги его явно больше не держали. — Я... — его голос сорвался, превратившись в жалкий, хриплый шепот. Он попытался сделать судорожный вдох, но тут же захлебнулся им и закашлялся, инстинктивно схватившись рукой за ребра. Лицо исказила гримаса агонии. — Я не знал... куда еще... Он не договорил. Его колени резко подогнулись. Адам начал медленно, неотвратимо оседать на пол, цепляясь побелевшими пальцами за дверную ручку, словно этот кусок металла был единственной реальной вещью в его рухнувшем мире. Эмма замерла, в ужасе зажав рот обеими ладонями, чтобы не выпустить рвущийся из груди крик. Ледяной холод парализовал ее конечности. В голове билась паника. «Что делать? Господи, что с ним сделали?!» Она не была врачом. Не была спасателем или психологом. Она вообще не знала, как обращаться с людьми, которых вот так жестоко, физически сломали. Но инстинкт оказался сильнее страха. Видя, как он сползает по косяку, она бросилась к нему. Действуя чисто по наитию, она понимала, что резко хватать его нельзя — каждое прикосновение сейчас могло стать пыткой. — Адам... — выдохнула она дрожащим, но старающимся казаться твердым голосом. — Я здесь. Я держу. Обопрись на меня, слышишь? Только осторожно. Она подхватила его, подставляя свое плечо под его здоровую руку. Он позволил ей вести себя, мгновенно повиснув на ней тяжелым, насквозь промокшим грузом. Его ноги заплетались. Каждый шаг отдавался тупой пульсацией в боку и острой резью в разбитой губе. Он брел, слепо глядя в пол, стараясь дышать через раз, потому что даже малейшее расширение грудной клетки приносило невыносимую боль. Адам не сопротивлялся. У него не осталось сил даже на то, чтобы снять кожаные ботинки, которые теперь оставляли грязные, мокрые следы на её чистом линолеуме. Эдриан-профессионал, идеальный мальчик с обложки, сгорел бы со стыда от такой бесцеремонности. Но Адам, сломанный и пустой, просто не осознавал этого. Когда они, пошатываясь, добрались до дивана — того самого дивана, где они смотрели «Сумерки» и смеялись, казалось, в какой-то другой, прошлой жизни, — Адам буквально обрушился на него. Он не лег, а тяжело осел на край, инстинктивно заваливаясь на левый, здоровый бок. Его правое предплечье было намертво прижато к ребрам — он словно пытался создать из собственной руки подобие жесткого корсета, отчаянно оберегая грудную клетку от любого лишнего движения. Его продолжало колотить. Это был не просто холод от нью-йоркского ливня, это был жесточайший отходняк от адреналина и пережитого животного ужаса. Зубы начали громко выбивать дробь. Он сидел, низко сгорбившись и боясь лишний раз вздохнуть, капая грязной водой на светлую обивку дивана. Его левая рука, безвольно лежащая на колене, дрожала так сильно, что он попытался сцепить пальцы в замок, чтобы хоть как-то унять эту тряску. Костяшки побелели от напряжения, но дрожь лишь усилилась, передаваясь всему телу и отзываясь в груди острыми вспышками боли. Адам медленно, с невероятным трудом поднял на неё взгляд. Глаза, обычно ясные и пронзительные, сейчас были красными от лопнувших сосудов и потемневшими от расширенных зрачков. — Прости... — снова слабо выдохнул он. По его подбородку скатилась капля — то ли грязная дождевая вода, то ли слеза. — Я грязный... Я всё испачкаю... Эмма судорожно сглотнула, до боли впиваясь ногтями в собственные ладони, чтобы хоть как-то унять крупную дрожь в руках. Он резко дернулся, попытавшись левой рукой расстегнуть ворот порванной рубашки, который, видимо, невыносимо душил его. Но непослушные пальцы соскальзывали с мелких пуговиц, отказываясь подчиняться. Каждое микродвижение заставляло его лицо искажаться от боли. — Эмма... — в его хриплом голосе внезапно прорезалась паника, острая и отчаянная. — Пожалуйста… не включай свет. Не надо. Не смотри на меня. Ему было стыдно. Эмма видела это так же ясно, как видела его раны. Ему было до одури стыдно за то, в каком виде он к ней пришел. Стыдно за то, что с ним сделали там, за закрытыми дверями. Стыдно, что он оказался не защитником, не сильным мужчиной, а побитой собакой, приползшей умирать на её порог. Он попытался отвернуться, пряча изувеченное лицо в спасительную тень комнаты. Не обращая внимания на испорченный пол и мокрые ботинки, Эмма стояла перед ним, изо всех сил сдерживая ледяной ужас. Она до побеления костяшек сжала пояс своего халата, заставляя себя сделать вдох и тратя драгоценные секунды на то, чтобы просчитать дальнейшие действия. Трогать его сейчас без предупреждения было нельзя — очевидно, что ему больно от любого резкого движения. Но как ему помочь? — Хорошо, я не буду включать свет. Обещаю, — мягко произнесла она. Голос звучал ровно, почти обыденно, чтобы не спугнуть его остатки самообладания. Ей пришлось довольствоваться лишь тусклой полоской света, падающей из прихожей. Она медленно опустилась перед ним на колени. Прямо на ковер, не заботясь о том, что её домашняя одежда соприкасалась с грязью на полу и на его костюме. Теперь их глаза оказались на одном уровне. — Я хочу помочь тебе, — сказала она, тщательно вытравливая из интонации любую жалость. Жалость сейчас добила бы его окончательно. — Адам, пожалуйста, позволь мне помочь снять с тебя рубашку. Ты замерзнешь окончательно, если останешься в мокром. Её слова доходили до Адама словно сквозь плотную толщу воды. Но суть он уловил. Замерзнешь. Ему и так было невыносимо холодно — этот мороз пробирал до самых костей, заставляя челюсти сжиматься до скрипа. Он перестал терзать злосчастные пуговицы. Руки бессильно, как плети, упали на колени. — Да... — сдаваясь, на выдохе произнес он, так и не подняв головы. — Я не могу... пальцы не гнутся. Это было согласие. Покорное, вымученное. Оставаясь на коленях у края разобранного дивана, Эмма медленно, словно подходя к дикому животному, потянулась к нему. Адам инстинктивно напрягся. В тусклой полоске света из коридора она видела, как каменеют его плечи в ожидании удара или грубого рывка. Но он заставил себя не отстраняться. Сейчас он до дрожи напоминал загнанного в угол зверя, который уже просто сдался на милость охотника. Ее пальцы мелко дрожали, когда она впервые коснулась намокшей ткани. Контраст был обжигающим: её сухие, согретые сном руки — и его ледяная, промерзшая до костей кожа, жар от которой почему-то совершенно не чувствовался под слоем холодной воды. — Я... я постараюсь очень аккуратно, — тихо пообещала она, с трудом сглатывая жесткий ком, вставший поперек горла. Дорогая шелковая рубашка, которая еще в пятницу сидела на нем безупречно, теперь превратилась в тяжелую, грязную тряпку, намертво прилипшую к телу. Когда Эмма непослушными пальцами начала расстегивать мелкие пуговицы, ткань с омерзительным, хлюпающим звуком стала отделяться от кожи. Адам резко, со свистом втянул воздух сквозь зубы, когда она случайно задела его правый бок. — С-с-с... осторожно... — его голос сорвался, дрогнул от неконтролируемой боли. — Там... кажется, ребра... Эмма испуганно отдернула руки, словно дотронулась до раскаленной плиты. Сердце ухнуло куда-то в желудок. — Прости. Господи, прости, пожалуйста, — торопливо выдохнула она, мысленно проклиная себя за неловкость. Дальше она действовала, почти перестав дышать. Миллиметр за миллиметром. Когда изорванная рубашка наконец тяжело соскользнула с его плеч и упала на пол, Эмме пришлось до боли прикусить внутреннюю сторону щеки, чтобы не выдать своего ужаса. Даже в этом милосердном полумраке картина была чудовищной. На ткани со стороны спины виднелись хаотичные темные пятна — кровь, — но сам его торс, всегда такой красивый, словно высеченный из мрамора, сейчас превратился в сплошную карту боли. На правом боку, там, где она нечаянно коснулась, расплывалась огромная, наливающаяся чернильной чернотой гематома. Грудь покрывали багровые ссадины, а кожа на плечах была стесана так, словно его долго и безжалостно тащили по чему-то шершавому. Оставшись без спасительного слоя одежды, Адам задрожал еще сильнее — оголенная, влажная кожа мгновенно отреагировала на прохладный воздух комнаты. Он тут же попытался закрыться руками, ссутулившись, втягивая голову в плечи. В этом жесте было столько отчаяния... Он хотел спрятать свои синяки, спрятать свое изувеченное тело, которое сейчас казалось ему предательски слабым и жалким. — Холодно... — прошептал он, и его зубы выбили громкую дробь. — Эмма, мне очень... холодно. Эта звенящая хрупкость в его голосе заставила её действовать. Эмма резко поднялась на ноги. — Сейчас. Подожди, — её голос предательски дрогнул. Она шагнула к другой половине дивана, схватила теплое, пушистое одеяло, под которым спала еще десять минут назад, и бережно, стараясь не задеть ни одной раны, накинула ему на плечи. Почувствовав мягкую, абсолютно сухую ткань, Адам издал глухой звук, поразительно похожий на всхлип облегчения. Он мгновенно вцепился побелевшими пальцами в края одеяла, натягивая его до самого подбородка, кутаясь в него, прячась, как ребенок в палатке. Тепло, хранящее запах ее сна и тонкий аромат лаванды, начало очень медленно, капля за каплей, проникать сквозь его ледяную корку шока. Но этот же контраст безжалостно добивал его. Здесь пахло домом, безопасностью и ею. А он, грязный, сломанный, пропахший уличным дождем, кровью и въевшимся запахом выветрившегося спиртного, сидел на краю её чистой постели, оставляя влажные темные разводы. Он чувствовал себя уродливым чернильным пятном, расползающимся по идеально белому листу. — Надо снять всё остальное, иначе ты заболеешь, — Эмма стояла над ним, нервно комкая в руках пояс халата. Она замялась, глядя на его поникшую голову, не уверенная, имеет ли право так командовать. Но интуиция кричала: ему сейчас нужно, чтобы кто-то другой принимал решения. — Давай я помогу с ботинками и брюками. Хорошо? — Да... — глухо, едва различимо донеслось из-под одеяла. — Снимай. Он не стал спорить. У него просто не осталось на это сил. Остатки стыда окончательно утонули в физической пытке от тяжелой, промокшей насквозь ткани, которая ледяными тисками сжимала ноги. Адам попытался помочь ей, приподняв одну ногу, но тут же болезненно поморщился и со сдавленным стоном опустил её обратно на пол. — Прости, — просипел он виновато. — Я... я сам не могу. Ноги как ватные. — Ничего страшного. Я сделаю, — коротко отозвалась Эмма, снова опускаясь на колени. Она принялась за тугие, набухшие от воды шнурки. Ей было до одури страшно сделать ему еще больнее, поэтому она сосредоточила весь свой взгляд на черной коже ботинок, лишь бы не смотреть на его разбитое лицо. Стягивать мокрые брюки оказалось еще сложнее. Чтобы Эмма смогла стянуть плотную ткань, Адаму пришлось неуклюже откинуться назад, оперевшись на локти. Для него это было невыносимо унизительно — полулежать вот так, беспомощным куском плоти, пока девушка, ради которой он хотел быть сильным, раздевает его, как тяжелобольного. Он закрыл глаза, лишь слегка приподнимая бедра, когда она просила об этом, и каждый раз глухо постанывая от стреляющей боли в ребрах. Когда тяжелая, мокрая ткань наконец с легким шлепком упала на линолеум, Эмма бережно помогла ему полностью лечь на матрас, подтягивая пушистое одеяло так, чтобы оно надежно укрывало его. Оставшись в одних боксерах под спасительным теплом, он инстинктивно подтянул колени к груди. Его снова начало бить ознобом, но уже не так неконтролируемо. — Эмма, — тихо позвал он в темноту, так и не открывая глаз. — У тебя есть... что-нибудь от боли? Или выпить. Виски, коньяк... что угодно. Пожалуйста. Ему жизненно необходимо было заглушить эту пульсацию в изломанном теле. Но еще больше ему нужно было стереть грязные, страшные картинки, которые вспыхивали под веками, стоило лишь сомкнуть ресницы. Эмма растерянно замерла. Виски? Коньяк? Откуда у девятнадцатилетней второкурсницы запасы крепкого алкоголя? У неё даже вина с того самого их первого вечера не осталось. В голове промелькнула скомканная мысль: она ведь еще в коридоре уловила этот тягучий шлейф спиртного от его одежды. Значит, он пил? Но при этом Адам, несмотря на полуобморочное состояние и болевой шок, казался абсолютно трезвым. Его затуманенный взгляд и прерывистая речь были следствием травм, а не опьянения. Но даже если бы бар и был полон... Интуиция и здравый смысл, пробиваясь сквозь панику, отчаянно сигнализировали, что при таких травмах это может стать фатальным. Она не была врачом, но понимала: если у него сотрясение мозга или пострадали внутренние органы, спиртное его просто добьет. — У меня... у меня всё равно ничего такого нет, — её голос дрогнул, выдавая страх, но она постаралась говорить как можно мягче, словно уговаривая. — Да и нельзя тебе сейчас алкоголь, Адам. Вдруг у тебя сотрясение... или внутри что-то повреждено? Это же очень опасно. Я дам таблетки, ладно? Сейчас... Оставив его на секунду, она метнулась к шкафу возле письменного стола. Там, на верхней полке, нашлась аптечка. Дрожащими руками порывшись в ней, Эмма выудила самое сильное безрецептурное обезболивающее, что у нее было, выдавила две таблетки на ладонь и налила из графина стакан воды. Услышав её шаги, Адам с невероятным трудом разлепил воспаленные глаза, сфокусировав мутный взгляд на блистере. На дне его зрачков мелькнуло разочарование — он так отчаянно надеялся на быстрое, обжигающее забвение, которое дарит крепкий алкоголь. — Разумный выбор... — прохрипел он, и уголок его разбитой, распухшей губы дернулся в слабом, почти призрачном подобии усмешки. — Ты, как всегда... голос рассудка. Он попытался приподняться на локте, чтобы забрать таблетки, но в тот же миг резкая, ослепительная боль прошила всё тело насквозь. Адам сдавленно охнул, потерял опору и бессильно рухнул обратно на подушку, зажмурившись до цветных кругов перед глазами. Эмма инстинктивно подалась вперед, собираясь помочь, но он едва заметно мотнул головой, останавливая её. В этом слабом жесте читались жалкие остатки упрямства — отчаянная попытка доказать хотя бы самому себе, что он еще способен на простейшие самостоятельные действия. Выждав пару мучительных секунд, пока боль немного отступит, он всё же потянулся вперед. Дрожащей, непослушной рукой забрал таблетки с её ладони и закинул их в рот сухими губами. Но самым сложным испытанием оказался стакан. Эмма держала его наготове, но Адам потянулся за ним сам. Она не стала спорить, разжимая пальцы и позволяя ему забрать стекло — ему нужно было это крошечное ощущение контроля. Но как только тяжесть стакана полностью легла на его ладонь, рука затряслась так сильно, что вода плеснула через край еще до того, как он поднес ее ко рту. Ледяные капли упали на простынь и его открытое плечо. Эмма тут же накрыла его дрожащую руку своей, не дав стакану выскользнуть окончательно, и мягко, но уверенно забрала его, отставив на край тумбочки. — Я не могу... — в его хриплом шепоте прозвучало такое уничижительное бессилие, что у Эммы перехватило дыхание. — Руки... не слушаются. Он посмотрел на неё снизу вверх. В этом тяжелом взгляде сломался последний внутренний барьер. Его упрямство и гордость рассыпались в пыль, уступив место абсолютной, обнаженной мольбе человека, у которого больше не осталось сил делать вид, что он справляется. — Помоги... — прошептал он. Сердце Эммы болезненно, до физической рези сжалось в груди. Ей хотелось плакать от того, каким беспомощным он сейчас выглядел, но она проглотила рвущуюся наружу жалость. Жалость его только добьет. Ему нужна была опора, а не свидетель его унижения. — Тише. Всё нормально, — мягко сказала она, садясь рядом с ним на край постели. Она уверенно, но очень осторожно подложила свою теплую ладонь ему под затылок, слегка приподнимая его голову, а второй рукой поднесла стакан к его разбитым губам. Он пил жадно, порывисто, словно путник, вышедший из пустыни. Несколько капель скатились по его подбородку, смешиваясь с грязью и запекшейся кровью, но сейчас это не имело никакого значения. Прохладная влага остудила пересохшее горло, смывая тошнотворный привкус железа и горечь лекарства. Её теплая ладонь, бережно поддерживающая его голову, казалась ему в этот момент самым надежным, самым правильным местом во всей вселенной. Адам невольно надавил затылком на её руку, доверчиво прижимаясь к ней, ища в этом простом человеческом прикосновении защиту — так же, как ищет её напуганный ребенок, прячущийся от чудовищ. Когда стакан опустел, Адам тяжело, со свистом выдохнул. Эмма мягко позволила ему опустить голову обратно на подушку. Он прикрыл глаза, и его разбитые губы беззвучно шевельнулись, прежде чем он нашел в себе силы издать хриплый шепот: — Спасибо... Он слегка повернул голову, и Эмма с ужасом заметила, как на чистой белой наволочке мгновенно расплывается красное пятно — ссадина на его скуле снова начала кровоточить от напряжения. Адам тоже это почувствовал. Его веки дрогнули, он слабо, почти виновато взмахнул рукой в сторону подушки. — Кровь... — с трудом ворочая языком, пробормотал он. — Я всё испачкаю... Мне нужно... в ванную. Смыть это. Я грязный. Он сделал жалкую, рефлекторную попытку приподняться, движимый въевшейся привычкой быть идеальным, не доставлять неудобств. Но таблетки еще не подействовали, а последние крохи сил покинули его тело после борьбы со стаканом воды. Он лишь судорожно выдохнул и остался лежать, глядя в потолок расфокусированным, затуманенным болью взглядом. Его снова начала бить мелкая, противная дрожь — уже не от уличного холода, а от глубокого нервного истощения. Эмма открыла рот, чтобы сказать, что ей плевать на постельное белье, плевать на грязь и кровь, но Адам опередил её. — Просто... посиди со мной, — вдруг попросил он. Его рука выпросталась из-под одеяла, слепо и отчаянно шаря по простыне в поисках её ладони. — Пока не вставай. Пожалуйста. Его пальцы наткнулись на её запястье, и Эмма тут же перехватила его ладонь, крепко сжимая её обеими руками. — Мне нужно знать, — едва слышно прошептал он, глядя на нее сквозь полуприкрытые ресницы, — что ты здесь. Что это не... глюк. Тепло её рук стало тем самым единственным якорем, который не давал ему окончательно сорваться в темную, ледяную бездну воспоминаний о прошедших трех днях. Он сжал её пальцы в ответ — слабо, почти невесомо, но так отчаянно, словно от этого зависела его жизнь. Это простое, тихое принятие — то, что она сидит рядом, держит его и не гонит прочь — сломало в нем последний внутренний барьер. Напряжение, державшее его мышцы в каменном спазме, начало отступать, уступая место свинцовой, парализующей усталости. — Я не хотел... пугать тебя, — пробормотал он. Язык уже не слушался, сознание стремительно уплывало в темноту. — Просто... больше некуда... было... идти. Это была его последняя осмысленная фраза. Его дыхание постепенно выровнялось, стало глубже, хоть и прерывалось на каждом выдохе тихим, болезненным стоном. Хватка на руке Эммы ослабла, пальцы разжались, но ладонь так и осталась лежать поверх её кисти. Обезболивающее, смешанное с абсолютным физическим истощением, наконец выключило его. Адам провалился в тяжелый, глухой обморочный сон. Он всё еще вздрагивал, но теперь хотя бы был в тепле. А вот Эмму накрыло только сейчас. Когда необходимость действовать отпала, адреналин, державший её в тонусе последние полчаса, рухнул, оставив после себя лишь ледяной, душащий ужас. Она сидела на краю кровати, не смея выпустить его руку, и смотрела на его избитое лицо в тусклой полоске света из коридора. «Что с ним произошло? Господи, кто с ним это сделал?!» Мысли заметались в голове в паническом припадке. Может, нужно вызвать скорую? Или полицию? Вдруг у него внутреннее кровотечение? Вдруг он умирает прямо сейчас на её диване? Её свободная рука дернулась к телефону, лежащему на соседней тумбочке, но тут же замерла. Полиция. Скорая. Вспышки света, неудобные вопросы, протоколы. Эмма вспомнила, кто он такой, в каком бизнесе работает и какие люди покупают его время. Если бы Адам хотел оказаться в больнице, он бы поехал туда. У агентства такого уровня наверняка есть свои, закрытые врачи для подобных «несчастных случаев», которые всё зашьют и будут молчать. Но он не поехал к ним. Из всех миллионов квартир, из всех возможных укрытий огромного, безжалостного Нью-Йорка, находясь в состоянии аффекта и полубреда, он, ведомый слепым инстинктом, притащился именно к ней. В её дешевую квартирку, пропахшую лавандой. Потому что только здесь, рядом с ней, он чувствовал себя в безопасности. Он доверил ей свою жизнь. Окончательно и бесповоротно. Эта мысль ударила под дых, вышибая первые горячие слезы. Эмма тут же сердито сморгнула их. Плакать было нельзя — по крайней мере, сейчас. У неё ещё оставались дела, требующие хоть какой-то трезвости ума. Осторожно, по миллиметру, она высвободила свои пальцы из-под его ослабевшей руки. Адам тихо застонал во сне, но не проснулся. На негнущихся, ватных ногах Эмма дошла до кухонной зоны. Её трясло так сильно, что стакан в руках выбивал громкую дробь о стеклянный кувшин. Она жадно, в несколько глотков выпила ледяную воду, заставляя себя дышать ровно. «Вдох. Выдох. Он жив. Он спит.» Она опустила стакан и посмотрела на пол. Возле дивана, там, где Адам раздевался, натекла лужа из уличной слякоти, дождевой воды и сукровицы; там же валялись его тяжелые, насквозь промокшие ботинки. Эмма слишком хорошо понимала Адама. Понимала, что если утром он проснется и увидит эту грязь на её полу, чувство вины просто сожрет его заживо. Стараясь не шуметь и не включать воду в ванной, чтобы не разбудить его, Эмма вытащила из ящика упаковку влажных салфеток. Опустившись на колени в полумраке, она принялась быстро и методично оттирать линолеум и ворс ковра. Она терла до тех пор, пока от темных разводов не осталось и следа, а затем тихонько, на цыпочках, отнесла грязные ботинки в прихожую. Только после этого, выбросив испорченные салфетки, она выключила свет в коридоре, погружая комнату в мягкий, спасительный мрак. Эмма легла рядом с ним поверх одеяла. Очень осторожно, почти на самом краю матраса, чтобы ни одним случайным движением не задеть его изломанное тело. И вот тут, в абсолютной темноте, когда последняя отвлекающая задача была выполнена, её догнало запоздалое, леденящее осознание. До этого она просто действовала на автомате: спасала, укрывала, оттирала грязь, в ужасе гадая, кто мог сотворить с ним такое. Но только сейчас, вслушиваясь в его тяжелое дыхание, Эмма по-настоящему поняла: он ведь мог умереть. Он мог просто не дойти до её дверей. Истечь кровью в какой-нибудь подворотне. Эта мысль обрушилась на неё неподъемной бетонной плитой, окончательно раздавив те крохи самообладания, которые она с таким трудом собирала всё это время. Эмма зажмурилась, и слезы всё-таки хлынули из глаз непрекращающимся потоком. Она не издала ни единого звука, намертво перекрыв лицо предплечьем и до боли кусая собственные губы. Горячие, безмолвные дорожки катились по щекам, впитываясь в ткань наволочки. Она плакала от пережитого животного ужаса, от острой жалости к нему и от того, как близко смерть сегодня подошла к её порогу. Она так и не сомкнула глаз до самого утра. Когда беззвучная истерика наконец отступила, оставив после себя лишь тупую пустоту, Эмма повернулась на бок. Вглядываясь в едва различимые в темноте очертания его избитого лица, она просто слушала. Она вслушивалась в каждый его рваный, сиплый вдох, ловила взглядом каждое мучительное движение грудной клетки. И больше всего на свете, до судорог в сжатых кулаках, она боялась, что в следующую секунду этот звук прервется, и наступит абсолютная тишина.

***

Утро началось с безжалостного света. Он пробивался сквозь щель в шторах, разрезая комнату надвое, и выхватывал из милосердной ночной темноты всё то, что я так отчаянно хотел бы скрыть. Сквозь вязкую, липкую дремоту я почувствовал легкое прикосновение. Прохладные, осторожные пальцы легли мне на лоб. Моя собственная кожа казалась чужой — сухой, стянутой и горячей, словно внутри тлел уголь. Это был не жар простуды, это было изматывающее, нездоровое тепло переутомленного организма, который сжигает последние ресурсы, пытаясь бороться с воспалением. От этого невесомого касания я крупно вздрогнул. Мозг, еще застрявший в кошмарах прошедших выходных, воспринял его как угрозу. Из горла вырвался жалкий, болезненный стон: — Ммгх... Я инстинктивно попытался свернуться в клубок... но движение отозвалось в ребрах такой острой вспышкой агонии, что меня буквально вышвырнуло из сна. В голове не было ничего, ни единой мелодии или ноты — только оглушительный, звенящий диссонанс животного страха. Я резко распахнул глаза. Воздух со свистом втянулся в легкие. Несколько бесконечных секунд я просто лежал неподвижно, вцепившись паническим взглядом в незнакомый потолок. Сердце колотилось где-то в горле. Яркий свет резал отвыкшие глаза. «Где я? Что происходит?» — мысль билась в черепе, пока я не повернул голову. — Эмма?.. — хрипло позвал я. Она вздрогнула, словно выныривая из тяжелых мыслей, и тут же подалась ко мне. Она сидела совсем рядом. — Я здесь, — тихо откликнулась она. В её голосе прозвучало такое явное, почти болезненное облегчение от того, что я наконец очнулся, что у меня перехватило дыхание. Увидев её, я замер. Напряжение, сковавшее плечи каменным панцирем, медленно отступило, но на его место тут же хлынул стыд. Токсичный, разъедающий стыд, который при свете дня оказался в тысячу раз острее, чем ночью. Я вспомнил всё. Дождь. Сломанную дверь внизу. Её перепуганное лицо. И то, каким ничтожным куском мяса я приполз на её порог. Я медленно, почти судорожно подтянул край пледа до самого подбородка. Мне хотелось спрятаться. От этого яркого солнца, от её внимательного взгляда. От самого себя. — Половина двенадцатого, — Эмма чуть качнула головой, не сводя с меня тревожных глаз. — Ты проспал столько, сколько было нужно. Всё хорошо. Но всё было не хорошо. Мой взгляд метнулся в сторону. На полу, безжалостно освещенная солнцем, валялась груда моей одежды. Дорогая ткань, теперь насквозь пропитанная грязью, кровью и уличной водой. Прямое, неопровержимое доказательство того, что я сотворил с её зоной комфорта. — Боже... — я накрыл лицо ладонью, стараясь не задеть пульсирующий синяк на скуле. — Скажи мне, что я не притащил сюда всю эту грязь с улицы. Скажи, что мне это просто приснилось. — Адам, перестань, — Эмма слегка сжала пальцами край одеяла, укрывающего меня. Её голос прозвучал мягко, но с легкой, выдающей нервы дрожью. Она явно не знала, как правильно меня успокоить. — Это просто пол. Пожалуйста, не думай об этом. «Просто пол…» Мой взгляд скользнул по её лицу. Только сейчас, когда первая паника отступила, я заметил темные тени под её глазами и пугающую бледность кожи. Следы бессонной ночи, которую я ей устроил. Стыд, только-только загнанный внутрь, снова поднял голову, обжигая горло. — Я выгляжу как дерьмо, да? — тихо спросил я. Это была не попытка напроситься на комплимент или выпросить утешение, а простая констатация факта. Я осторожно коснулся кончиками пальцев пульсирующей скулы, ощущая под кожей плотную горячую припухлость. Эмма прикусила губу и опустила глаза. Ей было тяжело на меня смотреть, но она не собиралась врать, что всё в порядке, и уж точно не хотела подтверждать мои слова. — Эмма... мне нужно в душ. Я чувствую себя... грязным. Я опустил взгляд на свои руки. Под ногтями забилась уличная грязь, кожу покрывала засохшая кровь и мелкие ссадины. От меня всё еще фоном тянуло этим тошнотворным, кисловатым запахом вчерашнего алкоголя. Мне казалось, что эта грязь въелась глубоко под кожу, в самые поры, и отравляет меня изнутри. Моя потребность смыть с себя вчерашний день была почти маниакальной, она была сильнее любой физической боли. — Я смогу дойти, если буду держаться за стену, — я запнулся, снова посмотрев на жалкую кучу испорченной ткани на линолеуме. В моем мире проблем с гардеробом не существовало в принципе. А сейчас моя броня, вещи, в которых никогда не бывало изъянов, превратились в окровавленные половые тряпки. — Но мне нечего надеть потом. Мои вещи... их остается только сжечь. Я поднял на неё растерянный, умоляющий взгляд. Сидеть в одних боксерах под пледом было невыносимо, но выйти из душа голым или надевать на чистое тело то, что валялось на полу — еще хуже. — У тебя не найдется... чего-нибудь? — неловко попросил я, нервно теребя пальцами край одеяла. — Твоя старая футболка, какие-нибудь тренировочные штаны, если они налезут... Даже халат подойдет. Просто что-то сухое и чистое. Я не хочу ходить перед тобой... так. И я не могу оставаться в этом виде. Мне нужно привести себя в порядок. Я видел, как дрогнули её ресницы. Мои слова, эта жалкая, отчаянная просьба прикрыться, ударили по ней не слабее, чем вид моих синяков. Эмма тяжело сглотнула, словно проталкивая жесткий ком в горле, и на секунду опустила взгляд. Она отчаянно пыталась спрятать свои эмоции, понимая, что её слезы или сочувствие сейчас лишь добьют меня. — Да, конечно... Сейчас что-нибудь найду, — тихо, но стараясь звучать как можно увереннее, отозвалась она. Не став произносить пустых утешений, Эмма поднялась с края постели и, двигаясь максимально спокойно, подошла к своему небольшому шкафу. Я сидел, вцепившись ледяными пальцами в край пледа, и вслушивался в тихий стук деревянных вешалок. Эмма перебирала вещи довольно долго. Я смотрел на её напряженную спину в тусклом утреннем свете и видел, как она замирает, явно осознавая масштаб бытовой катастрофы. Мой рост, широкие плечи — и её хрупкое телосложение. У неё в квартире просто не существовало ничего мужского. Ничего, во что я мог бы влезть. Наконец, дверца шкафа тихо скрипнула. Эмма обернулась и медленно подошла к дивану. В её руках не было стопки спасительной одежды. Она остановилась передо мной, нервно комкая в пальцах кусок белой ткани. В её глазах мелькнула острая, почти виноватая растерянность. — У меня... у меня нет штанов, Адам, — тихо произнесла она, и её голос едва заметно дрогнул, выдавая то огромное напряжение, которое она так старалась скрыть. — Ни одни мои спортивные брюки на тебя не налезут, даже до колен. Прости. Она виновато поджала губы, явно чувствуя себя беспомощной в этой дурацкой, но такой пугающе реалистичной ситуации. Ситуации, где глянцевому Эдриану места не было, а был только побитый, грязный парень, которому нечем прикрыть ноги. — Но есть вот это, — она неловко протянула мне вещь. — Она безразмерная. И чистая. Я опустил глаза на то, что она держала в руках, и моргнул. Сквозь мутную пелену боли и разъедающего стыда вдруг пробилось что-то очень светлое. Что-то похожее на тепло. Это была она. Белая футболка с дурацким принтом котов. Та самая «футболка стратегического назначения», в которой я спал на тех, казалось бы, бесконечно далеких и счастливых выходных. — Ты сохранила её... — прошептал я. Уголок моей разбитой губы дернулся в слабой, вымученной, но абсолютно искренней улыбке. Я протянул руку и взял футболку, сжав мягкий хлопок в кулаке, словно это был талисман, способный защитить меня от реальности. — Да, — кивнул я, и мой голос зазвучал немного тверже. — Она идеально подойдет. Спасибо. По крайней мере, коты отвлекут внимание от моего лица. А со штанами... что-нибудь придумаем. Шутка вышла жалкой, но это было лучше, чем давящая тишина. Я глубоко вздохнул, собираясь с силами. Это было самое трудное — заставить изломанное тело подчиниться приказу. Откинув край пледа, я медленно спустил ноги с дивана. Ступни коснулись прохладного линолеума. — Ладно... — выдохнул я сквозь стиснутые зубы. — Поехали. Я крепко уперся ладонями в край матраса и, стараясь перенести весь вес на руки, чтобы не тревожить отбитый бок, толкнул себя вверх. В первую, самую короткую долю секунды мне показалось, что всё нормально. Но как только я выпрямился в полный рост, комната резко, с тошнотворным креном ушла в сторону. Кровь с шумом отхлынула от головы. В ушах пронзительно зазвенело, а внутри, под кожей правого бока, что-то влажно и мерзко хрустнуло, сдвигаясь с места. Сомнений больше не оставалось: это был не просто сильный ушиб. Ребра точно сломаны. Боль вспыхнула так ослепительно ярко, словно мне под ребра вогнали раскаленный нож, и легкие просто намертво отказались принимать воздух. Я покачнулся, мгновенно теряя равновесие, и мои колени безвольно подогнулись. — Ох... — только и успел выдохнуть я. Я судорожно взмахнул рукой и мертвой хваткой вцепился в плечо Эммы, навалившись на неё всем своим весом, просто чтобы не рухнуть на пол. Мои пальцы, наверное, до синяков впились в её тонкую руку, но в тот момент я этого даже не осознал. Эмма не отшатнулась. Я был тяжелее её раза в полтора, если не больше, но она тут же подхватила меня, принимая на себя этот удар. Я спинным мозгом почувствовал, как напряглось её хрупкое тело. Она лишь едва слышно сцепила зубы, не издав ни звука, чтобы не показать, как ей тяжело и больно. — Тише-тише... — её голос зазвучал у самого моего уха, успокаивающе и мягко. Она осторожно, стараясь вообще не прикасаться к моей спине — видимо, понимая, что там сплошное кровавое месиво, — перехватила мою руку, чтобы мне было удобнее на неё опираться. — Я здесь, держись за меня. Вот так. Я стоял, тяжело и хрипло дыша, уткнувшись лбом куда-то в её плечо, и пережидал приступ дурноты. От меня несло потом, уличной сыростью, больничной горечью таблеток и мерзким осадком выдохшегося спиртного. А от неё — лавандой и теплом. — Прости, — прохрипел я ей куда-то в шею. — Кажется... я переоценил себя. Мне нужна ты. Доведи меня до ванной, Эмма. Пожалуйста. Я сам не дойду. — Конечно, — её голос на мгновение дрогнул от напряжения, но она тут же взяла себя в руки. — Сейчас мы просто идем. Там есть табуретка, я поставлю её в душ. Путь до ванной, который в нормальной жизни занимал от силы пять секунд, сейчас казался бесконечным марафоном. Я не отпускал её, используя девушку как живой костыль. Каждый шаг отдавался в теле глухой вибрацией, пробуждая боль в таких местах, о существовании которых я раньше даже не подозревал. Мне было чертовски неловко быть такой обузой, но выбора не оставалось. Когда мы наконец пересекли порог ванной комнаты, я тяжело привалился к дверному косяку, давая Эмме возможность зайти и подготовить место. — Спасибо... — выдохнул я, прикрыв глаза. Я слышал, как она ставит пластиковую табуретку прямо в поддон душевой кабины, как щелкает вентиль и шумит вода. Этот звук подействовал на меня странно успокаивающе. С трудом оторвавшись от косяка, я сделал последние два шага и, не без её помощи, тяжело опустился на табуретку. Сил сопротивляться или стесняться своего полуголого вида уже просто не осталось. — Эмма... — я поднял на неё затуманенный взгляд, сидя сгорбившись и обхватив себя руками за колени. — Я справлюсь с душем. Честно. Мне просто нужно посидеть под горячей водой... смыть всё это. Я попытался ободряюще улыбнуться, но вышла лишь жалкая, кривая ухмылка. Она неуверенно переступила с ноги на ногу, всё ещё сжимая в руках белую ткань. Видно было, что ей до одури страшно оставлять меня в таком состоянии, но она заставила себя кивнуть. — Хорошо, — тихо согласилась она, не сводя с меня тревожных глаз. — Но... не уходи далеко, ладно? Оставь дверь приоткрытой. Если я вдруг решу отключиться, я не хочу утонуть в твоей ванной. Это было бы совсем невежливо. Моя рука неуверенно потянулась к вентилю, но замерла на полпути. Шутка вышла отвратительной. Эмма едва заметно вздрогнула, словно от удара. — Я никуда не уйду, — её голос прозвучал неожиданно твердо, несмотря на звенящую усталость. — Я буду сидеть прямо за дверью. Только позови, если что-то пойдет не так. — И... спасибо за футболку. Положи её где-нибудь здесь, чтобы я мог дотянуться, не вставая. Я отвел взгляд, чувствуя, как к горлу снова неумолимо подступает ком. Мне жизненно необходимо было остаться одному хотя бы на пятнадцать минут. Не только чтобы помыться, но и чтобы заново собрать себя по кускам, пока никто не видит. Смыть кровь, уличную грязь и, возможно, пару скупых, позорных слез, которые я не мог позволить себе пролить в её присутствии. — Я позову, когда закончу, — тихо добавил я. — Иди. Тебе не обязательно смотреть на это месиво. Она шагнула к стиральной машине и бережно положила футболку на самый край, чтобы мне было удобно её взять. Задержавшись на секунду, Эмма обернулась. — Ты не месиво, Адам, — прошептала она с такой пронзительной, болезненной искренностью, что мне захотелось зажмуриться. Бросив на меня последний, полный тревоги взгляд, она тихонько прикрыла за собой дверь, оставив спасительную щель. Шум воды скрыл мой тяжелый, надломленный выдох. Горячие струи ударили по плечам, и в первые секунды это было похоже на пытку — ссадины вспыхнули такой ослепительной болью, что я сжался на табуретке в комок, едва не завыв. Но постепенно тепло начало делать свое дело. Мышцы, сведенные судорогой животного страха последние двое суток, начали медленно, неохотно расслабляться. Я сидел, уткнувшись лбом в мокрые колени. Шум воды был единственным звуком, способным заглушить тот белый шум, ту больную какофонию из чужих голосов и ударов, что всё ещё звучала у меня в черепе. Вода, стекающая с моего тела в водосток, меняла цвет. Сначала она была мутной, серой от побелки и грязи, затем стала розоватой от сукровицы, сочившейся из открытых ран. Я тер себя губкой с каким-то тупым остервенением, намеренно причиняя себе боль, словно хотел вместе со слоем кожи содрать с себя саму память о том, где я был. — Я здесь, — вдруг донеслось из-за приоткрытой двери. Её тихий голос сработал как спасательный круг. Он удержал меня на плаву, не дав с головой провалиться в черную воронку накатывающей паники. «Она здесь. За дверью. Это реальность. Это безопасно». Минут через пятнадцать я выключил воду. Навалившаяся тишина снова сделала звон в ушах невыносимо громким. Вытираться было настоящей агонией. Любое прикосновение махрового полотенца к ребрам вызывало вспышки цветных искр перед глазами. Поэтому я просто промакивал кожу, упрямо глядя в пол, стараясь не поднимать глаз на свое отражение в запотевшем зеркале. Я прекрасно знал, что именно там увижу, и видеть этого не хотел. Но самым сложным оказалось надеть футболку. Поднять руки вверх, чтобы продеть их в узкие рукава, было физически невозможно. Стиснув зубы так, что челюсть болезненно свело, я с тихим, скулящим стоном натянул ткань через голову. Она пахла кондиционером для белья. И Эммой. Белая ткань с дурацкими нарисованными котами была такой мягкой, такой уютно-домашней и настолько не подходящей к моему изувеченному, изломанному состоянию, что от этого контраста почему-то становилось легче дышать. Поскольку чистых брюк не предвиделось, я просто плотно обернул бедра большим банным полотенцем, закрепив его на поясе. Тяжело опершись о край раковины, я переждал очередную волну головокружения, сделал глубокий вдох, наполняя легкие влажным паром, и толкнул дверь. Я появился в проеме, окутанный клубами пара. Мои волосы, потемневшие от воды, были зачесаны назад. Лицо раскраснелось от кипятка, что сделало синяки еще более пугающими и контрастными — черно-фиолетовыми на воспаленном красном фоне. Но стоило мне сделать шаг, как я замер. Эмма стояла прямо за дверью, прислонившись затылком и спиной к стене. В своей помятой пижаме, с растрепанными волосами и тенями под глазами, она выглядела абсолютно измотанной. Я видел, как слегка подрагивают её колени от перенапряжения. Она рефлекторно потирала то самое плечо, в которое я вцепился мертвой хваткой двадцать минут назад. «Всё это время она стояла здесь. Никуда не уходила. Просто слушала воду, чтобы успеть, если я упаду». Я выглядел нелепо и трагично одновременно: высокий, избитый парень с полотенцем на бедрах и в милой футболке. — Я... — я запнулся, и мне пришлось привалиться плечом к дверному косяку, потому что ноги после горячего душа снова стали абсолютно ватными. — Я справился. Коты... вроде бы целы. Я попытался пошутить, но голос был хриплым, а улыбка вышла совсем уж жалкой. Увидев меня, Эмма заставила себя оторваться от стены. Она выпрямилась, и на её уставшем лице появилась мягкая, осторожная улыбка — та самая улыбка, ради которой стоило выжить в эти выходные. — Целы? Ну хорошо, ты молодец, — тихо ответила она. В её голосе не было ни капли насмешки или фальши. Только усталое тепло. Она шагнула ближе и снова уверенно протянула мне руку. — Давай я помогу дойти обратно. Когда я, пошатываясь, подошел к ней, она очень бережно, стараясь не задеть мои ушибы, перекинула мою тяжелую руку через свои плечи. — Пойдем пока на стул, хорошо? — так же мягко скомандовала она, принимая на себя мой вес. — Я заменю постель, чтобы ты мог лечь на чистое. Мысль о том, чтобы просто сесть, казалась сейчас пределом моих мечтаний. Я тяжело, на подгибающихся ногах доковылял до её письменного стола и позволил себе буквально рухнуть в старенькое офисное кресло. Из меня словно выпустили весь воздух. Я откинул голову на жесткую спинку, прикрыв глаза. Влажные волосы тут же оставили мокрое пятно на обивке. Я сидел, широко расставив ноги, прикрытые одним лишь банным полотенцем. Белая футболка свободно сидела на моих плечах — у меня было только жилистое, высушенное тренировками и стрессом тело, — но сейчас даже этот легкий хлопок казался мне тяжелым. Мои руки бессильно свисали с подлокотников. Приоткрыв один глаз, я стал наблюдать за Эммой, пока она заправляла постель. И тут мой взгляд зацепился за пол в комнате. Он был чистым. Мои грязные ботинки исчезли, следы уличной глины были тщательно стерты. Она уже позаботилась об этом, пока я спал. — Ты убрала всё... — тихо заметил я. Голос прозвучал хрипло, выдавая странную, удушливую смесь благодарности и тяжелой вины. — Прости, что превратил твою квартиру в поле боя. И что тебе приходится возиться с этим... и со мной. Эмма замерла на секунду, а затем мягко, почти беспечно ответила: — Всё хорошо. Грязи было не так уж много. «Не так уж много». Это была ложь во спасение. Я знал, сколько грязи и крови притащил на себе. Мой взгляд скользнул по её фигуре и остановился на плече. Я вспомнил, как наваливался на неё всем своим весом по пути в ванную. Она была такой хрупкой, а я — тяжелым, даже сейчас, когда чувствовал себя невесомым от слабости. — Я не сделал тебе больно? — с тревогой спросил я, инстинктивно подавшись вперед, но тут же со стоном откинулся обратно, потревожив ребра. — Плечо... ты не повредила его, пока тащила меня? — Нет, всё хорошо, я почти ничего не почувствовала, — она попыталась ободряюще улыбнуться, хотя я видел, как тяжело ей это дается. — Ты тяжелее меня, но всё в порядке. Обычно это я заботился о комфорте. Я решал проблемы, я был безупречной опорой. А сейчас я сидел в дурацкой футболке с котами, бесполезным куском плоти, и смотрел, как девушка, которую я хотел бы защищать, несет на себе последствия моей «работы». Мой желудок вдруг предательски, громко заурчал, ломая всю трагичность момента. Адреналин окончательно отступил, уступив место первобытному, изматывающему голоду. Я смущенно отвел взгляд. На бледных щеках наверняка проступили пятна румянца. — Кажется... организм решил, что он всё-таки жив, — я виновато улыбнулся, и эта улыбка, кажется, впервые за утро по-настоящему коснулась моих глаз. — У тебя есть что-нибудь... что можно съесть, не жуя? Йогурт, каша... что угодно. Челюсть болит адски. — Я сейчас посмотрю, — тихо ответила Эмма и направилась к кухонной зоне. Я следил за ней взглядом. Когда она присела на корточки перед маленьким холодильником, я увидел, как мелко, предательски дрожат её колени. Она тяжело оперлась рукой о дверцу, словно ей не хватало сил даже на то, чтобы просто выпрямиться. Последствия бессонной ночи и моего веса на её плечах настигли её. Она нашла пару бутылочек дешевого питьевого йогурта, вернулась к столу и поставила их передо мной, прямо рядом с ноутбуком и конспектами. — Вот, держи. Только осторожно, они холодные. Но вместо того чтобы хоть на секунду перевести дух, Эмма тут же отвернулась и направилась к дивану. Казалось, ей просто жизненно необходимо было занять чем-то дрожащие руки, ухватиться за привычную бытовую суету, чтобы не позволить себе окончательно сломаться. Я не стал сразу открывать бутылку. Я молча смотрел, как она комкает испачканное дождевой водой и моей кровью постельное белье. Заметил, как она едва уловимо вздрогнула, увидев темные пятна на наволочке, и поспешно сбросила всё это в корзину для стирки. Затем вытащила из шкафа чистый комплект. Она двигалась быстро, но в этой суете сквозило полнейшее истощение. Я видел, как тяжело ей дается каждое движение: она застилала матрас свежей простыней, явно стараясь беречь правое плечо, и её колени при этом предательски подрагивали. — «Почти не почувствовала», да?.. — тихо повторил я её недавние слова, наблюдая за этой отчаянной попыткой казаться сильной. В моей горькой усмешке не было упрека, только тяжелая, давящая вина. — Ты дрожишь, Эмма. Она на секунду замерла с краем пододеяльника в руках, но ничего не ответила, лишь упрямо поджала губы и продолжила заправлять постель, пряча от меня лицо. Я медленно потянулся здоровой рукой и взял одну из бутылочек. Холодный пластик приятно остудил горячую ладонь. Прежде чем открыть, я прижал ледяную бутылку к разбитой скуле и прикрыл глаза, тихо выдохнув от облегчения. Холод немного притупил пульсацию в виске. — Холодные — это даже лучше, — пробормотал я. — Спасибо. Я попытался открутить крышку, но влажные после душа пальцы соскальзывали. Слабость в руках делала эту простейшую бытовую задачу настоящим испытанием. Я раздраженно нахмурился, ненавидя собственную беспомощность, но с третьей попытки пластик всё же поддался с тихим щелчком. Я сделал первый глоток — максимально осторожно, боясь потревожить разбитую губу. Прохладный, сладкий йогурт показался мне самой вкусной едой, которую я пробовал за всю свою жизнь. Желудок отозвался благодарным спазмом. Сделав еще пару глотков, я опустил бутылку на стол, но не выпустил её из рук, словно боясь, что она исчезнет. Эмма как раз закончила взбивать подушки и нервным движением одернула край чистого одеяла. Было видно, что её силы на исходе. — Сядь, — попросил я, кивнув на застеленный чистым бельем диван. — Пожалуйста. Перестань обслуживать меня. Ты сейчас упадешь, а я... — я криво усмехнулся, глядя на свои трясущиеся руки. — ...я сейчас точно не смогу тебя поймать. Я посмотрел на неё снизу вверх. — Ты сама-то ела? Или только караулила мой труп всё утро? Эмма покачала головой, отводя взгляд: — Не хочу. — «Не хочу», — эхом повторил я с мягким, но настойчивым укором. — Конечно. На адреналине и страхе аппетит пропадает первым. Я знаю. Я поставил свою бутылочку на стол и, стараясь делать это плавно, чтобы не потревожить ребра, повернулся вместе с креслом к ней лицом. Полотенце на бедрах немного сбилось, но мне сейчас было плевать на стеснение. — Эмма, — мой голос стал серьезным. — Тебе нужно поесть. Хочешь ты или нет. Если ты свалишься, мы оба пропали. Я не в состоянии сейчас быть героем, так что... мне жизненно необходимо, чтобы ты была в порядке. Я кивнул на вторую бутылочку йогурта, сиротливо стоящую на столе. — Выпей хотя бы это. Со мной. Пожалуйста. Я откинулся на спинку кресла, глядя на неё с той тяжелой смесью нежности и глухой усталости, которая бывает только после пережитого кошмара, когда ты вдруг понимаешь, что выжил. — И... расскажи мне, — я на секунду прикрыл глаза, собираясь с мыслями, и снова посмотрел на неё, когда она забирала йогурт со стола. — Я... сильно тебя напугал ночью? Я мало что помню. Только дождь, твою обшарпанную дверь и... стойкое ощущение, что если я не дойду до тебя, то просто сдохну где-нибудь в подворотне. Мне жизненно необходимо было знать, насколько всё было плохо. В памяти всплывали лишь рваные, мутные обрывки: её расширенные от ужаса глаза, её теплые руки, стягивающие с меня ледяную одежду. Но полная картина ускользала, и эта пустота пугала меня едва ли не больше, чем собственная физическая боль. Эмма замерла. Я видел, как напряглись её плечи под тканью пижамы. Ей совершенно не хотелось возвращаться в эту ночь, не хотелось снова переживать этот страх, но она понимала, что я имею право знать. Она опустила взгляд на бутылочку с йогуртом в своих руках. Ей нужно было выиграть пару секунд, чтобы собраться с мыслями. Эмма неловко прижала пластиковую бутылку к животу и попыталась открутить крышку. Левой рукой. Движение вышло неестественным, скомканным, но крышка всё же поддалась. Мой взгляд автоматически зацепился за эту деталь. «Она правша. Почему левой?» — мелькнула мысль, но тут Эмма заговорила, и её тихий голос мгновенно вытеснил всё остальное. — Ты позвонил в дверь в начале третьего, — медленно начала она, глядя на столешницу. — Я открыла... а ты стоял там. Весь мокрый, дрожащий. В порванной рубашке. Твоё лицо... Она запнулась, судорожно сглотнув, и крепче сжала бутылочку. — Ты смотрел сквозь меня. Почти не дышал. Сказал, что не знал, куда еще пойти, а потом... твои ноги просто подкосились. Ты начал падать. Я успела подхватить тебя, и мы... мы кое-как дошли до дивана. Я слушал её молча, не перебивая. Моё лицо оставалось почти неподвижным, только челюсти сжимались всё сильнее, пока на скулах не заходили болезненные желваки. Я смотрел не на неё, а куда-то в сторону окна, но видел не залитую утренним светом улицу. Я видел ту отвратительную картину, которую сейчас рисовал её дрожащий голос: жалкого, изломанного человека, который среди ночи ввалился в её безопасный мир и рухнул на её чистый пол. Когда она закончила, в комнате повисла тяжелая, удушливая тишина. Только тихо, монотонно гудел старый холодильник. Я медленно перевел взгляд на Эмму. Внутри меня было столько вины, что она затапливала легкие. — Значит, я был еще хуже, чем думал, — глухо констатировал я. — Ввалился, напугал до смерти, залил всё водой и кровью, а потом вырубился, как гребаный наркоман в притоне. Я криво усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. Только чистая, концентрированная ненависть к самому себе. А затем мой взгляд снова опустился к её рукам. Пазл в голове стремительно сложился. Я вспомнил, как она открывала йогурт левой рукой. Как неуклюже перехватывала край чистой простыни, заправляя диван, явно стараясь лишний раз не поднимать правую руку. Вспомнил, как наваливался на неё в коридоре, как мертвой хваткой цеплялся за её хрупкое тело, когда мы шли в ванную. Вспомнил, как она едва заметно морщилась, когда я опирался на неё. И как она потирала плечо, стоя возле двери в ванную. Я прикрыл глаза на долю секунды, собираясь с духом. Мне было почти физически тошно от того, что я собирался сейчас сделать. Меньше всего на свете мне хотелось говорить с ней так — включать этот холодный, безапелляционный тон, которым я привык ломать чужое сопротивление или осаживать клиентов. Я ненавидел себя за то, что приходится применять его к ней. Мне было стыдно за эту резкость еще до того, как я открыл рот. Но другого выхода не оставалось. Эмма была слишком упряма в своем желании оградить меня от чувства вины, и любая моя мягкость позволила бы ей снова спрятаться за спасительной ложью. А мне нужно было сорвать этот пластырь. Я должен был увидеть реальный масштаб катастрофы, которую устроил собственными руками. Я медленно выдохнул, проглатывая обжигающий стыд, и заставил себя посмотреть ей прямо в глаза. — Не ври мне, Эмма, — мой голос прозвучал жестко, с настойчивой, почти приказной твердостью, от которой я сам внутренне содрогнулся. — Я же вижу, что ты его бережешь. Я повредил его, когда висел на тебе, да? Эмма замерла. Она слегка вздрогнула, явно застигнутая врасплох этой новой, незнакомой ей интонацией. До сих пор я всегда говорил с ней мягко, бережно, обволакивающе, и этот внезапный, лязгнувший металлом тон стал для неё пугающей неожиданностью. Но именно эта болезненная, резкая твердость сработала — она не оставила ей ни единого пространства для маневра или новой лжи во спасение. Она тихо, прерывисто вздохнула, понимая, что отпираться бессмысленно, и медленно поставила свой нетронутый йогурт на стол. Её пальцы чуть заметно дрогнули, когда она потянулась к воротнику своей помятой пижамы. Не поднимая на меня глаз, она осторожно потянула мягкую ткань вниз, обнажая правое плечо. Когда ткань скользнула в сторону, я стиснул зубы так, что в тишине комнаты явственно послышался скрип. На её бледной, нежной коже, на верхней части плеча, ближе к шее, расплывался отчетливый, уродливый синяк. Это были следы моих пальцев. Четыре темных пятна спереди и одно, более крупное, сзади. Отпечаток моей мертвой хватки. Я вцепился в неё, когда падал утром. Вцепился, как утопающий, и сжал со всей своей своей силы, пытаясь удержаться на ногах за её счет. Синяк был совсем свежим — багрово-красным, только-только начинающим наливаться болезненной синевой по краям. На фоне её невероятной хрупкости он выглядел особенно жестоко. Я смотрел на этот след, как на собственный смертный приговор. Моя рука, протянутая к ней, мелко, предательски задрожала. Я подался чуть вперед и осторожно, почти невесомо провел подушечкой большого пальца по здоровой коже рядом с синяком, до одури боясь коснуться самого поврежденного места. — Боже... — выдохнул я. В этом коротком слове было больше невыносимой боли, чем во всех моих собственных переломанных ребрах. — Я оставил на тебе это... Я поднял на неё глаза. Меня тошнило от ужаса и отвращения к самому себе. Я был готов в любой момент отдернуть руки, как от раскаленного железа. — Я сделал тебе больно, — прошептал я. — И ты молчала. В голове яркой вспышкой пронеслось то, что она рассказывала мне о своем прошлом. Я знал, какой панический, парализующий ужас вызывали у неё внезапные мужские прикосновения. Тот ублюдок приучил её замирать, когда ей делают больно. Но сегодня... сегодня она стиснула зубы и терпела мою хватку не от животного страха перед мужчиной. Она терпела это, потому что спасала меня. Она перешагнула через свою самую страшную травму, чтобы я не упал. — Ты тащила меня, мыла меня, кормила меня... с этим плечом, — закончил я. Я медленно, бережно отнял пальцы от её кожи, словно она была сделана из тончайшего хрусталя, который я уже успел разбить. — Прости меня. — Мой голос упал до сорванного шепота. — Я... я животное. Приполз, использовал тебя, еще и покалечил. Я отвернулся, тяжело оперевшись локтем о колено и закрыв лицо ладонью. — Тебе надо намазать это. Есть какая-нибудь мазь? Троксевазин, гепарин... что угодно от ушибов? Но Эмма так и осталась сидеть на краю дивана. Она не пошла к аптечке, не стала меня жалеть или говорить пустые слова о том, что всё в порядке. Я услышал только её тихий, ровный вдох, а затем голос — мягкий, но совершенно не терпящий возражений. — Адам, посмотри на меня. Я не шевелился. Я не хотел смотреть. Мне было физически невыносимо видеть то, что сейчас отражалось в её глазах. Мне было бы в тысячу раз проще, если бы она кричала, злилась, ударила меня. Если бы она просто выгнала меня. Но эта её тихая, жертвенная стойкость ломала меня гораздо сильнее любых ударов, пропущенных в эти проклятые выходные. Медленно, с огромной неохотой, я всё же отнял руку от лица и поднял на неё тяжелый взгляд. Наши глаза встретились. Она сидела на застеленном диване всего в паре шагов от моего кресла. Она не пыталась подойти вплотную или дотронуться, но эта дистанция сейчас ощущалась острее любого прикосновения. И я увидел всё то, что она так отчаянно пыталась скрыть за заботой и бытовыми хлопотами: тот животный, панический страх, который она пережила ночью, её беспросветную усталость и её собственную, затаенную боль. — Я смотрю, — глухо отозвался я. — И вижу, что я с тобой сделал за одну ночь. Я сидел сгорбившись, глядя на неё в этой дурацкой футболке с котами, которая теперь казалась мне самой злой насмешкой над попыткой вернуть себе нормальную жизнь. — Эмма, почему ты не вызвала скорую? — мой голос внезапно дрогнул, прорвавшись наружу глухим, неконтролируемым отчаянием. — Почему ты вообще впустила меня? Ты же видела... Я был абсолютно не в себе. Я мог быть опасен. Черт возьми, я покалечил тебя, даже не заметив этого! Я покачал головой, чувствуя, как внутри всё стягивает ледяным узлом. — Я не должен быть здесь. Не таким. Ты не заслужила... видеть всё это дерьмо. Я боялся не только того, что сделал ей больно физически. Меня до одури пугало то, что я своими окровавленными руками разрушил тот хрупкий, чистый мир, который мы только начали строить. Мир наших прогулок по набережной, простых разговоров и поцелуев. Я притащил в него грязь своей другой, исковерканной жизни, и теперь был уверен, что отмыть её уже не получится. Я увидел, как у Эммы перехватило дыхание. На секунду её лицо исказилось от целой бури эмоций, которые каким-то чудом умещались в её хрупком теле. В её потемневших глазах плескалась паника, страх, боль за меня и... злость. Да, она злилась — на тех, кто со мной это сделал, и на то, как безжалостно я сейчас уничтожал сам себя. Казалось, она изо всех сил подавляет в себе желание вцепиться в меня, встряхнуть и закричать, чтобы я замолчал. Но Эмма, всегда такая осторожная, заставила себя сделать медленный, прерывистый вдох. А затем такой же долгий выдох. Я видел, как она собирает себя по кусочкам, тщательно фильтруя каждую мысль, понимая, что одно неосторожное слово сейчас может добить меня окончательно. — Адам, — её голос зазвучал чуть громче, словно она пыталась докричаться до меня сквозь толщу моей собственной ненависти. — Послушай меня. Она смотрела мне прямо в глаза, не позволяя отвести взгляд. Каждое слово давалось ей тяжело, но она произносила их с абсолютной уверенностью. — Со мной всё нормально. Это просто синяки. Они сойдут через пару недель. Она говорила ровно и спокойно, но я видел, каких колоссальных усилий ей стоит этот контроль. Эмма медленно протянула руку, оставляя её лежать раскрытой ладонью вверх всего в паре сантиметров от моей руки. Она не стала касаться меня сама — она давала мне выбор. Право ответить, если я посмею. — Ты не какой-то «не такой», — с расстановкой, впечатывая в меня каждую букву, продолжила она. — Ты — это ты. Вместе со всем, что с тобой происходит. Я согласилась принять тебя любым. Настоящим. И тогда, в прошлые выходные, это был ты. Настоящий. И сейчас — это тоже ты. Настоящий. Её взгляд потеплел, смывая остатки моей паники мягкой, безоговорочной нежностью. — И я не жалею о том, что впустила тебя вчера. Ни единой секунды я не жалела об этом. Я неотрывно смотрел на её раскрытую ладонь. В голове набатом билась пульсирующая мысль, что я не имею права её касаться. Что мои руки теперь приносят только боль, грязь и разрушение. Но её слова... Они пробивались сквозь непробиваемый панцирь моего самобичевания, как живые ростки сквозь мертвый асфальт. «Ты — это ты. Настоящий». Я поднял взгляд с её ладони на её лицо. В ней не было ни капли лжи или притворства. Там была смертельная усталость, был пережитый страх, но там не было ни грамма того осуждения, которое я сам себе вынес. Я медленно, судорожно выдохнул. Где-то глубоко в груди начал разжиматься ледяной кулак, сдавивший моё сердце с самого момента пробуждения. Я потянулся вперед и накрыл её маленькую ладонь своей. Сначала очень осторожно, едва касаясь, до дрожи боясь снова причинить ей боль. Но она не отстранилась, и тогда мои пальцы медленно сплелись с её, сжимаясь крепче. Мне жизненно необходимо было это заземление. В этом простом прикосновении не было сложных партитур или надрывных симфоний. Только один тихий, ровный и абсолютно чистый аккорд. Аккорд, который говорил, что я всё ещё жив. — Ты сумасшедшая, Эмма, — прошептал я. В моем голосе не было упрека — только безграничное, ошеломленное удивление и какое-то болезненное благоговение. — Нормальные люди бегут от таких, как я, когда видят «настоящее». А ты... Я покачал головой, не в силах оторвать взгляд от наших сплетенных рук. — Спасибо, — слово прозвучало глухо, но это было самое искреннее «спасибо» в моей жизни. — За то, что не жалеешь. Потому что я... я бы на твоем месте точно пожалел.

***

Я помолчал пару секунд, собираясь с силами. Ледяной кулак в груди наконец-то разжался, позволив мне сделать первый за это утро по-настоящему глубокий вдох. Боль в ребрах никуда не делась, но сейчас она казалась лишь фоном. — Ладно, — мой голос прозвучал тише, но уже без того надрыва. Я чуть крепче сжал её руку, прежде чем неохотно выпустить её теплые пальцы. — Синяки... мы вылечим. И мои, и твои. Я позволил себе немного расслабиться в жестком кресле. Прохладный сладкий йогурт и, главное, абсолютное осознание того, что меня не выгоняют, понемногу возвращали меня к жизни. Разум, до этого затуманенный болью и стыдом, начал проясняться. И вместе с этой ясностью на меня обрушилась реальность. Внешний мир, который я так отчаянно пытался оставить за порогом этой квартиры, напомнил о себе холодной, отрезвляющей мыслью. Марк. Он вернулся из Цюриха еще в четверг. И если я, взяв спецзаказ с полным отказом от охраны и стоп-слов, исчезаю с радаров, залитый кровью, и не выхожу на связь до утра понедельника... Марк перевернет Нью-Йорк вверх дном. Не потому, что будет волноваться за Адама. А потому, что Эдриан — это актив компании, в который вложены миллионы, и лицо агентства, которое не должно светиться в криминальных сводках. У него хватит связей и ресурсов, чтобы найти меня где угодно. — Мне нужно позвонить, — вдруг сказал я, и моё лицо мгновенно посерьезнело. Взгляд скользнул по жалкой, мокрой груде моей одежды на полу. — Мой телефон... он, наверное, умер в кармане пальто. Или утонул. Я посмотрел на Эмму с новой, тяжелой просьбой. — Я могу воспользоваться твоим? Мне нужно сделать один короткий звонок. Чтобы один человек знал, что я жив и вышел из игры. Иначе меня начнут искать, и... — я сделал крошечную паузу, тщательно подбирая слова, чтобы не напугать её еще больше, но донести серьезность ситуации. — И поверь, ты точно не хочешь, чтобы этот человек начал искать меня здесь. В ответ на мою искреннюю благодарность Эмма только что улыбалась — не вымученно, а удивительно светло и открыто. Но стоило мне упомянуть о ком-то, кто может прийти сюда с поисками, как эта улыбка дрогнула и погасла. В её расширившихся глазах мелькнула тень новой, вполне обоснованной тревоги. Но, к моему огромному удивлению, она не стала задавать вопросов. Не стала допытываться, что это за человек и почему от него нужно прятаться. Умная, понимающая девочка. — Да, конечно, — она быстро кивнула, проглатывая свой страх. Эмма потянулась к тумбочке, взяла свой простенький смартфон, разблокировала экран и протянула его мне. Я видел, как она на секунду замялась, оглядывая свою крошечную квартиру-студию, в которой просто не существовало дверей, кроме как в ванную. Она понимала, что мне сейчас нужно личное пространство для этого разговора, но уходить в душ и прятаться там ей было явно некомфортно. Ей отчаянно нужно было чем-то занять руки, чтобы унять подступающий мандраж от того безумия, которое всё-таки просочилось в её тихий мир с моим приходом. — Я... отойду к кухонной зоне, поставлю чайник? — предложила она, интуитивно находя идеальный выход. Она давала мне иллюзию приватности, но оставалась в поле моего зрения, потому что тоже нуждалась в этом зрительном контакте. — Тебе сделать чай? Или просто воды? Она поднялась с края дивана, оставляя нагретый телефон в моей ладони. Я благодарно кивнул, перехватывая гаджет. Когда она отдавала его, наши пальцы снова соприкоснулись, и я осознанно задержал этот контакт на долю секунды дольше положенного, словно подзаряжаясь от её тепла перед тем, как снова шагнуть в грязь своей работы. — Чай, — тихо ответил я, глядя на неё снизу вверх. — Если можно... очень сладкий. Мне нужна глюкоза. И... — я криво усмехнулся. — Спасибо, что всё понимаешь. Я дождался, пока Эмма отойдет к плите и повернет вентиль крана. Шум льющейся воды и щелчок закипающего электрического чайника создали тот самый необходимый звуковой барьер. Только убедившись, что она занята делом и стоит ко мне спиной, я опустил глаза на чужой экран и, по памяти набрав номер, который предпочел бы забыть навсегда, нажал кнопку вызова. Гудки тянулись невыносимо долго. Наконец, на том конце щелкнуло. — Слушаю, — раздался сухой, настороженный голос Марка. Он никогда не любил звонки с незнакомых номеров. Услышав этот тон, я почувствовал, как внутри сработал старый, выверенный до автоматизма рефлекс. Моё лицо мгновенно изменилось. Если секунду назад в кресле сидел избитый, уставший парень в дурацкой футболке с котами, то теперь, даже с разбитой губой и налитым чернотой синяком, мой взгляд заледенел. Спина — насколько позволяла простреливающая боль в ребрах — выпрямилась. — Привет, Марк, — произнес я низким, хриплым голосом, в котором не осталось ни капли той мягкости, с которой я говорил с Эммой. — Твой актив жив. На том конце повисла секундная пауза. Марк переваривал информацию, сопоставляя голос с номером. — Где тебя носит, Адам? — ледяная ярость человека, чьи инвестиции вышли из-под контроля, наконец прорвалась сквозь фасад. — Ты сорвал все протоколы безопасности. Заказчик в бешенстве от формата твоего ухода. У нас дыра в расписании на понедельник, а ты не на связи. Ты дорого мне обходишься, мальчик мой. Он замолчал, и на заднем фоне послышался быстрый стук по клавиатуре. — Товарный вид сильно попорчен? Впрочем, плевать. Диктуй адрес. Я пришлю машину и нашего врача. — Врача оставь себе, — я криво усмехнулся, хотя разбитую губу тут же дернуло болью. Я говорил с ним на его же языке. — Я беру отпуск за свой счет, Марк. На сегодня и на завтра. Минимум. — Не забывайся, Адам, — в голосе Марка лязгнул металл. Он не терпел неповиновения. — Ты ведешь себя непрофессионально. Я найду тебя по биллингу этого номера быстрее, чем ты успеешь бросить трубку, и тогда мы пересмотрим твой контракт в очень неприятную для тебя сторону. — Попробуй, — отрезал я, вкладывая в слова всю свою холодную, затаенную злость. — Только учти: номер гражданский. Если твой безопасник его пробьет, если я увижу хоть одну ищейку из «наших» рядом, или если ты хоть попытаешься сунуться в моё личное пространство — Эдриан уйдет на досрочную пенсию. Прямо сегодня. Со всеми вытекающими для твоего бюджета последствиями. И ты знаешь, что я это сделаю. На том конце повисла тяжелая пауза. Марк был циничной сволочью, но он был умной сволочью. Он умел считать деньги и взвешивать риски. И он прекрасно знал, когда я блефую, а когда готов сжечь мосты. Скандал с исчезновением топ-исполнителя после спецзаказа был ему сейчас совершенно не нужен. — У тебя есть время до среды, — наконец холодно бросил он, принимая мои условия. — Потом ты вернешься в строй. И мы обсудим твои штрафы за простой. Я тяжело выдохнул, прикрыв глаза свободной рукой. — Я сам позвоню, когда буду готов снова вам улыбаться. Всё. Я сбросил вызов. Пальцы на автомате, повинуясь въевшейся паранойе, зашли в меню вызовов и стерли исходящий звонок. Никто. Никто в Агентстве не должен знать, с чьего телефона я звонил. Только когда экран погас, маска жестокого переговорщика спала. Адреналин, выброшенный в кровь во время разговора, мгновенно испарился, оставив после себя лишь звенящую пустоту. Я снова обмяк в жестком кресле, превращаясь обратно в раненого, обессиленного человека. Эмма стояла у столешницы спиной ко мне. Она только что залила кипяток в кружки, но её плечи были напряжены так, словно она готовилась к удару. Ей было страшно. Она впервые видела и, главное, слышала меня таким. Этот холодный, безжалостный тон, хлесткие фразы, угрозы — всё это совершенно не вязалось с тем Адамом, который рассказывал ей смешные байки про Вену и Токио, или с тем, кто только что со слезами на глазах просил прощения за оставленный синяк. В её мирную, пахнущую лавандой квартиру внезапно вторгся кусок чужой, криминально-жесткой реальности. Она судорожно сглотнула, глядя на пар, поднимающийся от чая. Внутри неё боролись два чувства: инстинктивное желание отгородиться от этой грязи и понимание того, почему я так говорил. Я защищал нас. Защищал её. Эмма заставила себя выдохнуть. Её правое плечо предательски заныло от напряжения, напоминая о ночной хватке. Поэтому она намеренно взяла ложку левой рукой и, стараясь не дрожать, насыпала в одну из кружек три ложки сахара. Звон металла о керамику показался оглушительным. — Всё в порядке, — сказал я чуть громче, чтобы мой голос пробился сквозь шум кухни. Я смотрел на её спину, замечая, как неестественно она двигает левой рукой. Мои собственные пальцы всё ещё мелко подрагивали после разговора. — Они не приедут. Я видел, как она на секунду замерла, собираясь с силами. — Эмма... — позвал я мягко, чувствуя очередной укол вины. — Ты напугана этим разговором, да? Звучало, наверное, как в плохом боевике. Она повернулась. На её бледном лице отражалась целая гамма эмоций, но она отчаянно пыталась взять себя в руки. Эмма взяла мою кружку и подошла к столу. — Ну... немного смахивало на мафию, — честно призналась она. Её голос чуть дрогнул, но она попыталась усмехнуться, переводя этот мрачный момент в шутку. Это была её защита — и её способ показать мне, что она не сбежит. Она осторожно поставила передо мной кружку, от которой поднимался густой сладкий пар. — Вот, прошу. Вторую кружку она взяла с собой на диван. Она несла её очень аккуратно, обхватив горячую керамику здоровой левой рукой, и села, поджав под себя ноги. Я взял чашку обеими руками, обхватив её так крепко, словно это был единственный источник тепла в промерзшем мире. Пар коснулся моего лица, влажным теплом скрывая выражение глаз. — Мафия... — я издал короткий, болезненный смешок, который тут же оборвался из-за острой рези в ребрах. — Иногда мне кажется, что с мафией было бы проще. Там хотя бы правила понятные. А здесь... Я сделал осторожный глоток. Горячая, приторная сладость обожгла язык и мягко разлилась по горлу, принося мгновенное физическое облегчение. — Здесь просто очень жесткий бизнес, — продолжил я глухо, глядя в темную жидкость. — А я для них — дорогой актив. Который внезапно исчез с радаров и, судя по всему, потерял товарный вид. Они паникуют не из-за меня. Марку плевать, что со мной. Они паникуют из-за своих денег и своей репутации. Я увидел, как Эмма нахмурилась. Её пальцы здоровой левой руки, обхватывавшие горячую кружку, сжались так крепко, что побелели костяшки. Слово «актив» резануло её, это было слишком явно написано на её уставшем лице. Ей было физически больно слышать, как я говорю о себе как о вещи, которую можно списать в утиль. — Ты не вещь, — тихо, но упрямо возразила она со своего места, и в её голосе скользнула та самая защитная, упрямая нотка, которую она всегда включала, когда дело касалось моей «работы». — Пусть они там паникуют о чем угодно, но ты живой человек. И им придется с этим смириться. Я открыл глаза и посмотрел на неё поверх кружки. Взгляд, только что метавший лед в телефонную трубку, снова стал мягким, уязвимым. «Адамовским». — Прости, что тебе пришлось это слышать, — произнес я, чувствуя, как неловкость снова скребется где-то под ребрами. — Тот голос, тот тон... это был не я. Вернее, не тот я, который сидит сейчас перед тобой. Это была защитная реакция. Я должен был показать зубы, чтобы они не вздумали прислать сюда свою «группу поддержки» для эвакуации актива. Она решительно покачала головой, отгоняя мои извинения так, словно они были абсолютной глупостью. — Тебе не за что извиняться, Адам. Я же не маленькая, чтобы падать в обморок от резкого тона, — она чуть криво, устало улыбнулась, изо всех сил стараясь меня успокоить. Её взгляд стал теплым и невероятно понимающим. — Я прекрасно всё понимаю. Если нужно было рычать, чтобы они не сунулись сюда... значит, надо было рычать. Главное, что это сработало. И что сейчас ты в безопасности. Я тихо выдохнул и сделал еще один большой глоток чая, впитывая её слова вместе со спасительным теплом. Сахар, быстро попадая в кровь, начал действовать. Мелкая, противная дрожь в руках, колотившая меня с самого пробуждения, наконец-то стала утихать. — Это спасает жизнь, — я благодарно кивнул на чашку. — Серьезно. Я чувствую, как мозг начинает перезагружаться. Плечи Эммы, до этого напряженно приподнятые к ушам, наконец-то немного опустились. Она сделала маленький глоток из своей чашки и посмотрела на меня с такой простой, уютной заботой, которая лечила сейчас гораздо лучше любых обезболивающих таблеток. — Пей, — негромко сказала она, чуть расслабляясь на диване. — Если нужно будет еще сахара... или просто кипятка долить, ты только скажи. Я посмотрел на неё. Она сидела на своем диване, в пижаме, обнимая кружку левой рукой, и смотрела на меня с тихим, понимающим спокойствием. В комнате повисла странная, но удивительно уютная тишина. За окном уже вовсю шумел утренний город, люди спешили на работу, заводили машины, решали свои повседневные проблемы, а здесь, в этой маленькой квартире-студии, время словно остановилось, давая нам обоим право просто выдохнуть.

***

Тишина продлилась недолго. Я опустил взгляд в свою кружку, бездумно наблюдая, как на дне медленно кружатся чаинки. Мой мозг, немного согретый сахаром, начал возвращаться к реальности, а вместе с ней пришло отрезвляющее осознание времени. Утро понедельника. У нормальных людей оно расписано по минутам. — И что теперь? — тихо спросил я, не поднимая глаз. — У тебя есть планы на сегодня? Я имею в виду... тебе нужно на учебу? Или по делам? Слова давались с трудом. Я судорожно сглотнул, чувствуя, как внутри снова всё сжимается в ледяной, липкий узел. — Я не хочу тебя задерживать. Я просто... посижу здесь тихонько, пока не смогу встать и вызвать такси. Обещаю ничего больше не пачкать. Я врал. Мне было до одури, до животного ужаса страшно оставаться одному в пустой квартире, наедине с фантомными болями и воспоминаниями прошедшей ночи. Но еще сильнее я не хотел становиться её тюремщиком, обузой, ломающей её привычный график. Эмма слушала меня, замерев с кружкой в левой руке. Она видела, как напряглись мои плечи, и, несмотря на свой юный возраст, прекрасно поняла, что именно скрывается за этой показной готовностью «посидеть тихонько и вызвать такси». В её девятнадцать лет пропуск занятий казался чем-то весомым, но сейчас, глядя на моё избитое лицо и дрожащие руки, любая макроэкономика потеряла всякий смысл. Она сделала маленький глоток, осторожно поставила горячую чашку на столик рядом с диваном и мягко, чуть устало улыбнулась. — Тебе не придется вызывать такси, Адам, — её голос звучал спокойно и удивительно твердо для девчонки, которая не спала всю ночь. — И я никуда не тороплюсь. Она чуть поерзала, инстинктивно оберегая ушибленное плечо, и посмотрела мне прямо в глаза. — Ночью, когда ты уснул... я поняла, что вряд ли смогу сегодня сосредоточиться на лекциях. Поэтому я написала в чат группы. Сказала, что подхватила какой-то жесткий вирус, чувствую себя ужасно и на парах меня не будет. Так что... у меня официально постельный режим. Я остаюсь здесь. В её взгляде читалась легкая, чисто студенческая неловкость из-за этой лжи преподавателям, но за ней стояла абсолютная, железобетонная решимость не оставлять меня одного. Услышав это, я медленно покачал головой. В груди разлилось такое горячее, щемящее чувство благодарности, что на секунду перехватило дыхание. В уголках моих глаз собрались тонкие морщинки — верный признак того, что я тронут до глубины души, хоть и отчаянно пытаюсь скрыть это за привычной иронией. — Значит, я официально стал плохим влиянием, — тихо произнес я, глядя в свою пустую чашку. — Заставляю прилежную студентку прогуливать пары и врать про вирусы. Моя репутация падает всё ниже. Я поднял на неё взгляд, и маска иронии окончательно растворилась. Лицо смягчилось. — Хотя... технически, ты не соврала, — заметил я, скользнув взглядом по её лицу. — Ты действительно выглядишь... не очень. Бледная, глубокие круги под глазами. Настоящая больная. Я с легким стуком поставил пустую кружку на стол. Офисное кресло, в котором я сидел, возможно, было идеальным для того, чтобы писать конспекты, но для моих отбитых ребер оно быстро превратилось в средневековое орудие пытки. Жесткая спинка безжалостно давила на гематомы. Я рефлекторно поморщился, попытавшись сменить позу, но тут же понял, что сидеть так больше не могу. Каждое движение отдавалось тупой, нарастающей пульсацией в правом боку. — Эмма, — я тяжело, со свистом выдохнул, глядя на неё с виноватой усмешкой. — Я больше не могу сидеть. Спина отваливается. Я с трудом оперся здоровой рукой о подлокотник, стиснул зубы и, преодолевая резкую вспышку боли, заставил себя подняться на ноги. Комната снова слегка качнулась, но я устоял. Банное полотенце на бедрах держалось крепко, но я всё равно перестраховался, придерживая край ткани свободной рукой — только нелепого стриптиза мне сейчас не хватало для полного счастья. Медленно, тяжело переставляя ватные ноги, я преодолел разделяющие нас метры. Добравшись до дивана, я не стал спрашивать разрешения. Я просто позволил своему изломанному телу тяжело опуститься на мягкий матрас рядом с ней. Ложиться полностью я не рискнул — боялся, что потом просто не смогу встать, — поэтому сел, с наслаждением привалившись спиной к мягкой спинке дивана и вытянув гудящие ноги вперед. Я тяжело выдохнул, глядя на её бледное, измученное лицо, и медленно, стараясь не тревожить отбитый бок, похлопал ладонью по свободному месту рядом с собой на диване. — Иди сюда, — тихо позвал я. Это не было требованием, скорее просьбой, в которой звучала бесконечная усталость. — Ложись. Ты не спала всю ночь. Я же вижу. Она всё ещё сидела, напряженно сжимая пустую кружку из-под чая, словно боясь выпустить ситуацию из-под контроля. Я посмотрел на неё предельно серьезно, вкладывая в слова всю убедительность, на которую был способен в таком состоянии. — Я не собираюсь никуда исчезать, пока сплю. И приставать к тебе у меня сейчас физически нет сил, так что твоя честь в абсолютной безопасности, — я попытался слабо усмехнуться, хотя разбитую губу тут же стянуло болью. — Но нам обоим нужно поспать. Нормально поспать, Эмма. А не в полудреме на жестком стуле. Я сцепил зубы и, опираясь на локоть, осторожно сдвинулся чуть ближе к краю, оставляя ей уютное, безопасное место у стены. — Пожалуйста. Я просто не смогу уснуть, если буду знать, что ты сидишь там и караулишь меня, как часовой на посту. Эмма смотрела на пустое место рядом со мной, и я видел, как в ней ломается последний барьер. Весь этот бесконечный марафон — ночной звонок в дверь, мой окровавленный вид, ледяная ванна, страх, что я умру у неё на руках, а потом еще и этот жуткий разговор с Марком — она выдержала всё это на чистом упрямстве и адреналине. Она была сильной, потому что я был слабым. Но сейчас, когда я сам попросил её лечь, когда стало ясно, что критическая точка пройдена и я в безопасности... адреналин рухнул. Она молча отставила кружку на стол. На негнущихся ногах подошла к дивану и, не говоря ни слова, забралась на свою половину, лицом ко мне, но забившись к самому краю. Она легла очень аккуратно, до одури боясь задеть меня или случайно причинить боль, и натянула на себя край одеяла. И в ту же секунду её накрыло. Как только её голова коснулась подушки, а тело поняло, что больше не нужно никуда бежать и никого спасать, напряжение вырвалось наружу. Эмма крепко зажмурилась, отчаянно пытаясь удержать этот срыв внутри. Её нижняя губа мелко, жалко задрожала. Она не хотела плакать при мне, не хотела грузить меня своими слезами, но физика взяла свое — из-под плотно сжатых ресниц предательски покатились горячие капли, обжигая бледную кожу. Я полулежал, устроившись на подушках так, чтобы правый бок меньше всего соприкасался с поверхностью. Боль была тупой, пульсирующей, но терпимой — таблетки и сладкий чай начали действовать, создавая между мной и реальностью спасительную ватную прослойку. Я повернул голову к ней. Увидел, как дрожат её губы, как она до побеления костяшек сжимает край одеяла, беззвучно давясь слезами. И это зрелище, эта её беззащитная, детская попытка спрятать свою истерику, разрывало мое сердце куда сильнее, чем удары вчерашним вечером. Я медленно, с усилием поднял левую руку — она пострадала меньше всего — и коснулся её щеки костяшками пальцев. Кожа была горячей и влажной от слез. — Эй... — прошептал я, и мой голос был похож на шуршание сухих листьев. — Перестань. Перестань быть сильной, Эмма. Тебе больше не нужно меня спасать. Я здесь. Я провел большим пальцем по её скуле, бережно стирая соленую дорожку. — Мы оба — ходячие катастрофы сегодня, — слабо усмехнулся я, глядя в её заплаканные глаза с бесконечной, щемящей нежностью. — Ты с синяком, я похож на отбивную. Идеальная пара. Моя рука соскользнула с её влажного лица и нашла её ладонь, судорожно комкающую одеяло. Я мягко разжал её пальцы и переплел их со своими. Крепко, насколько хватало сил в измотанных мышцах. — Закрывай глаза, Эмма, — попросил я тихо, почти убаюкивающе. — Просто дыши. Я буду слушать твое дыхание. Это лучше любого снотворного. Я сам прикрыл глаза, но не отключился сразу. Лежал, вслушиваясь в тишину комнаты, и чувствовал, как в моей ладони пульсирует тепло её руки. Постепенно её всхлипы стихли, и дыхание начало выравниваться, становясь глубоким и спокойным. Боль никуда не делась, страх перед будущим и перед тем, что ждет Эдриана, всё еще маячил где-то на границе сознания стервятником. Но сейчас, в эту конкретную секунду, в полумраке её комнаты, под одним одеялом с ней, я чувствовал себя в абсолютной, недосягаемой безопасности. — Спокойной ночи... или утра, — пробормотал я уже на самой границе сна. — Спасибо, что ты есть. Через несколько минут свинцовая усталость взяла свое, и я провалился в темноту. На этот раз — в спокойную, без кровавых кошмаров, укачанный её присутствием рядом. А вот Эмма не уснула вместе со мной. Она лежала в тишине, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить меня, и слушала мое ровное дыхание. Её мозг, несмотря на дикое истощение, отказывался выключаться. На подкорке воспаленного сознания, как заезженная пластинка, крутилась лишь одна пульсирующая мысль: «Как это всё произошло? Кто это сделал?» Она смотрела на мое избитое лицо, на тени, залегшие под глазами, и понимала, что прямо сейчас не сможет узнать ответ. Эта неизвестность пугала её до дрожи. Ей пришлось просто закрыть глаза, стиснуть мою руку чуть крепче и заставить себя дышать. Стараться не думать. Не плакать. Не чувствовать этот сковывающий страх за человека, который ворвался в её жизнь всего несколько дней назад, но уже успел занять в ней так много места. Она сдалась сну лишь спустя долгий, мучительный час, когда успокаивающее тепло моей ладони окончательно убаюкало её тревогу.