Love is…

Чаще всего Шейн знал, что это случится, но никак не мог предотвратить. Видел громадную волну вдалеке собственными глазами, но ноги тонули в тяжёлом песке, сердце колотилось всё быстрее, движения становились рваными и бесполезными, воздух кончался. Когда он волновался — не владел собой в полной мере, а это вызывало новый прилив тревоги, и то, что могло бы легко схлынуть, перерастало в паническую атаку. За все эти годы Шейн, конечно, научился скрывать от посторонних глаз свой бесконтрольный страх. Его взгляд как бы стекленел, он замирал, переживал всё внутри — но для всех просто «отключался», выпадал из реальности, терялся в своих, несомненно, хоккейных мыслях, на которых был зациклен. Ничего более странного, чем это. Ничего подозрительного. Даже Хейден всегда хлопал его по плечу, встряхивая, вытаскивая назад, веселясь. — Бро, тебе стоит выебать Розанова, или он это сделает, — сострил Джей-Джей, и в раздевалке одобрительно загоготали. — Нет, Холлзи не даст ему, — это был Драпо. — Эй, парни, давайте покажем ублюдку, что именно он тут пидорас и его место — задницей кверху, пока мы выносим «Бостон». — Чел, рискни сказать такое на льду, и он вышибет тебе оставшиеся зубы, — как-то предвкушающе осклабился Комо. — Хотя если его посадят на скамейку запасных, а лучше вышвырнут из лиги… — Шейн? — Хейден склонился над ним. Шейн едва его слышал, перед глазами всё плыло, ноги не слушались, так что он предусмотрительно сел, стоило фамилии Розанова впервые прозвучать. Он смотрел в никуда и пересчитывал все будущие матчи в расписании, чтобы сконцентрироваться хоть на чём-то. — Эй, дружище, хватит уже разрабатывать тактику, как не дать Розанову ни шанса. Я вижу это в твоих глазах. Но серьёзно, ты и так это сделаешь — мы это сделаем. Он попытался кивнуть. И поднялся. В груди зияла нехорошая пустота, но мир снова обретал чёткость. До игры с «Бостоном» оставалось всего ничего. А значит, было совсем не время вспоминать первый Матч всех звёзд, номер Розанова по соседству с Хантером и то, что они… то, о чём они тогда говорили, обнажённые, раскрасневшиеся, запутавшиеся друг в друге, но сейчас Шейн едва ли мог бороться с собой, со своим мозгом, предательски повёрнутом на одном человеке. Самом неподходящем, и невыносимом, и…

***

— Окей, — вот так просто решил Розанов, нависнув над ним. Крестик, который тот никогда не снимал, слегка покачивался на тонкой золотой цепочке. Огни ночного Нэшвилла и зажжённая прикроватная лампа позволяли им хорошо видеть друг друга, хотя было поздно, настолько, что Шейн нарушал режим сна ради… Ради чего-то. — Тогда в следующий раз. Он застыл. Остановил Розанова, потянувшегося было за очередным поцелуем: — В следующий раз? То, на что он смотрел — всегда уверенное, невозмутимое лицо напротив, — стало мутным. Нет. Нет, только не сейчас. — Мы играем в Монреале через две недели, — тот словно сказал очевидную истину. — Да… Но… Где мы… — Шейн продолжал держать его за плечи, так было легче, но всё равно услышал в собственном голосе тень слёз. Он не заплачет, он не делал этого ни перед кем уже несколько лет, просто… Трудно отвернуться, отвлечь чужое внимание, когда кто-то лежит на тебе, когда вы так прижаты друг к другу. — Где что? — этот странный диалог всё длился. Шейн не мог по щелчку пальцев представить, как впускает Розанова к себе и меняет свою жизнь, как не мог перестать смотреть тому в глаза, как не мог разорвать заземляющий, тёплый, знакомый физический контакт. — Встретимся, — отвечал односложно. — Ты бездомный? — Нет. — Тогда встретимся в твоём доме, — тот даже не спрашивал, и Шейн поймал себя на мысли, что совсем не против… позволить Розанову вести. Во многих вещах. — Это квартира, — поправил не очень осмысленно. Да, он хотел бы построить свой дом, где-то рядом с родительским, может быть, через несколько лет, если карьера пойдёт в гору. — Холландер, у тебя паническая атака, — вдруг заметил этот невозможный человек, окинув взглядом оцепеневшее тело Шейна, и на мгновение лишил дара речи. Теперь Шейн почувствовал, как слёзы навернулись на глаза. Закрыл, снова открыл их, отвёл в сторону, вернул обратно. Словно Розанов был для него магнитом. Якорем, чем угодно. Как тот это понял? И что… дальше? Шейн скрывал свои приступы тревоги даже от родителей, хотя, кажется, те всё равно знали. Но… кто-то другой, чужой — Розанов — никогда не должен был вот так легко его читать. — Это просто план потрахаться, — и успокаивать. И не ждать вербального ответа. И долго целовать, когда Шейн беззвучно закивает, и снова — как однажды — разбирать его на части. То есть… собирать заново.

***

Роуз тоже не оказалась настолько проницательной, чтобы выявить панику Шейна в его замедленных, неуклюжих реакциях. Что было совершенно нормально: они ведь только узнавали друг друга. Не то чтобы Розанов в ту ночь хоть сколько-то знал тебя, подсказал мозг в самый неподходящий момент, и Шейн просто велел ему заткнуться. С Розановым всё было по-другому. Розанов какого-то хрена умел его чувствовать. Нет, не всегда, зачастую всё равно раздражал, провоцировал, насмехался, был придурком. Но вместе с тем были вещи, до которых мог добраться он один. Странности Шейна. Правила Шейна. Потребности Шейна. Страх всё испортить подползал к горлу липкими щупальцами, когда Роуз сняла платье и трусики, когда поманила Шейна за собой, когда первая поцеловала. Окажись на её месте Розанов — стал бы допытываться, что с Шейном, нахрен, не так, почему он паникует от вида члена, а не набрасывается на тот, как на любимое лакомство. Хотя это была невозможная ситуация: Шейн бы не вёл себя так, будь у Роуз член, а не… О боже, о чём он вообще думал? Вместо того чтобы ласкать свою девушку и делать ей приятно? И… встал ли у него только потому, что он думал об этом? Он проникал в неё пальцами и чувствовал себя предателем. Гнал от себя дикую, непозволительную мысль, что… хотел бы быть на её месте. Новая волна паники накрыла его уже во время откровенного разговора-расставания с Роуз. Она всё же была проницательной, запоздало подумалось Шейну, но проницательной, понимающей, а не настроенной на него с самого начала. Ей потребовалось меньше месяца, чтобы во всём разобраться и принять лучшее решение, сделать то, что Шейн наверняка не осмелился бы. Роуз многое замечала. И Хейден замечал, когда что-то было не так, и помогал, как мог. И, конечно же, мама. Она смотрела на него прищурившись и задавала уточняющие вопросы; не её вина, что чаще всего Шейн ей лгал. Просто… корень проблемы был в том, что только Розанов мог свести его панику на нет одним своим присутствием. Достаточно было вжаться в того и перестать существовать в этом объятии, или поцеловать, глубоко, или умолять трахнуть — без слов, но не отводя взгляда, и на секунду разрешить себе не сдерживать слёзы, когда член будет вбиваться с непристойными звучными шлепками до сладкой тянущей боли.

***

— Эй, — тихо позвал Шейн на седьмой день их двухнедельного блаженства в коттедже, когда Илья — уже взяв это в привычку — кончил в него и обмяк, но не вышел. Шейн терпеть не мог, когда из него… вытекало… на простыни, боже мой… Серьёзно, они снова вернутся к презервативам, уже скоро, когда он соберётся с духом, когда поставит благоразумие и чистоплотность выше этого их… извращения. Но, чёрт возьми, приятного до поджимающихся пальцев. — Илья? — М-м? — откликнулся тот в полудрёме. — Илья, — Шейн толкнул его. — Что? — теперь тот смотрел на него. Улыбался. И целовал грудь. Почему-то всегда уделял ей особое внимание. Шейну вспомнился тот неловкий секс с Роуз, который мог бы стать его привычной реальностью, если бы он продолжил притворяться. Он поморщился. — Ты какой-то загруженный, Холландер. Что происходит? Я не вытрахал из твоей головы всё, что не даёт тебе расслабиться? — Вот, — кивнул Шейн, когда разговор сам собой зашёл туда, куда его и хотелось направить. — Вот именно. Откуда ты с самого начала знал, что мне нужно именно это, Розанов? — Разве это не просто? — хмыкнул тот и наконец выскользнул. Вставил палец в ещё растянутый вход Шейна, собрал им собственной спермы и ткнул Шейну в рот. Боже. Шейн вылизал его досуха, почти ненавидя себя за то, что задвинул мысль, где тот только что побывал, на задворки сознания. Только потом Илья соизволил продолжить: — Твои предпочтения написаны на лице. И твоя тревога тоже. Не надо быть гением, чтобы связать одно с другим. — Нет, — он сполз пониже, обхватил Илью за плечи. Смотрел на него снизу вверх, неотрывно, будто повторяя ту ночь их первого сезона. Тот же взгляд, то же положение. — Нет, ты не… Ты понимал, что мне нужно, иногда быстрее, чем я. Ты был моей… сексуальной фантазией, воплощённой в жизнь. Я никогда не хотел, чтобы ты остановился, Илья, а если говорил так — и если сбегал, — то чувствовал себя слишком хорошо и не был к этому готов. И ты всегда видишь, когда я паникую, но нет, это не очевидно? Я целую жизнь это прячу! В какой-то момент тот прекратил шевелиться и просто смотрел, смотрел на Шейна, прикусив губу так, что та побелела. Шейн потянулся к его рту, без слов прося так не делать. Илья перестал. И вдруг уткнулся ему в шею, осыпая чувствительную кожу влажными поцелуями. Шейн почти слышал между ними «я тебя люблю», как несколько ночей назад. — Ты, м-гм, Ш-шейн… — шептал неразборчиво и глухо. Не плакал, Шейн тоже, но сильные, оголённые эмоции витали в воздухе искрами. — Ты тоже для меня идеален. — Я не понимаю тебя так, как ты меня, — посетовал он, всё более явно подставляя шею губам, языку, новым следам. — Иногда… раньше… казалось, что совсем не понимаю. Илья отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза: — Это называется «загадочная русская душа», Холландер. — Эта твоя дурацкая склонность объяснять рандомные вещи тем, что ты русский… — Шейн знал, о чём говорил: уже был знаком и с «русской выносливостью», и с «русскими, которые не плачут, ну, почти», и с тем, что те «никогда не мёрзнут и зимой ныряют в прорубь». Тогда Илья на рассвете уронил его в озеро, и когда Шейн перестал злиться и уплывать от него, они целовались в воде, тёрлись друг о друга, чтобы согреться. Точно как и теперь — целовались. И если бы до конца дней можно было заниматься только одним делом, Шейн выбрал бы не хоккей — это. Потому что пока язык Ильи хозяйничал у него во рту, пока пальцы Ильи оставляли следы по всему его телу, дразнили снова твердеющий член, снова собственнически мяли задницу и толкались внутрь, будто именно там им было самое место, — Шейн чувствовал себя смелым и готовым на всё. Это ощущение длилось недолго, всегда угасало, уступая место беспокойству о миллионе реальных и гипотетических вещей, и оттого такие мгновения казались ещё более ценными. Илья удивительно быстро унял его панику, когда отец их застал, когда Шейна накрыло уже за родительским столом, так что он… он был счастлив. И больше всего хотел стать для любимого человека таким же средством исцеления, научиться прогонять тяжёлые воспоминания и грустные мысли. И хотя никогда не был склонен забегать вперёд и торопиться с выводами — всё же откуда-то знал, что научится.