Love is…

— Какой твой типаж, м? — игриво поинтересовалась Светлана после секса, пока Илья затягивался сигаретой. Легла к нему на колени, как кошка, требующая немедленной ласки. Заглянула в глаза. Рассмеялась, заливисто и заразительно. — Ну же, я точно знаю, что у тебя он есть. Должен быть! Я умная женщина и могу составить точный хоккейный прогноз на сезон или два, но не вижу системы в твоём выборе партнёров. Блондинки, рыжие, ноги от ушей, невысокие, тридцатилетние, младше тебя. Или знойные парни, как Саша, хотя для тебя это редкость. Но что нас всех объединяет? — У меня на вас встаёт, — отмахнулся Илья, закатив глаза. — Нет никакой закономерности, ты же знаешь, что мне нравится разный секс. Разные люди. В чём смысл ограничивать себя, а не брать от жизни всё? Он потушил сигарету и опять её поцеловал. Новый раунд? Какой уже, третий? Он лучший хоккеист в мире и очень вынослив. Пока Света будет стонать от удовольствия, выгнувшись, водя по его спине пальцами ног, подаваясь навстречу его языку, в её прекрасную кудрявую голову не придёт мысль, что ей лгут. Илья Розанов любит Светлану. И секс — в любом городе, с любым, кто притягивает его ищущий взгляд. Таких сотни; женщин больше, чем мужчин, и всё же он не лишает себя удовольствия сосать чей-нибудь член, брать до самого горла, точно зная, как хорошо его новому партнёру. Это аксиома его жизни, не так ли? Типаж? Его нет. То, на чём Илья нездорово зациклен, от чего теряет самообладание, то, что сводит его с ума, принадлежит только одному человеку, и лучше бы не вспоминать того в постели со Светой. Эти чёртовы веснушки. Илья ещё в Саскачеване, на юниорском чемпионате мира, пялился на них как идиот, пока Холландер — как идиот, они стоили друг друга — знакомился с ним. Проявлял дружелюбие. Дважды пожал руку. Илья давно забыл бы эту неловкую встречу на парковке, если бы веснушки, рассыпанные по идеальной коже идеального, мать его, Холландера намертво не отпечатались в памяти. В тот день Илья, конечно, не мог к ним притронуться. Стереть, чтобы наконец прийти в себя. Нет, он опять себе врал. Потому что не вынес бы, если бы те вдруг исчезли. Всегда фокусировал на них взгляд, когда встречался с Холландером лицом к лицу. Это был его маленький глупый секрет. — Представляешь её? — шёпот Светы, его проницательной Светы, заставил отшатнуться, прозвучав пугающе похоже на правду: — Джейн. Она всегда была для тебя особенной. Илья кончил с фальшивым именем Холландера, застывшим на губах. Как скоро она обо всём догадается? Даже если прижмёт его к стенке — всё равно никогда не узнает про эту странную романтичную хрень, которую он не в состоянии выбросить из головы. Подумайте только: веснушки. Что дальше? Пригласить Холландера на свидание? Признаться в любви?

***

— Илья? Солнце уже пробралось в спальню: как и в коттедже Шейна, панорамные окна впускали внутрь много света. Когда сезон кончится, этот дом и этот город останутся позади. Но пока переход в Оттаву ещё не стал реальностью, они с Шейном, прилетевшим в Бостон на выездную серию, были здесь. По-прежнему ловили моменты уединения, будто их многолетняя связь так и не переросла в настоящие отношения. Как ни парадоксально, первые в жизни Ильи Розанова. — Спи, ещё рано. Но Шейн уже щурился, морщился, прячась от слепящих лучей. Котёнок, подумал Илья, потому что толком не проснувшийся мозг не фильтровал мысли как следует. А ладонь сама собой потянулась к его щеке, к другой, к носу, Илья не мог сдержать этот порыв. Веснушки словно стали ещё ярче. Хотел бы он узнать, когда именно те появились. Пожалуй, стоит написать Юне насчёт детских фотографий… — Приятно, — пробормотал Шейн. — Ты гладил меня там, в больнице, когда Марло… Помнишь? Я был не совсем в себе, а ты… — До смерти напуган, — признался Илья, не прекращая лёгких прикосновений и не отводя взгляда, пытаясь сосчитать веснушки Шейна и не сбиться. Это было тяжелее, чем казалось, особенно когда тот льнул навстречу. — Раздавлен осознанием, что всё-таки не смогу с тобой расстаться. — Зачем вообще со мной расставаться? — не очень-то довольный откровением, Шейн всё же не открывал глаз. Хорошо. Илья не улыбался, погружённый в те воспоминания. — Я был глупым. Думал, что выживу без… — не закончил: приник к веснушкам губами, и это был ясный ответ. Целовал до тех пор, пока его не оттолкнули. И хотя Шейн привычно зарылся пальцами ему в волосы, провёл носом по щеке, Илья не тешил себя надеждой, что тот забудет о собственных правилах. Это было так же вероятно, как хорошо играющий в хоккей Хейден Пайк. Его мозг, в интимный момент с Шейном размышляющий о Пайке, определённо не был в порядке. — Иди умываться, — велел Шейн. Не то никаких поцелуев, отчётливо читалось между строк. Илья узнал этот кошмарно скучный принцип только в коттедже, когда они впервые проснулись вместе. Поднялся в постели, но снова провёл по веснушкам: теперь, когда больше не скрывал эту потребность, полную нежности, а не влечения, та росла и росла, превращаясь в зависимость. Шейн — хотя сам и прогнал его — вдруг поймал за руку и прижался к ней щекой. — Илья. — Знаешь… — прошептал он, и Шейн наконец распахнул глаза, ожидая признания в любви или чего-то в этом роде. Серьёзный, внимательный взгляд длился ещё мгновение. Затем: — Когда я тебя оплодотворю, наш ребёнок родится с веснушками. Мне всё равно, как ты это сделаешь, Холландер, будешь ли сидеть на солнце всю свою бе… Тот вспыхнул и повалил Илью на спину, прервав на полуслове. — Какой же ты придурок. Веснушки, залитые сильным румянцем, — самое очаровательное и волнующее зрелище на свете. Ещё одно — сам Шейн, раздразнённый, усевшийся сверху. И не отрицающий этой фантазии. — Ты меня любишь. — К несчастью. Илья расплылся в довольной улыбке: в конце концов Шейн сам нарушил правила утренних поцелуев. Это был исключительный случай.