Осколки

Так странно… Ещё секунду назад мне было смешно… Мы спорили о чём-то, перебивая друг друга, и закатывали глаза, а потом мир просто оборвался. Не резко исчез, а именно оборвался, словно кто-то выдернул штекер из розетки, оставив после только тишину. Звуки слились в сплошной гул, больше похожий на рёв турбины самолёта, смешанный с хрустом металла и звоном стекла. Я уже не понимала где верх, а где низ, потому что всё резко завертелось. Под действием невидимой силы меня швырнуло в ремни, вдавив грудью. А потом машина врезалась с глухим ударом во что-то твёрдое – барьерное ограждение, как я поняла уже потом. И вроде наступила тишина, но где-то вдалеке всё ещё что-то гудело, шипело и булькало – как чьи-то отёчные лёгкие, когда слушаешь их через стетоскоп и уже знаешь, что там плохо. Плохо… Сознание вернулось ко мне совсем не так плавно, как обычно это любят описывать пациенты – не было никакой мягкой волны, не было постепенного всплытия со дна или света в конце тоннеля. Мне стало очень холодно, и сразу перехватило дыхание, словно меня голышом швырнули в прорубь на крещенском морозе, а потом долбанула вспышка боли по всему телу – не «здесь» и «там», а сразу целиком, будто меня разорвало на куски, - и одновременно с ней включилось обоняние вместе с едким запахом бензина, режущим нос, и медным, солёным привкусом крови, которая была не только во рту, но и стекала по задней стенке горла с каждый судорожным глотком. Голову закружило, но не от движения, а от падения давления. Знакомое предобморочное состояние, которое я всегда ловила у пациентов перед коллапсом. Только теперь оно было моим. А ещё пахло мочой. Моей мочой, потому что подо мной была тёплая лужа, пропитавшая джинсы, прилипшие к коже, – видимо, я рефлекторно обмочилась в беспамятстве, и это - как бы это ни было естественно - всё равно унизительно. Отлично, доктор Вранац, просто прекрасно… В ушах стоял непрерывный звон, сквозь который пробивались искажённые звуки реальности: тихий стон где-то совсем рядом – но вроде не мой, - и крики, что звучали где-то очень-очень далеко. А ещё я слышала своё дыхание – частое, поверхностное, со свистом и бульканьем на вдохе, как будто я пыталась вдохнуть воздух через мокрую марлю, которую накинули на лицо. Боль справа усиливалась с каждым вдохом. Сначала я приняла её за перелом рёбер, но потом пошло мерзкое ощущение чего-то хлюпающего где-то глубоко в груди и оно там двигалось, смещаясь и царапая изнутри, хотя посторонних предметов во мне не было. Ну, или, по крайней мере, я их пока ещё в себе не ощущала… Лёгкое не расправлялось как должно и напоминало бумажный пакет, который смяли и бросили, – и это я чувствовала отчётливее с каждой минутой. Воздух входил, но упирался в преграду. Пневмоторакс? Точно пневмоторакс… Но почему не страшно? Почему только кристально чистый анализ катастрофы? Соберись. Нужно оценить обстановку, чтобы поставить правильный диагноз. Я попыталась открыть глаза. Правая сторона лица была залита чем-то тёплым, стекающим из-под линии волос. Кровь? Ресницы из-за неё склеились, и веки отклеивались друг от друга с тихим и влажным звуком, как когда отрываешь пластырь от раны. Левым глазом я всё же различила перекошенный потолок машины, вмятый вниз, и небо. Звёзды плясали и размазывались в полосы, – сквозь дыру в крыше там, где её, по идее, и быть-то не должно… - Ро… - хрип, вырвавшийся из горла, больше походил на бульканье, и у меня так и не вышло произнести имя целиком – оно потонуло в пузырях слюны и крови. Я попыталась повернуть голову, и шея отозвалась звонким хрустом позвонков и тупой болью. Тупой… не острой. Значит, возможно, без перелома… без катастрофы. Обнадёживающе… Плохо было другое – я не чувствовала ног. Боли не было. Онемения и покалывания тоже. Ничего. Как будто ниже пояса меня просто не существовало. Тело обрывалось где-то в районе таза, а дальше шла пустота, пристёгнутая ремнём к креслу. И было только холодно и мокро. Я задержала дыхание, стараясь не спровоцировать новую волну боли в груди, и попыталась пошевелить пальцами ног. Ничего. Я попыталась ещё раз, приложив больше усилий и ярости, но ответа всё так же не было. Компрессия? Или шок? Или – чёрт-чёрт-чёрт! - необратимый разрыв спинного мозга, навсегда разъединивший моё тело на две несообщающиеся половины? Нет... Нет-нет-нет… не думай об этом сейчас. Не думай! С неимоверным трудом, скрежеща зубами от усиливающейся боли, я всё-таки дёрнула головой в сторону водителя, и мир закружился в красной пелене, поплыв куда-то в грязную жижу. В висках часто и глухо застучало – компенсаторная тахикардия, но недостаточная. Сердце уже работало вхолостую, гоняя по сосудам воздух и пену вместо крови. Меня накрыла тянущая волна тошноты, подкатывающей к горлу кислотой, и сознание снова начало сползать в тёмную воронку, но я ушла не целиком, зацепившись ногтями за край реальности, оставив себя болтаться между «ещё есть» и «уже нет», и это состояние оказалось даже хуже, чем полная его потеря. Меня так и не вырвало, но рот был заполнен кровью и чем-то кислым, вытекающим наружу через уголки губ. Дышать становилось всё труднее, и каждое сокращение диафрагмы отзывалось вспышками в груди – да такими яркими, что в глазах темнело. Грудная клетка поднималась асимметрично – я чувствовала это кожей и натяжением мышц, и попробовала кашлянуть, но это было ошибкой – боль прошила грудь насквозь, и из меня вырвался влажный пузырящийся хрип. Кровь изо рта пошла не эффектным фонтаном, как обычно бывало в аниме, но густо и не менее мерзко, заливая подбородок. Кашлять нельзя. Но поделать с этим я ничего не могу… Так. Руки… Надо проверить руки. Их я чувствовала. Плохо, будто через толстые перчатки, но они были и даже функционировали: пальцы левой судорожно впивались обивку сидения – видимо, так я и зацепилась за реальность, не позволив себе вновь провалиться в беспамятство. Тактильные ощущения были на месте. Я всё ещё была здесь, а не «где-то там». А вот правая рука отозвалась хуже и с острой болью в кисти, будто сустав вывернуло, но всё равно она была на месте. Даже пальцы, ужасно трясясь, но чуть-чуть сгибались, хотя это и было больно. Но ноги по-прежнему молчали, не реагируя на мои отчаянные попытки пошевелить пальцами. Где скорая? Кто-то ведь должен был вызвать, да? Обязан был. Это же не пустая трасса загородом – я помню, что, когда мы ехали, были машины вокруг, свет фар и фонарей, людей на тротуарах. Это, конечно, не Невский, полный толп полуночников и туристов, исследующих местные ночные заведения, но тут тоже гуляли люди. И ведь почти у всех сейчас телефоны в карманах. Может кто-то уже набирает. Может кто-то снимает, приближая изображение дрожащими пальцами. Может кто-то думает: «не я, так другой»… Я заставила дышать себя медленнее – счёт на четыре, как сама и учила пациентов, – и тут же правый бок взорвался огнём. Мамочки! Уже не просто боль, а именно разрыв, словно чем-то кости раздвигало. Спокойно… поверхностно… не усиливая вдох. И кашлять нельзя – кашель сейчас будет равносилен удару ножом. - Рома! Я резко дёрнулась, снова вырываясь из накрывающей темноты, и ремень впился в плечи и грудь, жёстко остановив тело, но голова по инерции мотнулась вперёд. Шея снова хрустнула, и в глазах вспыхнули искры, на секунду превращая мир в негатив. Чёрное небо в проёме крыши… Белые осколки стекла на приборной панели под светом фонаря… И в мутном месиве проступил силуэт на водительском сиденье. Не сразу. Сначала было просто тёмное пятно, слившееся с тенями, а потом появились детали: наклонённая к груди голова. Странно было видеть Романа таким неподвижным... Очки, которые он постоянно поправлял – и когда что-то его бесило, поправлял одним средним пальцем, - сползли на кончик носа: одно стекло выпало, второе треснуло паутиной. На виске пульсировало тёмное пятно, расползающееся по коже и седеющим волосам. Его вдавило в руль – подушка безопасности сработала, но не помогла, - и теперь из его горла доносилось влажное бульканье, похожее на воду в резко перевёрнутой бутылке. С губ ползла тонкая струйка крови. Она тянулась ниточкой к подбородку и капала на рубашку, образуя медленно растущее пятно. Господи, Ромка… только не ты… - Рома… - снова попробовала я, и теперь вышло куда лучше, хотя горло скрипело. Он слегка дёрнулся – не всем телом, а только диафрагмой и чуть-чуть рукой. Бульканье в его груди стало неровным, сбившись, словно он попытался вдохнуть глубже и не смог, захлебнувшись кровью. Потом его грудная клетка поднялась чуть резче, чем раньше – правая половина взметнулась вверх, а левая лишь дрогнула, отставая, – и снова обмякла. Живой. Но каждый такой вдох – пытка. Что-то в голове щёлкнуло, отодвигая панику на задний план. Теперь он был не просто Романом. Теперь он был пациентом с проникающей травмой груди, вероятным гемопневмотораксом, с ЧМТ – но пока ещё не понятной степенью – и с угнетённым сознанием. Короче, теперь он был моим пациентом. И у меня было несколько минут, чтобы понять, что из этого убьёт его первым. - Ром, - вновь выдохнула я, удивляясь, что голос вдруг стал чётким и низким. И это уже был голос другой меня – той, что командовала в ординаторской, пугающей практикантов и первогодок. Пальцы, всё ещё вцепившиеся в сиденье, разжались, и я медленно подняла левую руку и дотянулась до его плеча. Ткань рубашки была холодной и мокрой - от пота или от крови? – и под ней прощупывалось напряжение мышц. - Роман Алексеевич! - позвала я громко и намеренно официально, как на утреннем разборе, но на это ушли почти все силы, и пришлось сделать долгую паузу, чтобы ещё легонько встряхнуть его плечо и продолжить: – Слушай меня... Его веки дрогнули. Не открылись, а просто задрожали, проверяя, точно ли пора возвращаться, и я пристально наблюдала, автоматически отмечая каждую деталь: бледность, цианоз губ, асимметрию дыхания и парадоксальное движение грудной клетки. Данные. Для диагноза мне нужны данные. - Ром, если слышишь – дай любой знак… - собственная грудь снова сжалась спазмом, и я закашлялась, чувствуя, как в рот снова хлынула солёная кровь. Я сплюнула, не глядя на уже испачканную куртку. Голос был сиплым, но я не позволила ему сломаться, потому что все эти долгие паузы сейчас были непозволительной роскошью, отнимающей время, которого у нас и так уже не было! Собой я займусь потом – если будет это самое «потом», - а сейчас каждая секунда отсчитывала что-то важное в его и моей груди. – Моргни. Пошевели пальцами. Что-нибудь... Его глаза наконец приоткрылись. Белки был мутными, с сеткой лопнувших капилляров, взгляд плавающим и расфокусированным, скатываясь то и дело в сторону разбитого окна, пытаясь понять происходящее. На меня он не смотрел – он пока вообще никуда не смотрел, словно мир для него ещё не успел собраться в полноценную картину. - Что… - выдохнул он хриплым голосом, и я сглотнула, потому что у него тоже пузырилась кровь на губах. Хреново… - Авария… - коротко ответила я, потянувшись ближе к нему, насколько позволяли ремни, впившиеся прямо в лобковую кость, и застонала от внезапной острой боли внизу живота. В глазах потемнело, но я удержалась, впившись зубами во внутреннюю сторону щеки, проясняя сознание. Не хватало ещё отрубиться прямо сейчас! - Сейчас не важно... Смотри на меня. На меня, Ром... Мне нужен отчёт. Он моргнул. Сначала один раз, потом ещё и ещё. Взгляд начал фокусироваться на моём лице, цепляясь за мои глаза, за мой нос, за движение губ, – и картинка складывалась из размытых пятен. - Али… - выдохнул он, и в этом обрывке прозвучала такая знакомая и невыносимая сейчас нежность, что я поспешила его перебить, защищаясь профессиональной скорлупой: - Я здесь. Слушай внимательно и… коротко отвечай, понял? Подбородок, всё ещё прижатый к груди, едва заметно дрогнул, – он кивнул. Отлично! Сознание было и работало. Слава всем богам, в которых я не верила… - Боль… - я перевела дух, чтобы закончить мысль, снова прислушиваясь к его дыханию, - локализация? - Слева… - его лицо исказилось. – Не дышится. Левое лёгкое… - Усиливается… на вдохе? – внутри меня что-то холодело, сжимаясь в болезненный ком, потому что я уже знала ответ - со мной было то же самое. Он попытался вдохнуть глубже, чтобы ответить, и его тело дёрнулось, как от удара током. Глаза закатились, из горла сорвался хриплый стон – именно его я и услышала в начале. Он не смог выдохнуть слово, только судорожно кивнул, и на его висках выступил пот, а взгляд снова начал плыть. - Траминер, смотри на меня! – рявкнула я, сама перепугавшись своего голоса. – Не уходи… отвечай… - Тяжело… - он мучительно сглотнул, и я видела, как напряжённое дёрнулся кадык. – Как через вату… горячую. Горячую вату… Мозг, несмотря на всё, анализировал каждое слово. Отёк. Воздух. Кровь. Жидкость в плевральной полости давит и сдавливает лёгкое. Сердце, должно быть, бьётся в тисках. Я попыталась приподняться, чтобы осмотреть его шею – он ударился грудью о руль, у него вполне себе могла быть тампонада сердца, и это был бы самый кошмарный сценарий из всех возможных! Боль в тазу взорвалась вновь, заставив всё тело задрожать. Чёрные мушки побежали перед глазами, сливаясь в сплошную пелену, и я вцепилась пальцами в спинку его сиденья, впиваясь ногтями в кожу. - Не пытайся… много говорить, - прошипела я, чувствуя, как нарастает собственная одышка. Моё лёгкое тоже работало вполсилы. Мы были двумя калеками в разбитой машине. – Отвечай… только «да»… и «нет». Тошнит? Он зажмурился, прислушиваясь к себе. Пальцы его правой руки, лежащие на бедре, снова слабо пошевелились, пытаясь сжаться в кулак – он тоже запускал режим самодиагностики и, в первую очередь, искал переломы, проверяя связь между мозгом и конечностями. - Да, - наконец выдохнул он, и его голос стал ещё тише. - Голова… кружится? Видишь… чётко? - Да… нет, - он запутался, сознание снова начало плыть, пытаясь соскользнуть в темноту, и дыхание стало чаще – плохой признак. Очень плохой. - Роман Алексеевич, - позвала я уже не громко, но предельно чётко и по слогам. – Ты не должен… засыпать, слышишь? Держись. Смотри на меня... Он с усилием поднял голову и посмотрел. В его мутных глазах, сквозь боль и шок, начало проступать ясное понимание. Он диагностировал глухое бульканье в своей груди, распознав лающий кашель. Расшифровал смысл моих скупых вопросов. Осознал, что мы заперты в металлическом гробу, и помощи, способной что-то изменить, не будет ещё долго. И его бледно-голубые глаза – обычно тёплые и насмешливые - стали совсем ледяными, какими становились на сложных операциях, когда ситуация была по-настоящему плохой и счёт шёл на секунды. Хирург только что поставил себе смертельный диагноз. И принял его. - Алиса… ты как? – его голос опустел, и от этого мне стало страшно, потому что он уже прощался, отключая ненужные эмоции. - Не важно, - отрезала я слишком резко, чувствуя, что профессиональная оболочка готова дать трещину, и по щеке, смешиваясь с кровью, потекла слеза. – Сейчас важен ты! Тебе нельзя… закрывать глаза, слышишь? Просто будь со мной, Рома…. Только не оставляй меня, пожалуйста… Наш талантливый реаниматолог обязательно нас вытянет. Его губы дрогнули, будто он смог прочитать мои мысли и хотел улыбнуться, но не смог – получилась лишь кривая гримаса, полная такой тоски, что меня затошнило. - Лео… - выдохнул он, явно думая о том же, и посмотрел куда-то за моё плечо, в темноту заднего сиденья. – Что с Лео? Лео… Он был с нами! Я резко обернулась. Лео был пристёгнут сзади. Его тело перекосило, ремень врезался в грудь, удерживая его на боку – возможно, только это и спасало его сейчас. Голова моталась из стороны в сторону, как у игрушки-болванчика, ударяясь о стойку двери, о подголовник, снова о металл. Челюсти были сжаты так сильно, что я услышала треск зубов. Губы – тонкие и всегда поджатые – стали синюшными, изо рта шла густая розоватая пена, выталкиваясь наружу с каждым судорожным выдохом, и стекала по подбородку на кожаную куртку. Нет… Господи-боже-мой, нет-нет-нет! Тело выгнуло дугой – сначала в резком тоническом напряжении вытянулись руки, скрючив пальцы, и грудная клетка замерла без дыхания, мелко дрожа. А потом сразу началась клоническая фаза, – и его начало беспощадно колотить, швыряя о ремень, о сиденье, о дверь с такой силой, что мне показалось, будто содрогался весь кузов. Голова билась, глаза закатили так, что остались видны только налитые кровью белки. Я видела, как дёргался его кадык – он пытался вдохнуть, но дыхание было поверхностным и захлёбывающимся, не доходящим до конца. Не эпилепсия. Не реакция на боль. Вероятный отёк мозга на фоне ЧМТ. Судорожный синдром. Агония центральной нервной системы. Я поняла это мгновенно – так же ясно, как до этого поняла, что у Романа гемопневмоторакс, - и внутри после этого всё рухнуло, оставив только пустоту, заполняемую только нарастающим гулом в ушах. Он умирал. И умирал быстрее нас. - Лео… - я рванулась назад, забыв про боль, про ремни, про все свои травмы. Инстинкт оказался сильнее разума. И вот тогда мир взорвался. Внизу живота что-то глухо хрустнуло, как будто сломалась сырая ветка. Глубоко внутри что-то щёлкнуло, а потом разъехалось, распадаясь. Теперь боль не была просто острой – она была поглощающей, и меня накрыло сразу целиком, от крестца до рёбер, сдавив диафрагму так, что воздух вышибло из лёгких. Как тогда на море, когда я была ещё маленькой и решила искупаться, хотя папа запретил подходить к воде, потому что было штормовое предупреждение, и волны нещадно бились о берег. Меня накрыло с головой, утащив на глубину, а потом с силой вышвырнуло из воды, ударив о пляж и расцарапав всю спину и ноги о гальку. Свет в глазах померк – точно так же, как и тогда в детстве, - и остались только пляшущие красные и чёрные пятна. Я вцепилась в спинку сиденья, чтобы не потерять сознание и не рассыпаться на части окончательно. Кажется, я даже порвала чехол, чувствуя под пальцами поролон… Так странно… У меня же ногти всегда под ноль спилены… Как же я так?.. - Алиса! – голос Романа доносился откуда-то издалека, но был таким громким, словно он снова орал на меня за ошибку или какую-то несусветную глупость. Вот точно так же, как тогда, когда доктор Рислинг истекал кровью на наших глазах, а у меня словно все знания от ужаса из головы выбило… и я стояла, смотрела на расползающееся пятно на его зелёной хирургичке, и в голове у меня было совсем пусто. Так странно… Он не захрипел, а именно заорал, что было почти невозможно в его состоянии. Он не смог набрать воздуха в грудь, и звук родился где-то в горле, выдавливаясь через кровь и сдавленное лёгкое. Чёрт возьми… ему же сейчас очень больно, и если он не заткнётся, то отключится от шока. - Не смей! Не двигайся… чёрт тебя дери, я сказал! Он дёрнулся в ремнях, изогнувшись в приступе лающего кашля, но всё равно продолжил кричать, захлёбываясь пеной на губах, разрывая себя изнутри. А я не слушала. Трясущимися руками нащупала пластиковую кнопку защёлки ремня, и потянулась к ней, изогнувшись, стараясь дотянуться до Лео. До его лица. До его головы. Нужно хоть как-нибудь зафиксировать его и удержать, чтобы он не разбил себе череп окончательно. Между нами было всего полметра. И целая вечность. - Вранац, посмотри на меня! – Роман почти рыдал от беспомощной ярости, пытаясь докричаться. – Ты уже… не чувствуешь боли, да? Отвечай! – я замешкалась на секунду, и он, выдохнув кровавый пузырь, уже засипел, экономя остатки воздуха: - Шок, Алиса… Перелом таза... Разрыв кольца – возможно… нестабильный. Движение – осколки поползут…. Подвздошную артерию… вскроешь - и всё. За минуту. Меньше… Сиди, Алиса... Сиди, прошу тебя! Я понимала всё, что он из последних сил пытался мне разжевать, потому что мой мозг кричал о том же самом. Но разум уже плохо слушался – мысли плыли, цепляясь за единственную цель, и когда я снова увидела, как голова Лео со всей силы бьётся о металл, то опять потянулась к защёлке. - Если двинешься… Внутреннее кровотечение. Ты… слышишь меня?.. – Роман попытался закричать снова – и не смог. Попытка обернулась для него расплатой: его скрутило судорогой, и он задохнулся, выпучив глаза от нехватки воздуха. Из горла вырвался пузырящийся стон – он не мог кричать, умирая в попытке меня остановить. - У него судороги! – закричала я в ответ, чувствуя, как собственное дыхание сбивается, превращаясь в истеричное и рваное, зажигая пожар в сломанной груди. Странно… уже даже не болело. Просто горело. - Я… вижу… - Рома давился, хватая ртом воздух, как рыба. Он попытался дотянуться до Лео правой рукой, но металл не отпускал, зажав намертво, превращая полметра в непреодолимую пропасть. – Отёк... контузия... маннитол… дыхание… трепанация... если дотянет… - и он замолчал от осознания абсолютной беспомощности. Здесь не было операционной, не было нашего Рислинга у аппарата ИВЛ, не было меня на подхвате с трепанационным набором. Была только развороченная машина, темнота за окнами, и этот жуткий стук, когда тело Лео – всегда такое контролируемое и сильное, - билось в агонии, ударяясь о помятую дверь. Наш Лео. Наш молчаливый и контролирующий всё и всех Лео… Доктор Рислинг… - Его нужно повернуть на бок… – у меня получилось отстёгнуться – ремень с визгом втянулся в устройство, - и я упёрлась руками в центральную консоль, ударившись локтём о рычаг КПП, и чуть не сломала пальцы, попав ладонью в пепельницу. Приподнялась... Крик вырвался из меня сам, сорвавшись в конце на беззвучный спазм, потому что ощущение было таким, будто меня распиливали пополам тупой пилой, а потом щедро плеснули кислоты на края раны. Таз больше не болел – он разрушился, разойдясь изнутри, и теперь острые, неровные края костей скребли и рвали всё подряд – мышцы, связки, нежную ткань мочевого пузыря, тонкие стенки сосудов, не предназначенные для соприкосновения с костью. В глубине всего этого хаоса что-то натянулось и порвалось окончательно, хлынув наружу чем-то жидким и тёплым, разливаясь по внутренней полости, заполняя пустоты. Не моча... Горячее, гуще… Мир не поплыл, он распался на пиксели. Тошнота ударила обжигающей волной не к горлу, а сразу ко рту, заполняя кислой и обжигающей желчью. Я не рухнула, а просто сложилась пополам, как нож из полевого набора, уткнувшись лицом в вонючую кожу сиденья. Ледяной пот выступил не только на лбу – всё тело разом стало мокрым, будто меня опять окунули в прорубь, не дав вдохнуть. Я зависла в этом положении, забыв, как вообще дышать, да воздух не шёл – диафрагма, сдавленная невыносимой тяжестью внизу, не хотела работать. Дыши… Просто надо дышать… Дыши, блять! Грудная клетка лишь судорожно дёрнулась, цепляясь за остатки воздуха, и тут же опустилась. Не получилось. - Алиса… остановись… - Роман уже шептал. Уже даже не умолял. Просто фиксировал с такой же ледяной отстранённостью, как в операционной констатировал время смерти пациента. – Ему не помочь. Не сейчас. Не здесь, - его голос булькал, как вода в забитой раковине. - Он тонет… и мы не можем его вытащить... Мы сами… - он захлебнулся, и наступила пауза, полная влажного хрипа из его груди. Потом, едва слышно и почти беззвучно, добавил: - Побереги себя… ради всего… девочка… Тело Лео всё ещё дёргалось, но уже не так яростно – не потому, что стало лучше, а потому что сил больше не было. Остались только агонические подёргивания - мелкие, беспорядочные мышечные спазмы пальцев, плеч и шеи, как у сломанной марионетки, у которой оборвали часть нитей. Розовая пена на губах стала темнее и гуще, и теперь просто стекала вниз, не выталкиваясь судорожными выдохами. Он тонул в собственных лёгких и крови. А я это видела, знала и ничего не могла сделать… Вообще ничего. - Алиса… - Роман снова заговорил, и его голос стал совсем другим, приобретя неестественную чёткость. Это было так странно… - Послушай меня. Я повернула голову совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы не развалиться снова, и увидела его боковым зрением. Его кожа приобрела сероватый оттенок, а губы стали почти фиолетовыми. Он тоже уже был на грани. Наверное, всё-таки тампонада… - Ты в шоке, - он говорил медленно, как на утреннем обходе, пытаясь достучаться до практикантов. – Боль, кровь, адреналин… Ты не чувствуешь, сколько теряешь... А я вижу, - он кашлянул – тихо, экономно, но даже этого хватило, чтобы по подбородку потекла новая струйка крови. – Если двинешься… острый отломок… подвздошная… - он замолчал, потому что не мог продолжать из-за нехватки воздуха. Потом, уже едва шевеля побелевшими губами, всё-таки выдавил: - Истечёшь… секунд за девяносто... Раньше него. Вот так просто. Констатация факта. Диагноз. Запись в протоколе вскрытия. Истечёшь раньше него… Умрёшь быстрее него… Я снова посмотрела на Лео. Его глаза были полуоткрытыми, мутными, не фиксирующиеся ни на чём. Зрачки разного размера - правый огромный, а левый узкий, - прямо как по учебнику. Пальцы перестали дёргаться. Грудная клетка почти не двигалась, лишь изредка под ключицами пробегала дрожь последних, холостых попыток дыхательного центра что-то сделать, чтобы спасти тело. Его уже здесь не было. Тело ещё билось, ещё пыталось удержаться, но Лео – тот, который контролировал, анализировал, молчал и держал всё под рукой, - ушёл. Осталась только оболочка, доживающая в агонии последние минуты без хозяина. Я закрыла глаза – держать их открытыми больше не было ни сил, ни смысла - и сосредоточилась на самом простом: дыхании. Вдох – короткий, поверхностный. Выдох – длинный, дрожащий. Сознание начало съезжать… Не как при отключении – резко и с обрывом, - а медленно, без вспышек и провалов, просто теряя плотность. Сначала ощущения перестали быть чёткими, словно кто-то выкрутил реальность на минимум. Мне стало без разницы, где моё тело, а где сидение. Стало всё равно на разлитую мочу и на холодный металл. Перестали слушаться пальцы – я больше не чувствовала, как они впиваются в поролон сиденья, и просто отпустила. Потом онемела спина. Боли не было. Вообще. Холод растекался по сосудам, поднимался в живот, к рёбрам, к горлу. Пульс уже не совпадал с дыханием. Вазоконстрикция… Централизация кровообращения… тело бросало всё на спасение сердца и мозга, отключая «ненужное». И сейчас я была этим самым «ненужным»… Я всё ещё дышала по инструкции, но между вдохами и выдохами начали появляться неосознанные паузы. Мысли распадались на обрывки – на отдельные слова, не связанные друг с другом. Тепло.... его не было. Давит... уже нет. Нельзя... поздно. Рома. Лео… Я пыталась поймать их, но они ускользали между пальцев, как рыбёшки в воде. Сердце билось странно – не быстро, не медленно, а как-то неровно. Удар, потом пауза, потом два раза подряд, и снова тишина, но уже длинная, пугающая. Я знала этот ритм. Видела его на мониторах. Он никогда не означал ничего хорошего, потому что после него обычно шла прямая линия. Роман где-то сбоку всё ещё говорил… или мне казалось, что говорил, потому что голос то появлялся, то исчезал, превращаясь в набор звуков без смысла. Я различала только интонацию – спокойную и слишком собранную для человека, который умирает. А может у меня уже просто начались слуховые галлюцинации от гипоксии? Ноги по-прежнему не существовали, но это уже перестало пугать. Наоборот – стало даже удобно, как если бы от тебя аккуратно отрезали часть, за которую больше не надо отвечать… Наверное, они уже были синими и мраморными… Надо запомнить… Не эмоции, чёрт с ними. Порядок. Как именно уходит чувствительность и где проходит граница. Эти мысли уже были профессиональными и такими спокойными, что стало жутко. Дыхание окончательно сбилось, и я попыталась вдохнуть, уже даже не понимая, получилось ли. Грудь вроде двигалась, но воздуха не прибавилось. Зрение начало тускнеть – не темнеть, а именно выцветать, теряя насыщенность цвета: красный стал грязно-коричневым, а чёрный – серым. Звуки тоже исказились: оглушительный шум в ушах сменился на тонкий писк, и сквозь него еле пробивалось бульканье Романа, ставшее глуше и реже. - Али… - просто далёкие-далёкие обрывки, прибитые к берегам моего сознания. Потом пришла неуместная лёгкость, как будто тяжесть, которая давила снизу, чуть отступила. Боль окончательно ушла на второй план, оставив только усталость, от которой захотелось спать. Где-то далеко что-то упало, но мне уже стало всё равно… Последнее, что я почувствовала, - выдох получился длиннее вдоха. Намного длиннее, растягиваясь до бесконечности. И между ними образовалась пауза. Сознание не погасло. Оно просто перестало быть нужным…