Amantes sunt amentes

Март перевалил за середину, и Хогвартс медленно, но верно начал преображаться. Снег, ещё недавно укрывавший замок пушистым белым одеялом, теперь лежал грязными, серыми клочьями, прячась в тени башен и под корнями старых деревьев. Кое-где уже пробивалась первая трава — робкая, бледная, но живая, и на её фоне особенно ярко выделялись жёлтые бутоны ранних одуванчиков. В воздухе пахло весной — сырой землёй, прелыми листьями и чем-то ещё, сладковатым и волнующим, что заставляло студентов чаще выходить на улицу и дольше задерживаться на берегу озера, подставляя лица ласковому мартовскому солнцу. Даже Филч, казалось, смягчился — его миссис Норрис теперь спала не только в коридорах, но и на подоконниках, подставив спину тёплым лучам, а сам Филч ворчал меньше обычного, ограничиваясь редкими замечаниями в адрес слишком шумных первокурсников. Для Мародёров весна означала приближение главного события — полнолуния, за которым должен был наступить новый этап в их великом проекте. Листья мандрагоры они носили уже почти три месяца — рекордный срок, и ни один из них до сих пор не выплюнул и не проглотил свою драгоценность. Даже Питер, который больше всех опасался ошибиться, держался молодцом, хотя иногда и закатывал глаза от отвращения, когда лист в очередной раз напоминал о себе горьким привкусом. Джеймс, правда, признался, что однажды чуть не выплюнул лист во сне, но вовремя проснулся и вовремя зажал его за щекой. Сириус тогда долго хохотал, представляя, как бы выглядел их план, если бы всё полетело к чёрту из-за того, что Джеймс Поттер слишком сладко спал. — В эту субботу полнолуние, — сказал Римус в четверг вечером, когда они сидели в своей любимой нише у окна в гостиной. Гостиная гудела тихими разговорами, кто-то играл в карты, кто-то читал, а несколько третьекурсников сражались в шахматы, и их фигуры кричали друг на друга так громко, что пришлось заклинанием ставить вокруг стола звуконепроницаемый купол. Он старался говорить спокойно, будто речь шла о простом домашнем задании, но Сириус, сидевший на подлокотнике его кресла, заметил, как дрогнули пальцы Римуса, сжимавшие кружку с чаем. Римус всегда старался не показывать страха, но в последние дни, когда луна росла на небе, его тело начинало жить своей собственной жизнью — кости ныли, мышцы напрягались, и он чувствовал, как внутри просыпается волк, требуя выхода. Даже цвет лица у него стал более землистым, а под глазами залегли тени, которые не мог скрыть даже тёплый свет камина. — Я помню, — кивнул Сириус, и в его голосе не было обычной лёгкости. Он смотрел на Римуса внимательно, изучая каждую морщинку на его бледном лице, каждый тёмный круг под глазами. — Роса готова, флаконы у меня под половицей, в тайнике. Листья на месте. Осталось только дождаться ночи. Кстати, — он оживился, — ты знаешь, что я нашёл вчера под половицей, кроме флаконов? Крысу. Настоящую. Живую. Питер, ты свою коллекцию там не хранишь случайно? Питер, сидевший на ковре перед камином и перебиравший карточки, поднял голову с обиженным видом. — Моя Хлопушка — это не просто крыса, а ценный экземпляр. И она сидит в клетке. Ты видел кого-то другого. Может, это был бобарт? — Бобарт не умеет быть крысой, — заметил Джеймс. — А кто сказал, что он умеет? — парировал Питер. — Может, он новый вид. Никем не изученный. — Питер, ты гений, — рассмеялся Сириус. — Мы назовём его в твою честь. «Rattus Pettigrewus». — Очень смешно, — буркнул Питер, но на его щеках появился слабый румянец — ему было приятно, что над ним шутят как над равным, а не просто отмахиваются. Джеймс, сидевший напротив в кресле, поставил ноги на пуфик и откинулся на спинку, заложив руки за голову. В его позе была показная расслабленность, но Римус видел, как напряжены его плечи. Он заметил, что Джеймс то и дело поглядывает на дверь, будто ожидая, что оттуда выскочит Снейп с новой порцией угроз. За последние недели они все стали более нервными, более настороженными. — И после этого мы будем ждать грозы, — сказал Джеймс. — Полгода, может быть. А может, и больше. Пока не соберётся настоящая буря. — Гроза может быть и летом, — заметил Питер. — В августе, например. Или в июле. — Или в апреле, — добавил Сириус, покачивая ногой. — Грозы бывают в любое время года, если погода подходящая. Помните, в прошлом году в мае была такая гроза, что молния ударила в башню астрономии? Говорят, оттуда целый камень вывалился. Хорошо, что никого не было. — В апреле ещё слишком холодно для гроз, — возразил Питер. — Моя мама говорит, что апрельские грозы — к хорошему урожаю. Она вообще в погоде разбирается. У неё есть специальный барометр, который предсказывает не только дождь, но и настроение соседей. — Барометр, который предсказывает настроение? — переспросил Джеймс скептически. — Ну, она так говорит, — пожал плечами Питер. — Может, это магия. Или просто она хорошо их знает. — Какая разница, к чему эти грозы, — вздохнул Джеймс, возвращаясь к теме. — Главное, чтобы они были. И чтобы мы успели. А то я уже к этому листу привык, как к родному. Не представляю, что буду делать без него. Может, оставить на память? — Выпей его в чае, — предложил Сириус с серьёзным лицом. — Говорят, мандрагора придаёт сил. — И галлюцинаций, — добавил Римус. — Много галлюцинаций. — Ещё лучше, — усмехнулся Сириус. — Представляешь, Джеймс под кайфом на Зельях? Слагхорн бы в обморок упал. — А Снейп бы обрадовался, — заметил Питер. — У него бы появился новый повод для жалоб. — Снейпу всегда нужен повод, — отмахнулся Джеймс. — Он как Филч, только молодой и с волосами. Римус слушал их спор и чувствовал, как внутри нарастает то странное спокойствие, которое всегда приходило перед самым полнолунием, когда страх отступал, уступая место чему-то другому — может быть, смирению, а может быть, просто усталости от ожидания. Он знал, что в субботу вечером пойдёт в больничное крыло, мадам Помфри проводит его в Кричащую хижину, и там, в одиночестве, он будет корчиться на полу, чувствуя, как кости ломаются и срастаются заново. А когда утром, измождённый и снова обретший человеческий облик, он вернётся в спальню, друзья встретят его горячим чаем и сухими мантиями, и никто не будет задавать лишних вопросов. Но сегодня, в этот четверговый вечер, он был здесь, с ними, и это было главное. В пятницу вечером, за день до полнолуния, Римус сидел в библиотеке один. Друзья отправились на тренировку по квиддичу, а он, сославшись на головную боль (что, впрочем, было недалеко от правды), остался готовиться к контрольной по Трансфигурации, которая должна была состояться на следующей неделе. Книги лежали перед ним раскрытые, но он не читал — смотрел в окно, где уже темнело, и луна, ещё не полная, но уже заметная, поднималась над Запретным лесом, заливая библиотеку призрачным светом. — Мистер Люпин. Голос прозвучал совсем рядом, и Римус вздрогнул. Он поднял голову и увидел профессора Клиппера, который стоял за его стулом, скрестив руки на груди. Водянистые глаза профессора смотрели на него с тем странным выражением, которое Римус научился распознавать — смесь любопытства и чего-то ещё, похожего на голод. — Профессор, — Римус сделал движение, чтобы встать, но Клиппер жестом остановил его. — Не беспокойтесь. Я просто хотел сказать, — Клиппер сделал паузу, словно подбирая слова, — что надеюсь, вы хорошо готовитесь к экзаменам. Знания — это сила. А сила, как известно, помогает выживать. — Я готовлюсь, — ответил Римус, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Спасибо за беспокойство. — Беспокойство? — переспросил Клиппер и усмехнулся — невесело, криво. — Нет, мистер Люпин. Не беспокойство. Просто наблюдение. Он развернулся и ушёл, оставив Римуса в полном смятении. Что это было? Предупреждение? Угроза? Или просто странный разговор от странного человека? Когда он рассказал об этом друзьям вечером в гостиной, Джеймс сразу вскочил. — Наблюдение? Что он этим хотел сказать? — Не знаю, — ответил Римус. — Но мне это не нравится. — Мне тоже, — сказал Сириус. — Он ведёт себя как Снейп, только старше и страшнее. — Снейп хотя бы понятен, — добавил Питер. — Он ненавидит нас открыто. А этот… непонятно, чего хочет. — Может, он просто старый и странный, — предположил Джеймс, но в его голосе не было уверенности. — Может быть, — согласился Римус. — Но я бы на это не рассчитывал. В ночь перед полнолунием Римус почти не спал. Он лежал на кровати, глядя в потолок, и слушал, как ровно дышат друзья. Где-то в замке часы пробили два, потом три, потом четыре. За окнами светало, и луна, которая висела в небе, начала бледнеть, уступая место утренней заре. — Римус? — раздался тихий шёпот Сириуса. — Я не сплю. — Я знаю, — Сириус помолчал, потом добавил: — Ты боишься? — Да, — честно ответил Римус. — Всегда боюсь. Но сегодня особенно. Не знаю почему. — Потому что завтра мы собираем росу, — сказал Сириус. — Это важный шаг. Настоящий. — Может быть, — согласился Римус. — А может, просто потому, что луна слишком яркая. Они замолчали. В спальне было тихо, только Питер всхлипнул во сне, и Джеймс пробормотал что-то нечленораздельное. — Сириус, — позвал Римус. — М? — Спасибо. За то, что ты рядом. За то, что не спишь. За то, что… за всё. — Не за что, — ответил Сириус. — Это моя работа. — Твоя работа? — удивился Римус. — Друга, — пояснил Сириус. — Быть другом — это работа. Иногда трудная, иногда лёгкая, но всегда важная. Римус почувствовал, как тепло разливается в груди, согревая лучше любого пледа. — Ты хороший друг, — сказал он. — Знаю, — усмехнулся Сириус. — Но приятно слышать. В субботу утром Римус проснулся от того, что кто-то гладил его по голове. Он открыл глаза и увидел Сириуса, который сидел на краю его кровати и смотрел на него с такой нежностью, что у Римуса перехватило дыхание. Солнце уже светило в окна, заливая спальню золотым светом, и в этом свете лицо Сириуса казалось почти прозрачным, а глаза — огромными и тёмными. — Ты чего? — спросил он хриплым голосом, чувствуя, как рука Сириуса замирает на его волосах. — Хотел убедиться, что ты ещё спишь, — ответил Сириус, убирая руку. — Ты кричал во сне. Опять. Римус сел на кровати, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он не помнил, что ему снилось, но тело было напряжённым, мокрым от пота, и в висках стучало. Он провёл рукой по лицу, стирая остатки сна, и заметил, что на ладони осталась влага — то ли пот, то ли слёзы. — Извини, — сказал он. — Я не хотел вас будить. — Ты никого не разбудил, — успокоил его Сириус. — Джеймс спит так, что его и пушкой не разбудишь, а Питера вчера усыпило чтение учебника по Трансфигурации. Он ещё на диване уснул, я его еле до кровати дотащил. Представляешь, он во сне разговаривал. Что-то про шоколадных лягушек и профессора Флитвика. Я чуть не лопнул от смеха. Римус слабо улыбнулся и провёл рукой по спутанным волосам, пытаясь привести себя в порядок. — Спасибо, что разбудил, — сказал он. — Не за что, — ответил Сириус и, помолчав, добавил: — Хочешь, я сегодня пойду с тобой? До хижины. Под мантией. Мадам Помфри даже не заметит. Римус покачал головой, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна благодарности, смешанная со страхом. — Нельзя. Мадам Помфри всё видит. У неё глаз намётанный. Если она узнает, что кто-то провожал меня, будут вопросы. А вопросы нам не нужны. — А если мы под мантией и с заглушающими чарами? — Всё равно нельзя, — твёрдо сказал Римус. — Я не хочу рисковать. Не сегодня. Слишком многое поставлено на карту. Сириус вздохнул, но спорить не стал. Он знал, что Римус прав. Вздох его был глубоким, почти театральным, но Римус видел, как напряжены его плечи. — Ладно, — сказал Сириус. — Но знай: если что, мы здесь. Мы всегда здесь. Он положил руку на плечо Римуса, сжал его крепко, но не больно, и Римус кивнул, чувствуя, как комок подступает к горлу. День тянулся медленно, как вязкая патока, которую размешивают ложкой, но она никак не хочет становиться жиже. Римус старался не думать о вечере, но мысли возвращались снова и снова. Он механически отвечал на уроках, делал вид, что слушает профессоров, но на самом деле следил за солнцем, которое медленно клонилось к западу, удлиняя тени на полу. Даже запахи казались ярче — он чувствовал, как пахнет мел в классе Защиты, как пахнет трава в теплицах, как пахнут друзья — Джеймс — ветром и чем-то сладким, Сириус — кожей и корицей, Питер — шоколадом и домашним печеньем. Друзья были рядом. Джеймс, как всегда, громко шутил и смеялся, пытаясь разрядить обстановку, Питер поддакивал и нервно теребил край мантии, а Сириус молчал, но его присутствие ощущалось физически — он сидел рядом на всех уроках, касался плечом плеча Римуса, и это прикосновение было как якорь, удерживающий в реальности. Один раз, когда они шли по коридору, Сириус взял Римуса за руку — просто так, ненадолго, и сжал её, прежде чем отпустить. На Зельях, пока профессор Слагхорн рассказывал о свойствах лунного камня (Римус внутренне поморщился при упоминании луны), Питер шепнул ему: — Ты как? Держишься? — Держусь, — так же шёпотом ответил Римус. — У тебя круги под глазами больше, чем у Сириуса после ночной смены караула, — заметил Питер. — Ты уверен, что не хочешь в больничное крыло прямо сейчас? — Уверен, — ответил Римус. — Чем дольше я там, тем хуже. Питер кивнул, но его глаза оставались тревожными. После обеда они вышли на улицу, и Сириус предложил прогуляться до берега озера. — Воздух полезен, — сказал он. — Особенно перед… ну, ты понимаешь. Римус понимал. Он кивнул и пошёл рядом с Сириусом, оставив Джеймса и Питера на скамейке спорить о том, кто должен был забить последний гол в прошлом матче по квиддичу — эта тема могла занять их на несколько часов, и сейчас это было даже к лучшему. Озеро было спокойным, лёд почти растаял, и в воде отражалось небо — серое, облачное, с просветами, в которых угадывалось солнце. — Знаешь, — сказал Сириус, глядя на воду, — я иногда думаю, как было бы, если бы я не попал в Гриффиндор. Если бы Шляпа отправила меня на Слизерин. — Но она не отправила, — сказал Римус. — А если бы отправила? Что бы ты сделал? Римус задумался. Слизерин. Зелёный и серебряный. Снейп. Малфой. Все те, кто презирал его ещё до того, как узнал правду. Он представил себя среди них, одинокого, затравленного, с вечным страхом в глазах. — Наверное, я бы всё равно с тобой подружился, — наконец сказал он. — Как-нибудь. Может, не в первый день, но потом. Когда понял бы, что ты не такой, как они. — А если бы я был таким? — спросил Сириус, и в его голосе прозвучала горечь. — Если бы я стал таким, как они? — Ты не стал, — твёрдо сказал Римус. — Потому что ты — это ты. А они — это они. Сириус повернулся и посмотрел на него долгим взглядом. — Ты всегда в меня верил, — сказал он. — Даже когда я сам в себя не верил. — Потому что я тебя знаю, — ответил Римус. — Лучше, чем ты сам. Они помолчали, и в этом молчании было что-то, что не нуждалось в словах. После ужина, когда студенты потянулись в гостиные, Римус поднялся из-за стола. Он чувствовал, как тело начинает дрожать — приближалась трансформация, и с каждой минутой волк внутри становился всё сильнее, требовательнее. Пальцы рук подрагивали, а в висках пульсировала боль. — Мне пора, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он сжал край стола, чтобы скрыть дрожь в пальцах. Джеймс открыл рот, чтобы что-то сказать, но Сириус положил руку ему на плечо и покачал головой. Питер просто кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и его лицо было бледным, почти как у Римуса. — Увидимся завтра, — сказал Сириус. В его голосе было столько силы, что Римусу захотелось верить. — Увидимся, — ответил Римус. Он пошёл в больничное крыло, чувствуя спиной взгляды друзей. Коридоры были пусты — студенты уже разошлись по своим гостиным, и только портреты на стенах провожали его любопытными взглядами. Один портрет, изображавший толстого монаха в коричневой рясе, даже спросил: «Ты чего такой бледный, сынок?» — но Римус не ответил. Ему было не до разговоров. Мадам Помфри ждала его у двери. Она была суха и деловита, как всегда, в своей накрахмаленной белой мантии, но в её глазах Римус увидел то же выражение, что и всегда, когда она встречала его перед полнолунием — смесь жалости и профессиональной заботы. Она была единственной, кто знал его тайну и не осуждал, и за это Римус был ей благодарен. — Всё готово, мистер Люпин, — сказала она, открывая дверь в туннель. — Зелье на столике в хижине. Утром я за вами приду. — Спасибо, мадам, — ответил Римус и шагнул в темноту. Туннель был длинным и сырым, и в нём пахло землёй и старым камнем. Римус шёл медленно, считая шаги, и каждый шаг отдавался в висках глухим стуком. С каждым шагом луна становилась ближе, и тело начинало дрожать — не от холода, а от предчувствия боли. Он знал, что сейчас начнётся. Он знал, что будет больно. Но он также знал, что завтра всё закончится. И он вернётся. Хижина встретила его тишиной. Стены были пусты, окна заколочены, и только маленький столик у двери, на котором стояло зелье, напоминал о том, что здесь бывают люди. Римус выпил зелье — горькое, тёплое, с привкусом полыни — и сел на пол, прислонившись спиной к стене. Он закрыл глаза и стал ждать. Луна поднималась. В спальне Гриффиндора Сириус не спал. Он лежал на кровати, глядя в потолок, и слушал, как за окнами шумит ветер. Луна была яркой и круглой, и её свет заливал комнату, делая её похожей на подводное царство. Странные тени плясали на стенах, и в этих тенях Сириусу чудились волчьи силуэты. — Думаешь, он сейчас там? — спросил Джеймс, тоже не спавший. Он сидел на своей кровати, поджав ноги, и сжимал в руках подушку так крепко, что костяшки побелели. — Где? — спросил Питер, который тоже проснулся. Казалось, никто в этой комнате не мог заснуть в такую ночь. — В хижине, — ответил Джеймс. — Один. Как всегда. Лежит на полу и ждёт, когда начнётся. — Не один, — тихо сказал Сириус. — Мы с ним. Мысленно. Я, например, сейчас там. На полу рядом с ним. — Я тоже, — признался Питер. — Я даже глаза закрыл, чтобы лучше представить. — И что ты представил? — спросил Джеймс. — Темноту, — ответил Питер. — И холод. — Там всегда холодно, — сказал Сириус. — Я был там. Один раз. Он замолчал, вспоминая ту ночь, когда сидел за дверью Кричащей хижины и слушал, как Римус кричит от боли. Это был самый страшный момент в его жизни — страшнее, чем ссоры с матерью, страшнее, чем изгнание из рода Блэков. Он ничего не мог сделать, только слушать и ждать. — Он сильный, — сказал Джеймс. — Сильнее, чем мы все вместе взятые. — Знаю, — ответил Сириус. — Поэтому он и держится. Он встал и подошёл к окну, глядя на луну. Она висела над Запретным лесом большая и жёлтая, и в её свете тени деревьев казались пальцами, тянущимися к замку. Где-то там, в глубине леса, в Кричащей хижине, его друг превращался в волка. — Знаешь, — сказал Питер, — когда мы станем анимагами, мы сможем быть с ним. Вместе. В хижине. Как стая. — Знаю, — ответил Сириус, не оборачиваясь. — Поэтому мы и стараемся. — А если не получится? — спросил Джеймс. — Получится, — твёрдо сказал Сириус. — Должно получиться. Он отвернулся от окна и посмотрел на своих друзей. В лунном свете их лица казались бледными, почти призрачными, но глаза горели — у Джеймса — решимостью, у Питера — страхом, у него самого — чем-то, что не поддавалось описанию. — Завтра он вернётся, — сказал Сириус. — И мы будем ждать. Как всегда. — Как всегда, — эхом отозвался Джеймс. — Как всегда, — прошептал Питер. Они замолчали, и каждый думал о своём. О боли, которую терпел их друг. О тайне, которую они хранили. О будущем, которое было таким неопределённым, но таким важным. Где-то вдалеке часы пробили полночь — ещё один день закончился, и начался новый. День, в который Римус снова победит свой страх. Свою боль. Себя. Сириус снова посмотрел на луну и мысленно сказал: «Держись, Римус. Я здесь. Мы здесь. Ты не один». И где-то в Кричащей хижине, среди криков и хруста костей, Римус, уже наполовину волк, вдруг почувствовал что-то тёплое в груди. Не боль. Не страх. А что-то другое, похожее на обещание. Надежду. Он выл, и в его вое слышалась тоска, но и сила. Сила знать, что завтра он вернётся. И его будут ждать. Трое мальчишек в башне Гриффиндора, которые не спали в эту ночь, думая о нём. Которые держали в руках флаконы с росой и листья мандрагоры за щеками, готовясь к великому превращению. Ради него. Ночь тянулась медленно, как больной зуб, который ноет и ноет, не давая забыться. В спальне Гриффиндора никто не спал, хотя каждый делал вид, что пытается. Джеймс закрыл глаза и лежал неподвижно, но его дыхание было слишком ровным для сна — он считал вдохи, чтобы не сорваться и не заговорить первым. Питер уткнулся носом в подушку и тихонько всхлипывал, думая, что никто не слышит, но в тишине ночи каждый звук был подобен крику. Сириус сидел на подоконнике, поджав одну ногу, и смотрел на луну, которая плыла по небу, холодная и равнодушная, как лицо статуи. — Сколько ещё? — спросил Питер, не выдержав. Голос его был приглушён подушкой, но слова прозвучали отчётливо. — Часа три, — ответил Сириус, не оборачиваясь. Он знал, потому что считал. С того момента, как Римус вышел из гостиной, прошло два часа и пятнадцать минут. Он запомнил время, когда закрылась дверь, — без четверти девять. — Три часа, — повторил Питер, и в его голосе прозвучало отчаяние. — Ещё три часа. — Меньше, — сказал Джеймс, открывая глаза. — Уже меньше. Он сел на кровати и потянулся, хрустнув шеей. В лунном свете его лицо казалось старше, чем обычно, — морщинка между бровями, плотно сжатые губы, взгляд, устремлённый в одну точку на стене. — Давайте что-нибудь делать, — предложил он. — Не можем же мы просто сидеть и ждать. — Можем, — ответил Сириус. — И будем. — Но это же бессмысленно! — А что ты предлагаешь? Пойти в лес и выть вместе с ним? — Сириус повернулся, и его глаза блеснули в темноте. — Ты знаешь, что нельзя. Мадам Помфри заперла хижину. Дверь не открыть. — Я знаю, — вздохнул Джеймс. — Но просто сидеть… — Просто сидеть, — перебил Сириус, и его голос стал тише, — это единственное, что мы можем сделать. Быть здесь. Ждать. Помнить, что он не один. Он отвернулся к окну, и в его позе было что-то такое, от чего Джеймс замолчал. Питер перестал всхлипывать и сел на кровати, вытирая глаза рукавом пижамы. — А вы думаете, ему сейчас больно? — спросил он. — Думаю, да, — ответил Сириус. — Но это не навсегда. Через три часа всё закончится. А через три с половиной — он вернётся. — А через четыре — мы будем пить чай и строить планы, — добавил Джеймс, и в его голосе появилась привычная бодрость, хотя и с налётом грусти. — И смеяться над Снейпом, — подхватил Питер. — И смеяться над Снейпом, — согласился Джеймс. Они замолчали, и каждый думал о своём. О том, как Римус, бледный и уставший, войдёт в спальню, и они сделают вид, что ничего не случилось. О том, как напоят его чаем и укутают в плед. О том, как он улыбнётся — слабо, но искренне — и скажет: «Всё хорошо. Я в порядке». И они поверят. Потому что им нужно верить. За стенами замка, в Кричащей хижине, Римус лежал на полу и смотрел в потолок. Трансформация закончилась, и волк, уставший и обессиленный, свернулся калачиком в углу, положив морду на лапы. Шерсть его была влажной от пота и крови — старые раны открылись, новые добавились, и всё тело ныло, как после долгого бега. Римус, который уже был Римусом, а не волком, но ещё не до конца пришёл в себя, чувствовал, как сознание возвращается медленно, по частям. Сначала он понял, что лежит на чём-то твёрдом. Потом — что вокруг темно. Потом — что пахнет сыростью и старой кровью. И только потом — что он снова человек. Он сел, прислонившись спиной к стене, и обхватил колени руками. Тело дрожало — от холода, от усталости, от пережитого ужаса. На руках, на ногах, на груди — везде были ссадины и царапины, некоторые глубокие, другие — просто царапины. Волк бился о стены, пытаясь вырваться, и стены выдержали — но его тело не выдержало. — Ты жив, — сказал он сам себе. — Ты жив. Это главное. Он закрыл глаза и попытался представить, что сейчас делают друзья. Спят? Или тоже не спят, думая о нём? Он представил Джеймса — растрёпанного, с очками набекрень, который ворочается с боку на бок, не в силах найти удобную позу. Представил Питера — маленького, пухлого, который лежит под одеялом с головой, чтобы не слышать своих собственных страхов. Представил Сириуса — того, кто, наверное, сидит у окна и смотрит на луну. При мысли о Сириусе у Римуса потеплело в груди. Не от благодарности — от чего-то большего, того, что он боялся называть даже мысленно. — Скоро утро, — прошептал он. — Скоро я вернусь. Он не знал, кому говорит эти слова — себе, луне или тем, кто был далеко. Но ему стало легче. В спальне Гриффиндора Сириус вдруг улыбнулся. Ни с того ни с сего, просто уголки губ дрогнули, и на лице появилось выражение, которое Джеймс называл «загадочным». — Ты чего? — спросил Джеймс, заметив эту улыбку. — Ничего, — ответил Сириус. — Просто подумал… что всё будет хорошо. — Откуда ты знаешь? — Не знаю, — пожал плечами Сириус. — Но я в это верю. Он отвернулся к окну, и Джеймс с Питером переглянулись. — Он у нас мистик, — сказал Джеймс. — Скоро начнёт предсказывать будущее по звёздам. — Или по поведению крыс, — добавил Питер. — Вы двое, — бросил Сириус, не оборачиваясь, — если не заткнётесь, я вам предскажу кое-что очень близкое и болезненное. — Молчим, — быстро сказал Джеймс. — Молчим, — согласился Питер. И снова замолчали. Но это молчание было уже другим — не давящим, не тревожным, а почти спокойным. Как будто они что-то решили. Как будто приняли что-то важное. За окном медленно светлело. Луна бледнела, уступая место утренней заре, и в её уходящем свете было что-то печальное и одновременно обнадёживающее. Ночь закончилась. Скоро начнётся день. Сириус встал с подоконника, потянулся и зевнул. — Чайник нужно поставить, — сказал он. — Он придёт скоро. Будет холодно. — Я схожу на кухню, — вызвался Питер. — Эльфы дадут свежих булочек. — И горячего шоколада, — добавил Джеймс. — Он любит горячий шоколад после… ну, после. — И горячего шоколада, — кивнул Питер и, накинув мантию поверх пижамы, выскользнул из спальни. Джеймс и Сириус остались вдвоём. Они не смотрели друг на друга — каждый занимался своим делом. Джеймс собирал разбросанные по комнате книги, аккуратно складывая их в стопку на тумбочке. Сириус заваривал чай — единственное, что он умел готовить, кроме разве что яичницы, которую однажды попытался пожарить и чуть не поджёг шторы. — Сириус, — позвал Джеймс. — М? — Ты его любишь? Сириус замер с чайником в руках. Вопрос повис в воздухе, как грозовая туча — тяжёлый, неотвратимый. — Что? — переспросил он, хотя прекрасно слышал. — Ты его любишь? — повторил Джеймс, и в его голосе не было насмешки. Только любопытство, смешанное с нежностью. Сириус поставил чайник на стол и медленно повернулся к Джеймсу. Его лицо было бледным в утреннем свете, но глаза горели. — А ты как думаешь? — спросил он. — Я думаю, что да, — ответил Джеймс. — И давно. Сириус молчал долго. Так долго, что Джеймс уже пожалел о своём вопросе. — Давно, — наконец сказал Сириус. — Может, с самого начала. Не знаю. Я не умею разбираться в таких вещах. — В каких? — В чувствах, — Сириус усмехнулся, но усмешка вышла грустной. — В семье Блэков этому не учили. Там учили ненавидеть, презирать, командовать. А любить… любить не учили. — Но ты научился, — тихо сказал Джеймс. — Наверное, — согласился Сириус. — Благодаря ему. Он отвернулся и снова взялся за чайник, засыпая заварку в заварочный чайник. Руки его дрожали — то ли от холода, то ли от напряжения. — Джеймс, — сказал он, не оборачиваясь. — М? — Не говори ему. Пожалуйста. Не сейчас. — Не скажу, — пообещал Джеймс. — Но когда-нибудь ты должен будешь сказать сам. — Когда-нибудь, — эхом отозвался Сириус. — Но не сегодня. Вошёл Питер, нагруженный булочками, печеньем и большим термосом с горячим шоколадом. Он был красным, запыхавшимся и очень довольным собой. — Эльфы дали всё, что я попросил, — сообщил он, вываливая добычу на стол. — И даже больше. Сказали, что для друзей мистера Люпина у них всегда есть угощение. — Мистера Люпина? — переспросил Джеймс. — Эльфы знают Римуса? — Говорят, он всегда с ними вежлив, — ответил Питер. — И иногда помогает им чистить картошку. По ночам. — Это на него похоже, — вздохнул Сириус. — Помогать эльфам, когда никто не видит. Они накрыли на стол — маленький столик у окна, который они передвинули поближе к камину. Поставили чашки, блюдца, заварочный чайник, сахарницу с кусочками сахара, которые Питер стащил с кухни (и которые, по слухам, были зачарованными — они сами прыгали в чашку, если их об этом попросить). Булочки разложили на тарелке, прикрыв их салфеткой, чтобы не остыли. Термос с горячим шоколадом водрузили в центр — как главное украшение стола. — Чего-то не хватает, — сказал Джеймс, оглядывая результаты их трудов. — Цветов, — предположил Питер. — Моя мама всегда ставит цветы на стол, когда ждёт гостей. — Какие цветы в марте? — фыркнул Сириус. — Подснежники уже есть, — возразил Питер. — Я видел в теплицах. — Идём, — сказал Джеймс, вставая. — Пока он не вернулся, успеем сбегать. — Вы с ума сошли, — вздохнул Сириус, но встал тоже. Они сбегали в теплицы, вернулись через десять минут, мокрые, но довольные, и поставили в высокую кружку три хрупких белых подснежника с зелёными прожилками. Цветы выглядели нежно и трогательно на фоне суровой спальни, и даже Сириус, который делал вид, что ему всё равно, задержал взгляд на них чуть дольше обычного. — Красиво, — сказал он. — Я говорил, — ответил Питер с гордостью. Они снова сели ждать. Солнце поднималось всё выше, и лучи его заглядывали в окна, золотя стены и пол. Тишина была почти полной — только часы тикали на стене, отмеряя минуты, и где-то вдалеке слышались голоса проснувшихся студентов. — Идёт, — вдруг сказал Сириус, поднимая голову. Все замерли. В коридоре послышались шаги — медленные, тяжёлые, с запинкой. Дверь в спальню отворилась, и на пороге появился Римус. Он был бледен — не просто бледен, а белее мела, и под глазами залегли тёмные круги, как у человека, который не спал несколько суток. Мантия его была измята, волосы спутаны, а на скуле красовалась свежая царапина, которую мадам Помфри, видимо, не успела обработать. Он держался за косяк, будто боялся упасть, и весь его вид говорил о страшной усталости, доходящей до изнеможения. Но он улыбался. Слабо, неуверенно, но улыбался. Потому что они ждали. — Привет, — сказал он хриплым голосом, и в этом привете было всё — и боль, и облегчение, и благодарность. — Привет, — ответил Сириус, подходя к нему и бережно, словно боясь сломать, обнимая за плечи. — Как ты? — Жив, — ответил Римус, прижимаясь к нему. — Уже хорошо. — Жив — это мало, — сказал Джеймс, подходя с другой стороны. — Ты должен быть жив, здоров и готов к новым подвигам. — Подвиги подождут, — возразил Питер, уже наливающий горячий шоколад в чашку. — Сначала шоколад. Потом подвиги. Римус сел в кресло, и друзья укутали его пледами, сунули в руки горячую чашку, пододвинули тарелку с булочками. Он пил маленькими глотками, чувствуя, как тепло разливается по телу, согревая замёрзшие кости, и смотрел на них — на Джеймса, который пытался шутить, на Питера, который суетился вокруг него, на Сириуса, который стоял чуть поодаль и смотрел с такой нежностью, что у Римуса сжалось сердце. — Вы не спали? — спросил он, отставляя чашку. — Нет, — честно ответил Джеймс. — Ждали тебя. — Всю ночь? — Всю ночь, — подтвердил Питер. Римус покачал головой, и в его глазах блеснули слёзы — не от боли, от благодарности. — Вы сумасшедшие, — сказал он. — Полные сумасшедшие. — Знаем, — усмехнулся Сириус, садясь на подлокотник его кресла. — Но ты наш сумасшедший. Римус посмотрел на подснежники, которые стояли в кружке на столе, и улыбка его стала шире. — Это вы для меня? — Питер придумал, — сказал Джеймс. — Он у нас романтик. — Я не романтик, я практик, — возразил Питер. — Просто цветы поднимают настроение. — Поднимают, — согласился Римус. — Спасибо. Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Усталость наваливалась, смыкая веки, но вместе с усталостью приходило умиротворение. Он был дома. Он был в безопасности. Он был с ними. — Спи, — тихо сказал Сириус. — Мы здесь. — Поспим, — прошептал Римус. — Но сначала… — он открыл глаза и посмотрел на Сириуса. — Ты не уйдёшь? — Не уйду, — ответил Сириус. — Обещаю. Римус снова закрыл глаза и провалился в сон — глубокий, без сновидений, похожий на долгожданное спасение. Ему снились подснежники, луна и чьи-то тёплые руки, которые держали его, не отпуская. Джеймс и Питер тихо вышли из спальни, оставив их вдвоём. Сириус сидел в кресле, смотрел на спящего Римуса и думал о том, как странно устроена жизнь. Несколько часов назад он боялся, что Римус не вернётся. А теперь Римус был здесь, и всё было хорошо. По крайней мере, сегодня. Он протянул руку и осторожно, чтобы не разбудить, убрал прядь волос с бледного лба Римуса. — Спи, — прошептал он. — Завтра будет новый день. И мы будем вместе. Как всегда. И где-то в коридорах замка, в этот ранний час, когда студенты ещё спали, а профессора только просыпались, Снейп сидел в подземельях и улыбался. Он знал, что сегодня ночью Римус Люпин превращался в волка. Он знал это точно. И он знал, что скоро — очень скоро — он сможет доказать это всем. А пока — он ждал. Весна наступала, и с ней приходила новая надежда. И новые угрозы. Но это будет завтра. А сегодня — сегодня они были вместе. Четверо мальчишек в башне Гриффиндора. Мародёры. Стая.