Amantes sunt amentes

      2 мая 1998       Римус не верил, что всё наконец-то закончилось. Эта мысль стояла в голове неровно, будто плохо наложенное заклинание — держалась, но могла рассыпаться в любой момент. Он ждал, что реальность треснет, что где-то вдалеке снова прогремит взрыв или в воздухе появится знакомое, липкое ощущение надвигающейся беды. Слишком долго страх был постоянной величиной, чтобы так просто исчезнуть.       Но Волдеморт сгинул.       Не отступил, не исчез в тени, не растворился, обещая вернуться. Сгинул — окончательно, бесповоротно, оставив после себя только пустоту и следы разрушений. И это слово — сгинул — всё ещё казалось Римусу чужим, почти опасным. Он ловил себя на том, что боится произнести его вслух, будто само название может призвать кошмар обратно.       Хогвартс дышал тяжело, как раненое существо. Камни были почерневшими, стены — изломанными, в окнах зияли пустые проёмы. Где-то под ногами хрустело стекло, а воздух был пропитан запахом гари, крови и влажной земли. И всё же сквозь это пробивалась жизнь. Слабая, упрямая, настоящая. Птицы. Ветер. Холодное утро, в котором было больше обещаний, чем угроз.       Римус стоял у полуразрушенного коридора и смотрел на двор, где ещё недавно шёл бой. Он чувствовал усталость в каждом суставе, в каждой мышце — такую глубокую, что она стала частью него. Эта усталость была старше войны. Она копилась годами: с первой ночи, когда он понял, что не такой, как все; с первого полнолуния; с первой потери.       Он сделал медленный вдох и вдруг понял, что воздух не режет лёгкие тревогой. Сердце билось ровно. Не в ожидании удара.       Это было непривычно.       — Ты смотришь так, будто ждёшь, что он сейчас встанет и продолжит, — сказал кто-то за его спиной.       Римус узнал голос сразу. Даже не по звуку. По отклику внутри. По тому, как что-то болезненно дрогнуло и тут же замерло, словно проверяя: можно ли теперь дышать свободно.       — Привычка, — ответил он. — Некоторые кошмары трудно отпустить. А я в этом кошмаре жил тридцать восемь лет.       Сириус подошёл ближе. Наверняка впервые в жизни он сделал это осторожно. Когда-то он не знал этого слова. Когда-то он всегда хотел быть центром внимания, брать все и при этом не отдавать ничего.       — Он мёртв, Луни, — сказал Сириус тихо. — Правда. Гарри разделался с ним. А мы проверили. После него осталось тело. Мертвое тело, Рем.       Римус усмехнулся, не глядя на него. Он так и видел, как Сириус проверяет есть ли пульс у самого страшного волшебника за последнее столетие.       — Ты всегда полагался на интуицию.       — И она редко меня подводила.       В этом было что-то горькое. Интуиция не спасла их от Азкабана. Не уберегла от предательства. Не защитила от лет, проведённых по разные стороны боли.       Они стояли рядом, но не касались друг друга. Между ними было расстояние, наполненное памятью: ночами в общей спальне, когда Сириус смеялся слишком громко; криками, которые они не смогли остановить; словами, брошенными в ярости и оставшимися навсегда.       Римус смотрел на свои руки. Они слегка дрожали — не от холода, а от осознания, что больше не нужно быть наготове каждую секунду. Что теоретически можно опустить плечи. Наконец-то расслабиться и остаток жизни посвятить себе.       — Я не знаю, что делать дальше, — признался он наконец. Голос прозвучал глухо. — Всю жизнь я знал, от чего бегу. А теперь… не знаю, к чему идти.       Сириус молчал дольше обычного. Римус почти видел, как тот подбирает слова — редкое для него занятие. Обычно Блэк предпочитал говорить, не раздумывая.       — Мы разберёмся, — сказал он в итоге. — Как-нибудь. Не сразу.       Римус повернулся к нему. Взгляд Сириуса был усталым, но ясным. Без прежней безрассудной искры, без желания бросаться в огонь только потому, что он горит. Перед ним стоял человек, переживший слишком много и всё же не сломавшийся окончательно.       — Ты говоришь это так, будто уверен, что мы… — Римус не закончил фразу.       Сириус понял без слов.       — Я говорю это так, потому что хочу быть здесь. С тобой. Если ты позволишь. Мы пережили слишком много и я всё-таки хотел бы сохранить понятие «мы».       Эти слова не были обещанием вечного счастья. Не были клятвой. Они были выбором — тихим, взрослым и выстраданным.       Римус закрыл глаза. Перед внутренним взором вспыхивали образы: Хогвартс их юности; смерть лучших друзей; Азкабан, в который он так и не смог пойти, но который преследовал его во снах; дом на Площади Гриммо, полный призраков прошлого; война, пожирающая всё.       Он открыл глаза и положил ладонь Сириусу на грудь. Почувствовал сердцебиение и слегла улыбнулся.       — Тогда оставайся, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты был рядом со мной.       Сириус кивнул.       Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы разрушенный Хогвартс перестал казаться призраком самого себя. Камни больше не тонули в тени. Наоборот, каждый изъян, каждая трещина были видны отчётливо, без прикрас. Римус подумал, что, возможно, так и должно быть. Ничто не чинят, пока не признают степень разрушений.       — Ну и кто, по-вашему, будет восстанавливать замок?       Голос прозвучал сухо, с привычной сталью, но без настоящей злости.       Римус и Сириус одновременно обернулись.       Минерва Макгонагалл стояла чуть поодаль, опираясь на трость. Её мантия была испачкана пеплом, лицо — усталым, но взгляд оставался тем самым: острым, оценивающим, не терпящим пустых оправданий. Она посмотрела сначала на руины, потом медленно перевела взгляд на них.       — Полагаю, — продолжила она, — некоторые из вас чувствуют себя слишком уставшими, чтобы отвечать за последствия. Но нам нужна любая помощь в восстановлении школы.       Сириус открыл было рот. привычка «сначала говорить, а потом думать» не умерла окончательно, но Римус заговорил первым.       — Мы поможем, профессор.       Макгонагалл приподняла бровь.        — Мы?       Римус кивнул. Он посмотрел на стены Хогвартса, на разбитые башни, на двор, где ещё недавно решалась судьба мира, и вдруг ясно понял: уйти сейчас было бы самым лёгким и самым неправильным выбором.       — Этот замок дал нам больше, чем мы имели право требовать, — сказал он спокойно. — И если он разрушен… значит, мы должны его восстановить.       Макгонагалл смотрела на него внимательно. Долго. Потом перевела взгляд на Сириуса.       — Вы согласны с мистером Люпином, Блэк?       Сириус усмехнулся криво, но без привычного вызова. Двадцать лет назад он готов был лично разобрать эту школу по кирпичику только из-за того, что не хотел ходить на уроки.       — Если уж чинить что-то, то начинать стоит с того места, где всё пошло не так.       Римус посмотрел на него и добавил тише, но твёрдо:       — С места, где всё началось. Двадцать семь лет назад.       Что-то в выражении лица Макгонагалл смягчилось. Совсем чуть-чуть.       — Хорошо, — сказала она. — Тогда не будем терять время. Хогвартс ещё постоит… если его есть кому защищать.       Она развернулась и пошла вперёд, оставляя мужчин вдвоем.       Римус сделал шаг, затем ещё один. Под ногами хрустели осколки камня. Каждый шаг отдавался эхом памяти.       Двадцать семь лет назад. Их история началась именно тогда.       — Двадцать семь лет назад... — неуверенно сказал Римус, взглянув на Блэка.       Сириус улыбнулся.       — Та осень, когда мы были друзьями и еще ни о чем не догадывались была явно теплее, чем эта весна, — заметил он. — И кажется настало время все вспомнить.