Love is…

Если спросите Шейна Холландера, каково это — встречаться с кинозвездой Роуз Лэндри, он спрячет взгляд и улыбнётся в неловкой попытке найти полуправду. Спокойно, тепло, замечательно, правильно. Скованно и неумело. Как будто заново собираешь любимый пазл, но каждая деталь поменяла форму, и чтобы получить верную картину, твои руки должны… перестать помнить прошлое. Не прикасаться, как раньше, как к… Волосы Роуз невесомые на ощупь. Рассыпаются по её обнажённым плечам, горят комнатным солнцем, когда вы с ней наедине. Их легко целовать, пропускать между пальцев и гладить, но… Чёрт, он ведь только что неуклюже потрепал Роуз по голове? В момент пика? Забывшись, попытался потянуть за эти восхитительные кудри, которые принадлежали не ей, и настолько растворился в фантазии, что с губ само собой сорвалось неясное: — Роз… Он всегда оставлял себе это небольшое средство контроля. Розанов вёл, Розанов с первой же тайной встречи заботился о нём так, словно это что-то значило, Розанов подталкивал и направлял его, но Шейн — Шейн запутывался в его волосах, беспорядочно трогал их, пробирался всё глубже, до самых корней, не боясь выдернуть, когда рот Розанова, член Розанова, весь Розанов без остатка сводили его с ума. Эти кудри не должны были существовать вот так просто, у всех на виду. Не должны были снова и снова притягивать взгляд. Не должны были оказаться такими мягкими и вызвать самую странную на свете зависимость. Но Шейн давно, бесповоротно в ней погряз. Каково это — быть с Роуз Лэндри и мечтать о другом человеке? Конечно, она быстро догадалась, что к чему. Шейн не смог сдержать слёз, когда её проницательность окончательно разбила возведённые вокруг сердца иллюзии. Всё, чего он хотел, — вплести пальцы в волосы Розанова, целуясь с ним, или поставив его на колени, или раскрывшись для него, принимая его. Что, если теперь, после Роуз, было поздно?

***

Если спросите Шейна Холландера, каково это — ненароком превратить кудри своего парня в катастрофу перед самым приездом родителей, он довольно ухмыльнётся, даже на грани панической атаки. Илья позволял ему всё, и, конечно, он не собирался лишать себя удовольствия таскать того за волосы во время минета и играть с ними — после, когда тот лежал у него на груди. Он запоздало задумался, как сам Илья воспринимает эту маленькую одержимость. — Приятно? — М-м, — это, кажется, был весь ответ. — Я серьёзно. Тебе это нравится? — Господи, Холландер. Это отвратительно, и я не знаю, почему до сих пор тебя терплю. Ради хорошего секса? Щекам стало жарко. — Заткнись. — Говоришь это мне, — влажный поцелуй в шею, — а сам несёшь… — Роз… м-м… Илья. Тот увлечённо вылизывал всё, до чего мог дотянуться. Шейн не сразу разобрал шёпот — что-то между английским и русским, игрой и признанием: — Ты… меня держишь. Я твой. Это… чёрт, Шейн… — он снова сжал кудри с такой силой, что Илья поморщился, вздрогнул, спустился чуть ниже, втянул сосок в рот с недвусмысленным звуком. — Блядь… Палец Ильи кружил у входа, они оба завелись с полоборота, и Шейн цеплялся за его волосы, просто чтобы не потерять связь с реальностью. Времени катастрофически не оставалось: десять минут назад мама написала, что они с отцом будут через двадцать. — Илья, стой, уймись, ладно? После… потом. Н-нет, не надо меня там… О боже мой… Так они и оказались помятыми, раскрасневшимися живыми иллюстрациями контента для взрослых. Шейн в двадцать четвёртый раз поправил одежду, но на лице всё равно было написано, чем он только что занимался. Илья как приклеился к зеркалу в ванной. — Эй? Если я, э-э, оставил следы, просто возьми мою рубашку! Тот сверлил отражение взглядом и хмурился. — Дай мне расчёску. Живее, Шейн, поторопись, я не собираюсь объяснять Юне… Ладно, ты выглядишь хуже меня. — Ты серьёзно? — Как будто хочешь, чтобы тебя основательно трахнули, а не семейного чаепития. Скажи, что я неправ, Холландер. — Иди в задницу. — М-м. С удовольствием. Машина подъехала, затормозила и припарковалась снаружи: стеклянные стены ничего не скрывали, и сейчас это сыграло им на руку. Если Шейн паниковал, он предпочитал делать это, контролируя ситуацию. Не удержался и погладил Илью по всклокоченным волосам, а тот подался навстречу со слабой улыбкой. Это было одно из многих «я тебя люблю», не сказанных вслух. Шейн не переставал перебирать эти вьющиеся пряди, когда Илья впервые плакал у него на глазах, когда лежал у него на коленях и вспоминал о матери, когда открывал свои уязвимые стороны. Однажды брякнул, что подумывает побриться налысо, чтобы поразить болельщиков, и они не разговаривали полдня. Если спросите Шейна Холландера, каково быть зацикленным на заклятом сопернике всем своим существом, он, конечно же, вам не ответит — сменит тему быстрее, чем забросит шайбу в ворота. Но будут подсказки — хотя бы и вспыхнувший непроизвольный румянец.