Amantes sunt amentes

10 мая 1971 года       Римус Люпин сидел на полу в небольшой гостиной и играл небольшим оловянным солдатиком. Это было его единственное занятие на сегодняшний вечер. Единственное и невероятно скучное. Время, казалось, сгустилось вокруг, тяжёлое и вязкое, как патока, а тиканье настенных часов лишь подчёркивало звенящую, безмолвную пустоту долгого ноябряского вечера.       Оловянный солдатик замер на ладони, превратившись из игрушки в инструмент для безмолвного наблюдения. Пальцы Римуса, привыкшие к его форме, застыли, все его внимание обратилось вовне. Его слух, острый и чуткий не по годам, ловил и раскладывал на составляющие музыку старого дома.       Ш-ш-шурх. Там, на кухне, мама. Её лёгкие, быстрые шаги по каменной плитке, мягкий стук крышки кастрюли, тихое позвякивание ложки о фаянсовую миску. И запахи — тёплый, обволакивающий аромат тушёного рагу с лавровым листом, чуть горьковатая нотка пастернака. Запах уюта, который он так любил и который всегда казался чуть недосягаемым, как картина за стеклом.       Выше по лестнице, в кабинете, — отец. Там звуки были сухие, чёткие: методичное шуршание плотной пергаментной бумаги, глухой стук печати на сургуче, сдержанный вздох. Запах пыли, старого переплёта, чернил и волнения — тонкая, едва уловимая струйка беспокойства, которая висела в воздухе этажом выше.       Римус прикрыл глаза, погружаясь в эту звуковую и обонятельную карту. Он мог с закрытыми глазами сказать, где скрипит третья ступенька на лестнице (потому что гвоздь немного вышел), когда мама открывает буфет со специями (лёгкий щелчок фарфоровой ручки) и даже уловить едва слышный шелест страниц в книге, которую отец, должно быть, листал между делом.       Эта невероятная острота чувств была его тихим, личным секретом. Подарок чудовищной цены. Потому что Римус Люпин, мальчик с тихим голосом и печальными глазами, был оборотнем. Проклятие ликантропии, поселившееся в его крови после того рокового укуса в детстве, навсегда изменило его. Оно не просто раз в месяц искажало его тело в мучительной агонии. Оно оставило ему этот отголосок звериной сущности даже в человеческие дни: зрение, способное различать оттенки в почти полной темноте, обоняние, улавливающее малейшие изменения в настроении по запаху пота, и слух, слышащий биение сердца птицы за окном.       Пожалуй, в ликантропии повышенные ощущения были единственным плюсом. Во всем остальном здесь было много минусов. От ужасной боли до того, что у него не было друзей. Правда в последнем виноваты скорее родители. Римусу очень хотелось играть с другими детьми, но родители, словно считая, что он может напасть даже при свете дня или проговориться о своей проблеме, запрещали ему не то что общаться, а даже подходить к другим детям.       Сколько бы Римус не пытался убедить себя в родительской любви, он понимал, что все изменилось в один из дней когда ему было пять. Сейчас же ему одиннадцать. Он знает гораздо больше и понимает, что ничего уже не изменится. Волк вынужден быть одиноким до конца своей жизни.       Довольно неожиданно раздался стук в дверь. Римус слегка вздрогнул от неожиданности, но вскоре быстро поднялся, намереваясь первым подойти к двери и посмотреть кого же к ним принесло сегодня.       Однако у самых дверей его опередил отец. Сказав сыну, пойти и помочь матери с ужином, сам поспешил отворить дверь.       — Римус, солнышко, — женщина, которая вот уже одиннадцать лет была его матерью улыбнулась. — Ты можешь порезать петрушку?       Римус кивнул и взял нож, но движения его были механическими. Всё его внимание было приковано к прихожей. Обычно отец не был столь стремителен, чтобы отпирать дверь. И в его голосе прозвучала странная, сдавленная нота — смесь надежды и страха.       Петрушка мелко-мелко крошилась под лезвием, но Римус почти не смотрел на доску. Его слух, всегда острый, а в канун полнолуния и вовсе обретавший почти сверхъестественную чуткость, уловил низкий, спокойный голос, прозвучавший на пороге. Голос был бархатистым, старомодным и полным необъяснимого тепла. Римус никогда его не слышал.       «Мистер Люпин? Я Альбус Дамблдор. Прошу прощения за беспокойство».       Римус замер. Дамблдор. Это имя он знал. Оно мелькало в отцовских разговорах с матерью, в обрывках воспоминаний о прошлом, в тихих вздохах, когда речь заходила о магии, школе и мире, от которого они себя отгородили. Дамблдор был великим волшебником. Директором Хогвартса.       Сердце Римуса бешено заколотилось, ударяя по ребрам как пойманная птица. Он отодвинулся от стола, делая вид, что ищет соль, и прислушался еще внимательнее. Отец что-то пробормотал, приглашая войти. Послышались шаги, направляющиеся в гостиную. Дверь прикрыли, но не до конца.       «…полностью осознаю деликатность ситуации, Лайелл, — доносился тот же спокойный голос. — Но я долго изучал этот вопрос. Замок Хогвартса обладает древнейшими защитными чарами. На его территории есть одно место, особо подходящее… Оно будет безопасно. И для него, и для других».       Римус уронил пакет с солью. Белые кристаллы рассыпались по полу, зашипев тихим прибоем. Он не двинулся с места. Замок. Хогвартс. Безопасно. Слова кружились в голове, не складываясь в картину. Это не могло быть правдой. Это касалось его.       «Альбус, вы не понимаете, — голос отца дрожал, в нем слышалось старое, выношенное горе. — Риск… Если что-то пойдет не так… Я не переживу этого. Мы изолировали его, чтобы защитить всех».       «Вы изолировали его, чтобы защитить его, — мягко поправил Дамблдор. — И я восхищен вашей жертвой. Но сейчас ему одиннадцать. Он одаренный мальчик, Лайелл. Он заслуживает волшебства. Заслуживает жизни. Не в этой… тюрьме добрых намерений».       В груди Римуса что-то оборвалось и зажглось одновременно. Тюрьма. Да. Именно так это и ощущалось. Эти стены, это молчание, этот вечный страх в глазах родителей, когда они смотрели на него. Он заслуживает жизни. Эти слова жгли, как целительный бальзам на старых ранах.       «А как же другие дети? Их родители? Они никогда не согласятся!» — это уже почти крик, полный отчаяния.       «Это моя забота, а не ваша, — прозвучал твердый, но не суровый ответ. — Я, как директор, беру на себя полную ответственность. Все меры будут приняты. И я верю, что мы можем дать Римусу не только образование. Мы можем дать ему друзей».       Друзей. Слово, которое Римус выстукивал по стеклу, глядя на играющих во дворе детей. Слово, которое он шептал в подушку темными ночами после трансформации. Оно звучало как волшебное заклинание, слишком прекрасное, чтобы быть правдой.       Римус больше не мог стоять. Он прислонился к косяку кухонной двери, чувствуя, как дрожат его колени. Мать молча смотрела на него, и на ее глазах блестели слезы. Она тоже слышала. И в ее взгляде не было страха — только жгучая, болезненная надежда.       Из гостиной послышался стук отодвигаемого стула.       «Позвольте мне поговорить с ним, Лайелл, — сказал Дамблдор. — Позвольте ему сделать выбор. Это его жизнь».       Дверь в гостиную открылась, и отец вышел в коридор. Его лицо было бледным, глаза красными. Он увидел Римуса, стоящего в рассыпанной соли, и понял, что тот всё слышал. На миг в его взгляде мелькнула привычная тень ужаса, но затем она рассеялась, уступив место чему-то новому — усталой решимости и смирению.       — Римус, — тихо произнес отец. — Здесь… здесь кое-кто хочет тебя видеть.       И Римус, забыв и о соли, и об ужине, шагнул навстречу голосу из-за двери. Шагнул навстречу своему будущему, которое вдруг перестало быть тюрьмой, а стало — возможно, страшно даже подумать — дверью. Дверью в мир.       Римус переступил порог гостиной, и воздух вокруг словно загустел от тишины. Комната, знакомая до каждой трещинки на обоях, вдруг показалась чужой. Всё потому, что в отцовском кресле, обычно пустовавшем, сидел Он.       Альбус Дамблдор не был похож на великого волшебника из отцовских трепетных рассказов. В них он представал титаном, сражавшимся с Грин-де-Вальдом. Этот же человек казался уютным и немного старомодным. Длинные серебряные волосы и борода, полумесяцы очков на переносице, роскошная темно-бордовая мантия с вышитыми звездами. Но когда его взгляд поднялся и встретился с взглядом Римуса, мальчик понял, что ошибался. В этих васильково-голубых глазах жил не титан, а нечто большее — бездонная, спокойная мудрость. И в них не было ни капли страха. Ни отвращения. Ни жалости. Был лишь внимательный, теплый интерес.       — Римус, — произнес Дамблдор, и его голос наполнил комнату, как медленный, глубокий колокольный звон. — Очень приятно встретиться с тобой наконец лицом к лицу.       Римус попытался что-то сказать, но язык будто прилип к нёбу. Он мог только кивнуть, сжимая мокрые от пота ладони в кулаки за спиной. Отец остался у двери, его фигура была напряжена до дрожи.       — Я полагаю, твой чуткий слух уже донес до тебя суть моего визита, — продолжил Дамблдор, и уголки его глаз чуть сморщились в усмешке. — Но позволь мне озвучить это прямо. Я пришел предложить тебе место в Хогвартсе. Школе Чародейства и Волшебства. Следующий учебный год должен начаться для тебя первого сентября.       Голос Дамблдора был таким твердым, таким неоспоримым, что у Римуса перехватило дыхание. Он сказал это так, будто не было никакой ликантропии. Никакого запрета. Как будто это было самым естественным делом в мире — пригласить оборотня в школу.       — Но… я… — наконец вырвалось у Римуса хриплым шепотом. — Я же…        Он не мог произнести это слово. Не здесь, не перед этим человеком.       — Ты — Римус Джон Люпин, — мягко закончил за него Дамблдор. — Одаренный молодой волшебник, сын прекрасных родителей, переживший испытание, которое сломало бы многих взрослых. И да, носитель ликантропии. Я знаю. И именно поэтому я здесь.       Он вынул из складок мантии тонкую палочку и легким, почти небрежным движением указал на пустой диван напротив. На его обивке тут же появилась аккуратная стопка книг: «История Хогвартса», «Стандартная книга заклинаний, 1 класс», «Тысяча магических трав и грибов».       — Мне потребовалось некоторое время, — продолжал Дамблдор, следя, как взгляд Римуса жадно прилипает к учебникам, — чтобы найти подходящее… решение. Хогвартс — древнее и очень живое место. В его закоулках есть одно особое сооружение, которое мы соорудили совсем недавно. Кричащая Хижина в Хогсмиде. Она соединена с замком длинным, охраняемым туннелем. В полнолуние ты будешь находиться там. В полной безопасности. И в полной изоляции. Туннель будет завален, дверь заколдована. Никто, включая тебя самого, не сможет выбраться до утра.       Отец издал сдавленный звук, будто ему снова нанесли удар. Дамблдор обернулся к нему.       — Лайелл, ты сам можешь проверить все заклятья. Мы превратим эту хижину в самую надежную крепость в мире. А в остальное время…       Он снова посмотрел на Римуса, и в его глазах вспыхнула искра.       — В остальное время ты будешь просто студентом. Будешь учиться, шалить, возможно, навлекать на себя гнев школьного полтергейста и заводить друзей.       — Друзей, — прошептал Римус, наконец отрывая взгляд от книг. В его голосе звучала не надежда, а горькое понимание. — Они… они узнают. Рано или поздно. Все всегда узнают.        Он сказал это не как ребенок, а как старик, познавший жестокую истину мира.       Дамблдор наклонился вперед, сложив пальцы рук. Его выражение стало серьезным.       — Это будет твой секрет, Римус. Твой, мой, твоих родителей и… возможно, школьной медсестры мадам Помфри, которая будет присматривать за тобой. Никто больше не должен знать. Закон о секретности волшебного мира строг, но закон страха и предрассудков — еще строже. Мы не будем его нарушать. Ты будешь хранить свою тайну. А школа… школа будет хранить тебя.       Он сделал паузу, давая словам проникнуть в самое сердце.       — Это не будет легко. Тебе придется лгать. Отказываться от ночных похождений с одноклассниками. Каждый месяц пропускать занятия из-за «хронической болезни». Это будет тяжело. Но вопрос в другом: готов ли ты заплатить эту цену? Готов ли ты принять этот риск, этот груз, ради шанса? Ради магии? Ради жизни?       Комната замерла. Римус смотрел на старика в кресле, на книги, обещающие целый мир, на отца в дверях, в чьих глазах бушевала целая буря — страх, любовь, вина. Он чувствовал под ногами сквозь носки шершавый ковер, слышал тиканье часов на камине и далекий крик чайки за окном. Он чувствовал волка внутри — тень, боль, угрозу. Но впервые в жизни он чувствовал и что-то еще. Не надежду — она была слишком хрупкой. Желание. Жгучую, неистовую жажду того будущего, которое лежало на диване в виде стопки книг.       Он глубоко вдохнул, выпрямил плечи и посмотрел прямо в васильковые глаза директора.       — Да, — сказал Римус Люпин. И это было первое за много лет решение, которое он принимал не как жертва или монстр, а как человек. — Я готов.       Дамблдор улыбнулся. И в этой улыбке было одобрение, и уважение, и обещание.       — Тогда, — он поднялся, и его фигура вдруг показалась Римусу бесконечно высокой, — добро пожаловать в Хогвартс, мистер Люпин.       Слово «добро пожаловать» повисло в воздухе, словно заклинание, меняющее реальность. Римус не мог отвести глаз от Дамблдора, боясь, что если моргнет, старик растворится, оставив лишь горькую иллюзию. Но директор не исчезал. Он протянул руку, и в его ладони материализовался толстый конверт из плотной желтоватой бумаги.       — Твое официальное письмо, — сказал Дамблдор, и его голос снова звучал обычно, почти по-деловому. — Список необходимых книг и оборудования. Его получают все первокурсники.       Римус взял конверт. Он был теплым на ощупь и чуть шершавым. На лицевой стороне изумрудно-зелеными чернилами было выведено:

Мистеру Р. Дж. Люпину

Комната на втором этаже

Коттедж «Приют»

Деревня Линфин, Уэльс

      Его собственный адрес. Его имя. Настоящее, магическое письмо. Он провел пальцем по буквам, чувствуя подушечкой легкую выпуклость чернил. Это был самый осязаемый, самый реальный аргумент из всех прозвучавших.       — Я… я не знаю, как благодарить, сэр, — прошептал Римус, сжимая конверт так, что бумага затрещала.       — Ты уже поблагодарил меня, — ответил Дамблдор, и его взгляд скользнул к отцу, все еще стоявшему, прислонясь к косяку, будто не веря в происходящее. — Своей готовностью. Это требует немалого мужества. Большего, чем ты себе представляешь.       Затем директор повернулся к Лайеллу Люпину.       — Лайелл, нам с тобой нужно обсудить несколько практических деталей. Туннель, охраняющие заклятья, протокол на случай… непредвиденных обстоятельств. Я предлагаю сделать это сейчас, чтобы развеять твои сомнения. Если, конечно, Римус не возражает?       Римус быстро покачал головой. Он хотел, чтобы отец услышал всё. Хотел, чтобы тот убедился. Чтобы этот леденящий страх в его глазах наконец растаял.       — Тогда, — Дамблдор жестом пригласил Лайелл к столу, — присаживайся. Я принес кое-какие чертежи.       Пока отец, двигаясь как автомат, опускался на стул, Римус почувствовал легкое прикосновение к своему плечу. Мать. Она молча взяла его за руку и вывела из гостиной, прикрыв за собой дверь. На кухне пахло петрушкой и несобранной солью.       — Мама, — начал Римус, но она его перебила.       — Помоги мне, солнышко, — только и сказала она, голос у нее дрожал. Но это была не дрожь страха, а что-то иное. Она взяла веник и совок, и Римус, все еще не выпуская письма из рук, встал на колени, чтобы собрать рассыпанную соль. Простые, знакомые движения успокаивали бурю внутри.       Они работали молча, прислушиваясь к приглушенным голосам из-за двери. Слышно было, как Дамблдор говорил размеренно и четко: «…чары, основанные на лунных циклах, будут вплетены в саму структуру стен…», «…корень мандрагоры под порогом для подавления агрессии…», «…портрет, который будет стражем и наблюдателем…».       Отец почти не говорил, лишь иногда задавал короткие, отрывистые вопросы. Но с каждым ответом Дамблдора напряженная тишина между его репликами становилась чуть менее гнетущей.       Когда Римус выбросил соль в мусорное ведро, мать обняла его. Крепко, почти до боли.       — Он прав, — прошептала она ему в волосы. — Ты заслуживаешь жизни. Мы… мы так боялись, что не сможем тебе ее дать. Заперли тебя здесь, думая, что защищаем. А просто боялись.       Римус прижался к ней, вдыхая знакомый запах хлеба и лаванды. Он не мог сказать, что не боялся. Страх был его тенью, его частью. Но теперь у него появилось и что-то другое. Конверт в его руке был подобен щиту.       Из гостиной наконец послышались шаги. Дверь открылась. Лицо отца было изможденным, но в его глазах, впервые за многие годы, был проблеск чего-то, кроме скорби. Не надежды, нет. Но, возможно, осторожного доверия.       — Он… он всё продумал, — хрипло произнес Лайелл. — Каждую мелочь. Даже то, о чем я не смел и подумать».       Дамблдор стоял за ним, его лицо было серьезным.       — Римус, твой отец согласился помочь мне с финальными приготовлениями в Хогсмиде на следующей неделе. Чтобы лично всё проверить, — сказал директор. Это был жест доверия, протянутая рука не только сыну, но и отцу, погребенному под грузом вины.       Римус кивнул, понимая глубину этого жеста.       — До сентября еще несколько месяцев, — продолжал Дамблдор, и в его глазах вновь мелькнула искорка. — У тебя есть время подготовиться. И, пожалуйста, не пытайтесь выучить все заклинания из учебника заранее. Профессора очень не любят, когда первокурсники приходят с уже испорченным произношением.       Он подмигнул, и Римус неожиданно для себя улыбнулся. Коротко, неуверенно, но улыбнулся.       Дамблдор поправил мантию.       — Мне пора. Но перед уходом…       Он снова вынул палочку и легким взмахом послал в угол комнаты серебристую искру. Искра превратилась в небольшую, изящную сову с умными карими глазами, которая уселась на спинку кресла.       — Это Эльф. Она будет доставлять вашу почту. И мою, если что-то понадобится уточнить.       Прощаясь, Дамблдор снова пожал руку Римусу. Его рукопожатие было твердым и теплым.       — До сентября, мистер Люпин. Желаю тебе приятного лета.       Когда дверь закрылась за ним, в доме воцарилась тишина. Но это была уже не та удушающая, горькая тишина, что висела здесь годами. Она была наполнена биением трех сердец, заговоривших наконец на одном языке — языке будущего.       Римус поднялся в свою комнату. Он сел на кровать и, наконец, вскрыл конверт. Лист пергамента пахнул старыми книгами, лесной тропой и чем-то неуловимо волшебным. Он стал читать: «Ученическая мантия… остроконечная шляпа… перчатки из драконьей кожи… волшебная палочка…»       Волшебная палочка. У него будет своя палочка. Инструмент, воплощающий его собственную, личную магию. Не заклятья отца, не защитные чары матери. Его.       Он положил письмо на тумбочку и подошел к окну. Начинало смеркаться. Где-то далеко, за холмами, за морем, стоял замок. Хогвартс. Место, где он будет учиться. Где, возможно, у него появятся друзья. Где он каждое полнолуние будет запираться в кричащей хижине, чтобы с рассветом возвращаться обратно.       Это была не свобода. Это была сделка. Тяжелая, опасная, полная лжи и страха. Но это была его сделка. Его выбор.       Впервые за долгие годы Римус Люпин смотрел в наступающие сумерки не как узник, ожидающий следующей пытки, а как путешественник, вглядывающийся в карту неизведанной страны. Страха меньше не стало. Но теперь к нему примешивалось предвкушение.

***

      Первые летние месяцы Римуса прошли в новом, непривычном ритме, наполненном сладким предвкушением и лихорадочной подготовкой.       Он проглотил все учебники за первую же неделю. Читал при свете дня, читал при свете свечи, читал, притворяясь спящим, под одеялом с помощью простого заклинания «Люмос», которое отец, наконец, с облегчением научил его контролировать. Страницы «Истории Хогвартса» были исчерканы его пометками; он знал наизусть гербы факультетов, имена основателей и расположение потайных ходов. Заклинания он не практиковал — палочки еще не было, — но зато мог бегло объяснить теорию волшебного жезловедения. Эти книги стали для него не просто учебниками, а пропуском в мир, который ждал его за дверью.       Разговоры с родителями. Тень страха между ними не исчезла, но отступила, уступив место новым темам. Римус постоянно расспрашивал отца о Хогвартсе: о том, как выглядит Большой зал, каков на вкус тыквенный сок, суровая ли профессор Минерва Макгонагалл. Лайелл, сначала скупой на слова, постепенно оттаивал. В его рассказах оживали его собственные школьные годы, появлялись знакомые и смешные истории. Мама больше говорила о практических вещах: о теплых мантиях, о том, как правильно упаковать сундук, о леденцах от кашля, которые могут пригодиться. Дом наполнился разговорами о будущем, а не о запретах.       Главным событием, маячившим на горизонте, стала поездка в Косой переулок в августе. Каждый день Римус вычеркивал в самодельном календаре. Он мысленно составлял список, сверялся с письмом, мечтал о том, как выберет свою палочку. Эта поездка была для него не просто шопингом — это был первый, настоящий шаг в волшебный мир, ритуал посвящения. Он ловил себя на том, что рассматривает свои руки, представляя, как они будут держать палочку из кипариса или ивы, и как эта палочка выбросит первую в его жизни искру.       Лето для Римуса превратилось из бесконечного однообразия в обратный отсчет, где каждый день был наполнен смыслом и тихой, нервной радостью. Он все еще был волком. Но теперь он был и будущим студентом Хогвартса, и это знание жгло его изнутри ярче любого солнца.       Утро в конце августа было прохладным и туманным. Роса серебрилась на вереске за окном, но в доме Люпинов царила непривычная суета. Римус проснулся еще до рассвета и теперь, одетый в свое лучшее (и единственное без заплат) воскресное платье, топтался у двери, сжимая в кармане смятый список из письма.       Мать тщательно проверяла содержимое сундучка с бутербродами и термосом с чаем, а отец, казалось, в десятый раз пересчитывал горсть золотых галеонов и серебряных сиклей, отложенных специально для этой поездки. Лицо его было сосредоточенным, почти суровым, но когда он поймал взгляд сына, в уголке его рта дрогнуло подобие улыбки.       — Ну что, готов?» — спросил Лайелл, пряча кошелек во внутренний карман. Римус мог только кивнуть, сжимая челюсти, чтобы не выдать дрожи в голосе. Его сердце колотилось где-то в горле.       Путешествие на поезде до Лондона пролетело как в тумане. Римус прилип к окну, но не видел мелькающих полей. Он видел воображаемые витрины «Мальчика и кривого котла», огромные котлы в «Сладком королевстве», темное дерево прилавков в «Олливандере». Он механически жевал предложенный матерью бутерброд, не чувствуя его вкуса.       Когда они вышли на оживленную лондонскую улицу, отец крепко взял Римуса за плечо.       — Смотри только на меня, — тихо, но твердо сказал он. — И никуда не сворачивай. Магглы ничего не должны заметить.       Они остановились перед неприметным пабом «Дырявый котел». Лайелл быстрым, уверенным движением коснулся кирпичной кладки в определенном месте. И тут случилось чудо. Кирпичи задрожали и поползли в стороны, открывая узкую, вымощенную булыжником арку, за которой клубился туман, смешанный с волшебным светом, и доносился гул десятков голосов.       Косой переулок распахнулся перед ними.       Римус замер на пороге, захлебываясь впечатлениями. Воздух звенел от магии: он пах озоном, свежеиспеченной выпечкой, сушеными травами и чем-то металлическим. Над головой висели вывески, которые скрипели и покачивались без ветра. Через толпу пробирались совы с посылками, деловито летая над головами. Где-то звенело стекло, кто-то смеялся, а из аптеки «Склянки и пузыри» доносился резкий запах, от которого щипало в носу.       — Сначала — самое важное, — голос отца прозвучал сквозь этот гул. — Мантия, шляпа, перчатки.       Они зашли в «Мадам Малкинс: мантии на все случаи жизни». Пожилая волшебница с булавками в зубах быстро обмерила Римуса, щебеча что-то о «худощавом телосложении» и «нужно с запасом на рост». Черная мантия, легкая и теплая, легла на его плечи. Остроконечная шляпа слегка сползла набок. Римус смотрел на свое отражение в зеркале — стройный, бледный мальчик в одежде волшебника — и не мог поверить, что это он.       Потом был «Поттери и сыновья: лучшие котлы». Блестящий медный котелок размером №2. Затем аптека, где отец, хмурясь, купил двойной набор склянок для зелий и набор базовых ингредиентов. В «Флорише и Блоттсе» Римус, сияя, сообщил продавцу, что учебники у него уже есть, и купил лишь несколько свежих пергаментов и флакон вечных чернил.       И вот они стояли перед витриной «Олливандеры изготовители волшебных палок с 382 года до н.э.». Римус чувствовал, как у него подкашиваются ноги. Это был самый священный момент.       Внутри пахло старым деревом и пылью. Мистер Олливандер, казавшийся человеком неопределенного возраста с огромными бледными глазами, взглянул на Римуса так, будто видел его насквозь.       — А, Люпин, — прошептал он. — Да, да… Лайелл Люпин. Кипарис, волос единорога, десять с половиной дюймов, упругая. Хорошая палочка для чар защиты…»       Он замер, и его взгляд углубился в Римуса.       — Для вас… для вас нужно что-то иное. Давайте-ка…       Началась почти мистическая церемония подбора. Палочка за палочкой отвергала его, вылетая из рук, рассыпая искры или просто лежа безжизненно. Римус начал паниковать. Что, если для него нет подходящей палочки? Что, если волк внутри отталкивает магию?       И тогда Олливандер вынес длинную узкую коробку.       — Интересно… Кипарис и волос из гривы тестраля. Четырнадцать дюймов. Необычное сочетание. Упрямое.       Римус взял палочку. И мир зазвучал по-другому. В пальцах пробежала волна приятного тепла, а кончик палочки озарился мягким золотым сиянием, из которого посыпались тихие, мерцающие искры, похожие на звездную пыль. Он услышал тихий, печальный звон — то ли от палочки, то ли откуда-то из глубин собственной души.       — Любопытно, очень любопытно, — пробормотал Олливандер, глядя на него все тем же пронзительным взглядом. — Кипарис — для тех, кто рожден, чтобы стать героем. А сердцевина… она выбирает тех, кто хорошо знаком со смертью и тайнами. Берегите ее. И она будет беречь вас.       Римус вышел из магазина, крепко сжимая в футляре свою палочку. Она была частью его. Продолжением руки и воли. Последние покупки — чернильные пятновыводители у «Кассиопеи Кроуэлл», парочка простых пергаментных свитков — прошли как в полусне.       Пока отец закупал на «Волшебном зверинце» совиные лакомства для Эльфа, Римус стоял в стороне и смотрел. Он видел других детей. Девочку с огненно-рыжими волосами, которая с азартом торговалась за блестящий талисман; двух мальчишек, толкавших друг друга и хохотавших над какой-то шуткой; группу первокурсников, робко кучкующихся с новыми котлами. Они болтали, спорили, смеялись. Они были обычными.       И через считанные дни он, Римус Люпин, окажется среди них. В Большом зале. В классах. Он будет есть за одним столом, учить одни и те же заклинания. Они не будут знать его тайны. Они увидят лишь нового, тихого, бледного мальчика.       Мысль была одновременно головокружительной и пугающей. Он сжал футляр с палочкой так, что пальцы побелели. Страх никуда не делся. Но теперь он был приправлен диким, жгучим нетерпением. Ему хотелось, чтобы эта поездка уже закончилась. Хотелось, чтобы наступило первое сентября. Хотелось сесть в тот пурпурный поезд и уехать туда, где его ждала не тюрьма, а школа. Его школа.       Возвращаясь из Косого переулка, Римус плыл в каком-то розовом тумане. Он чувствовал вес покупок в сумке, но больше всего — плотную, уютную тяжесть футляра с палочкой во внутреннем кармане куртки. Каждый шаг по булыжникам отзывался в нем тихим звоном — эхом только что обретенной магии. Он уже видел себя в купе Хогвартс-экспресса, уже примерял в воображении галстук (какого бы цвета он ни был), уже слышал гул Большого зала…       Он так углубился в свои мысли, что, выходя из «Дырявого котла» обратно в мир магглов, не сразу сориентировался в потоке людей на тротуаре. Повернувшись, чтобы что-то сказать отцу, он не глядя сделал шаг назад и на полном ходу налетел на кого-то.       — Ой! Простите… — начал он, поспешно отскакивая и поднимая голову.       Перед ним стояла женщина. Высокая, невероятно прямая, одетая в строгие темно-зеленые мантии из тяжелого, дорогого бархата. Ее черные волосы были убраны в безупречно гладкую прическу, а лицо, красивое и холодное, как резной лед, выражало нескрываемое презрение. Она смотрела на Римуса сверху вниз, и ее взгляд скользнул по его лицу, по его скромной, уже слегка поношенной одежде, по простой сумке с покупками. В ее темных глазах не было ни досады, ни простого раздражения — лишь чистая, леденящая надменность, словно она наткнулась на что-то грязное и неприятное.       Рядом с ней, чуть поодаль, стоял мальчик. Лет одиннадцати, как и Римус. Он тоже был темноволосым и сероглазым, но в его чертах, несмотря на юность, уже читались следы той же аристократической резкости. Однако в отличие от женщины, его выражение было скорее скучающим и немного дерзким. Он с интересом, без тени высокомерия, разглядывал Римуса, заметно вытянувшегося из своих старых штанов, и его сумку, из которой торчал уголок коробки с котлом.       Женщина, не удостоив Римуса ни словом, медленно, с явным отвращением отряхнула рукав, которого он будто бы и не касался. Затем ее ледяной взгляд упал на мальчика рядом.       — Сириус, — произнесла она. Голос у нее был низким, четким и не терпящим возражений, как удар хлыста. — Запомни раз и навсегда. Никогда не общайся с такими… людьми.       Она произнесла последнее слово с такой ядовитой интонацией, что Римус почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Это был не просто упрек за неловкость. Это был приговор. Оценка его сущности, его происхождения, всего его существа, сделанная с одного взгляда.       — Такие люди— недостойные, низшие, грязь под ногами.       Мальчик по имени Сириус встретился с Римусом взглядом. На долю секунды в его серых глазах мелькнуло что-то — не извинение, нет. Скорее, быстрое понимание, почти насмешка над ситуацией, и тут же — намеренное, вызывающее равнодушие. Он едва заметно пожал одним плечом, будто говоря: «Что поделаешь?», и отвернулся, устремив взгляд куда-то вдаль.       Отец Римуса, отставший на пару шагов, тут же оказался рядом. Он не сказал ни слова женщине. Он просто положил тяжелую руку на плечо сына, твердо развернул его и повел прочь, спиной к ледяной статуе в бархате и ее отпрыску. Его пальцы впивались в ткань куртки, но это был не гнев, а защита. Щит.       Они прошли так несколько шагов в полной тишине, прежде чем Лайелл глухо выдохнул:       — Блэки. Одни из так называемых «Священных Двадцати Восьми». Чистокровнее не бывает. Забудь.       Римус кивнул, глотая комок в горле. Волшебный туман, окутывавший его весь день, рассеялся, смытый одной фразой. Розовые мечты разбились о холодный камень реальности, где существовали не только дружелюбные директора и теплые мантии, но и вот такие взгляды, такие слова. «Такие люди».       Он украдкой сжал рукой футляр с палочкой сквозь ткань куртки. Кипарис и волос тестраля. Для тех, кто рожден стать героем. Для тех, кто знаком со смертью и тайнами.       Он не был «таким человеком» для Дамблдора. Для Олливандера. Для родителей. А для этой женщины — был.       Он шел, опустив голову, но внутри что-то затвердело. Не только страх. Но и упрямство. Он посмотрит ей в лицо в Хогвартсе. Не этой конкретной женщине, но всему, что она олицетворяла. Возможно даже надерёт зад ее сыну. Он будет учиться. Он станет волшебником. Он докажет.       И тогда, может быть, в следующий раз, когда кто-то назовет его «таким человеком», из его кармана будет доноситься не только печальный звон тестраля, но и тихое, упрямое жужжание палочки, готовой к бою.