Осколки

Операция заканчивалась, и зал пустел. Студенты вышли той же грядкой, какой стояли вокруг стола, пока заворожёно наблюдали за ходом операции. Следом ушёл второй ассистент, буркнув, что наконец-то сможет покурить. Потом как-то незаметно выскользнули нестерильные медсёстры, знающие, что их работа уже завершена, и команда уже может справиться без них. Дверь открылась и снова закрылась, выпуская вслед за ними напряжение, накопившееся за шесть часов утомительной работы. Все лишние тела вышли. И я вдруг поняла, что дышу прямо в такт с пациентом. Вдох… Выдох. Мы с ним синхронизировались как-то сами по себе, и теперь мир мне перестал казаться разделённым. Передом мной лежал не просто обезличенный кусок мяса, который было необходимо привести в порядок, а живой человек – личность, со своим характером, страхами и привычками. - Снижаю севофлуран, готовимся к пробуждению, - пальцы Леонида Андреевича потянулись к регулятору, но он не отрывал взгляда от анестезиологического монитора. Голос у него был таким же ровным, как и всегда, но я всё равно уловила ту нежность, которую он позволял только здесь, стоя над пациентом, пока тот балансировал между жизнью и глубоким сном. Монитор продолжал спокойно мигать зелёными цифрами. Всё было в порядке: частота сердечных сокращений держалась в пределах допустимого диапазона, сатурация не падала ниже 96, артериальное давление сохранялось без поддержки капельниц с вазопрессорами. Если подумать, то я никогда за все наши общие операции и не видела, чтобы у доктора Рислинга было как-то иначе. Талантливый гений ли он был, как шептались многие, или просто был внимателен и упорен в своей работе, – я не знала, но мне всегда нравилось за ним наблюдать в операционной краем глаза. На самом деле, я никогда не интересовалась анестезиологией всерьёз, считая все эти расчёты препаратов слишком муторными и зная лишь то, что положено было знать хирургу, но теперь, поглядывая на работу этого человека, я то и дело почитывала какие-нибудь статейки про наркозы и релаксанты, чтобы лучше понимать, что он делает. Леонид Андреевич стоял неподвижно, дозируя пробуждение, подкручивая регулятор, и мне всё казалось, что он так может стоять целую вечность, застыв, как статуя. Сначала он убрал миорелаксацию, и диафрагма пациента неуверенно дрогнула в первом самостоятельном движении. Леонид Андреевич снова перевёл взгляд на монитор и выждал паузу – он всегда ждал, не торопя тело, а только подталкивая его, давая возможность вернуться из небытия самому. На экране ровная линия искусственной вентиляции дрогнула, и на ней появился крошечный зубец самостоятельного дыхания. И я тоже выдохнула, даже не заметив, что задерживала дыхание, наблюдая за моментом. Роман Алексеевич тем временем, мурлыкая себе что-то под нос из репертуара Татьяны Булановой, не спеша накладывал последние швы, проверяя каждый узел, подтягивая и отпуская ровно настолько, насколько нужно. И Марина Викторовна подавала ему инструменты без слов, прекрасно зная, что будет следующим. Ритм главного хирурга и главной операционной сестры был музыкальным, чему я, наблюдая в стороне, постоянно завидовала, не зная, а будет ли вообще в моей жизни когда-нибудь своя Марина Викторовна, с которой у нас будет свой безмолвный коннект и взаимопонимание. Я отступила от стола – вообще, моё присутствие теперь уже тоже было необязательным, но я никогда не уходила, если меня не отпускали, - и только заметила, что сжимаю пальцы так сильно, что ногти врезаются в перчатки. Разжала руку, встряхнула кисть, чувствуя запоздалую дрожь от резкого спада адреналина в крови. Даже немного обидно… - Шов закрыт, - наконец произнёс Роман Алексеевич, и Марина тут же перешла к обработке поля. Антисептик стекал по коже пациента, смывая следы крови и растворов. Салфетки, без лишних движений, ложились одна за другой. - Давай, дыши. Самостоятельно. Вдох… - зашептал Леонид Андреевич, уже глядя не на экран, а на грудную клетку пациента. Он всегда так делал: разговаривал с телом, минуя сознание. Знал, что пациент ещё не слышит, но всё равно всегда был ласков с ним, относясь с уважением. Не то что Олег Петрович, который постоянно ворчал на пациентов, ехидно обсуждая их тела с анестезистками, и вечно торопил хирургов, если те роняли давление… Поэтому мне комфортнее было работать с Рислингом, чем с этим противным Карменером, закатывающим глаза, если главный хирург доверял мне или какому-либо другому ординатору работу за столом. Где-то читала, что момент экстубации и пробуждения - это хождение по тонкому льду: ларингоспазм, аспирация, паническое сердцебиение… да что угодно могло пойти не так, и я замерла, не дыша, чуть подавшись к изголовью. И даже сейчас, когда всё шло по плану, я всё равно чувствовала сосание под ложечкой: одно неверное движение – и всё, привет, протокол вскрытия. Леонид Андреевич, впрочем, был абсолютно невозмутим, и только рука скользнула к интубационному набору и ампулам с пропофолом и суксаметонием - на случай, если дыхательные пути вдруг захлопнутся и трубку придётся вводить обратно. У него, как всегда, всё было под контролем, и я завидовала этой невозмутимости: у самой в такие моменты по спине пробегали мурашки, которым было плевать на любой опыт. Как у него это получается – непонятно. Может, он и правда гений, как шепчут девочки в реанимации? Марина Викторовна уже начала привычный ритуал, готовя столик. Она бросила на меня короткий взгляд – подходи, - и я покорно вернулась обратно, слушая её низкий голос: - Считаем. Гегар – один, - без интонации начала она, а я скользнула взглядом по ране, всё ещё влажной от антисептика. Шов был безупречным - при должном уходе послеоперационный рубец будет практически незаметен, и наша красавица сможет даже носить бикини, не комплексуя по поводу шрама. Роман Алексеевич даже этот момент учёл, хотя, казалось бы, какое ему дело до её груди… Жаль только, что он не наложил такой же незаметный шов на мою бровь, когда я шлёпнулась в голодный обморок год назад, долбанувшись об острый угол столика с инструментами. До сих пор помню его руки – они были такими же уверенными, когда он зашивал меня стежок за стежком, бормоча под нос что-то про «бестолочь». И я смотрела на него снизу вверх, не чувствуя боли – Олег Петрович всё-таки сделал мне укол, хотя и ворчал, - и думала только о том, что у Романа Алексеевича тёплые пальцы… И, если подумать, в тот момент он был со мной куда нежнее, чем сейчас с пациентом, хотя её шов был идеален, а мой остался шрамом на брови, который я до сих пор периодически маскирую тональником. - Кохер изогнутый – пара. - Скальпель номер десять – один, - откликнулась я, сказав чуть громче нужного, тут же обругав себя: нельзя выдавать волнение, когда проверяешь, не завалилось ли где отдельное лезвие. Мы пересчитывали инструменты вслух: все иглы, ножницы, салфетки… всё должно было сойтись, иначе – беда. Ещё на первом году ординатуры я слышала историю, ходившую по отделению: один хирург зазевался и оставил в пациенте иглу, а медсестра даже не стала потом её искать. И ничего хорошего в той истории не было. - Тампоны все, - прозвучал окончательный вердикт, и я стянула перчатки – латекс лип к влажной от пота коже, - бросила их в жёлтый контейнер, позволив себе выдохнуть. Санитарка уже стояла в дверях с тележкой, но не переступала порог, следуя негласному правилу: пока анестезиолог не кивнул, операционная – его территория. И пока она смотрела куда-то в пустоту над нашими головами с профессиональной отстранённостью, не обращая внимания ни на пациента на столе, ни на нас, думая о своём. Леонид Андреевич уже заканчивал свой танец, аккуратно сдув манжету эндотрахеальной трубки. Один плавный рывок в такт подъёму грудной клетки на глубоком вдохе, и трубка выскользнула с тихим влажным звуком. Пациент хрипло вдохнул сам, и Леонид Андреевич быстро накрыл его лицо маской с кислородом, придерживая челюсть, чтобы не запали дыхательные пути. - Дыши, - тихо сказал он, хотя пациент всё равно ещё не слышал. Наверное, это самое интимное, что можно сделать для человека, который находится между жизнью и сном – просто сказать ему «дыши». - Ты справилась, всё позади. Для пациента – да. А для нас – пока нет. Роман Алексеевич стянул шапочку и маску – резинка щёлкнула по его затылку, и он поморщился. На переносице остались два красных следа от очков, делавших его похожим на уставшую панду, и я чуть не брякнула это вслух, но вовремя прикусила язык. Шутить с хирургом после шестичасовой операции, когда он ещё не успел ни покурить, ни кофе хотя бы выпить, себе дороже, хоть я и знала, что Роман Алексеевич не обиделся бы, если не переходить определённые границы. Он шумно выдохнул – и сдулся, как воздушный шарик. Лицо, лишившись привычной маски сосредоточенности, на пару секунд стало просто старым - под ярким светом ламп морщинки вокруг глаз стали глубже, а бледная кожа казалась почти прозрачной, и я заметила, что той морщинки над губой, которая появляется, когда он улыбался, сейчас нет. Смутившись собственных мыслей, я поспешно отвела взгляд и уставилась в пол, чувствуя, как щёки начинают гореть. Боже, Вранац, тебе что семнадцать, что ты краснеешь, просто посмотрев на взрослого мужика, который к тому же твой наставник? - Поле? – хрипло спросил он, потирая переносицу предплечьем. - Чистое, - отчеканила Марина Викторовна, уже укладывая последние инструменты в стерилизационный контейнер, и жестом подозвала зевающую санитарку. Роман Алексеевич стянул перчатки и потёр ладони друг о друга, проверяя, слушаются ли ещё руки. Его кожа была сухой и покрасневшей, - нужно будет предложить ему хороший крем – дорогой какой-то, корейский что ли, - для рук, который подарила мне мама, когда увидела мои кисти после первой длительной операции… Он кивнул всем, прощаясь, повернулся и пошёл к раковине, слегка припадая на одну ногу – старая травма колена давала о себе знать после шести часов непрерывного стояния. Я тенью двинулась за ним, встав к соседней раковине. Вода хлынула из обоих кранов одновременно – я даже не ждала, когда он включит. Я просто знала. Он мыл руки медленно: сначала обильной пеной антисептика до локтей, смывая невидимую грязь, потом смывая струёй от кончиков пальцев к локтю – чтобы инфекция не попала с кожи предплечья обратно на кисти. Я повторяла его движения, глядя на его руки периферическим зрением. Сильные, с короткими пальцами и выступающими венами – классические руки хирурга. И всего несколько часов назад эти руки скользили по моей талии в полной темноте, спускаясь всё ниже и ниже… Я нехотя оторвала взгляд, уставившись на свою пену, почувствовав растущее желание, требующее выхода. Между лопаток заныло от долгого неудобного положения, и я поспешила вытереть руки насухо стерильным полотенцем, скомкав его и метким броском отправив в урну. Позвонки хрустнули, когда я выпрямилась, напоминая, что проводить шесть часов в статичной позе ни разу не полезно. Роман Алексеевич ещё мылся, смотря в стену перед собой, но я знала – он чувствует мой взгляд, и чувствует то же самое голодное напряжение, подпитываемое контрастом между холодной чистотой операционной и теплом ночной близости. Ужасно хотелось, чтобы он обернулся, но он не будет этого делать, пока здесь есть кто-то ещё. Неподвижного пациента, опутанного трубками, уже начали перекладывать на металлическую каталку. Простыни зашуршали, ремни щёлкнули. Кто-то из санитаров тихо сказал «осторожно», и каталку вывезли к лифту. Леонид Андреевич последовал за ними, на ходу диктуя анестезистке: - Контроль диуреза каждый час, калий в норме, но после переливания… - он даже не оглянулся, продолжая давать инструкции бесстрастным голосом. Пациент всё ещё был его ответственностью. Меня отпустили следом: Марина Викторовна кивнула в сторону выхода, и я поняла - работа окончена. Я стянула бахилы, аккуратно подцепив их носком, и вышла в коридор. Дверь за спиной мягко прикрылась, отсекая свет и накрывая прохладной полутьмой с запахом дешёвого дезодоранта кого-то из подошедших санитаров – уж этот невыносимо фонящий аромат я ненавидела ещё с первой недели, когда меня чуть не вырвало в углу. Самое смешное, что теперь он же казался предвестником конца смены. Я задержалась на секунду, давая глазам привыкнуть, и сделала несколько шагов к раздевалке, уже собираясь зайти, когда снова услышала их голоса. Не специально, просто так совпало – Роман Алексеевич и Марина Викторовна сами подошли к дверям, уже никуда не спеша. Они стояли в проёме, и свет из операционной падал на них узкой полосой, выхватывая их профили и руки, и было даже видно, как Роман Алексеевич разминает пальцы, пытаясь вернуть им чувствительность. - Хорошо сегодня отработала девочка, - сухо сказала Марина, но в её голосе было слышно уважение, которое обычно трудно добиться от старших, особенно, когда ты для них ещё просто «девочка-ординатор». – Чётко. Без суеты. Пинцет не дёргала, когда Вы выделяли артерию. Ретрактор держала, как вкопанная. - Она вообще без суеты работает, - хмыкнул в ответ Роман Алексеевич – я прекрасно знала этот короткий, чуть недовольный, но на самом деле одобрительный звук, и замерла на секунду, не дыша, прижавшись к холодной стене. – Особенно когда не лезут под руку и не толкают локтями, а главное – не задают дурацких вопросов, на которые и так есть ответы. - Рука твёрдая, - продолжала медсестра, пропустив его издёвку мимо ушей. – И голова холодная. Редкое сочетание у молодых. Нос не задирает, но и не теряется, когда Вы на неё смотрите. - Знаю, - уже без иронии отозвался он. Стоп. Достаточно. Я не стала слушать дальше – не из ложной скромности, а потому что больше и не нужно было. Слова, сказанные здесь, между двумя профессионалами, дороже любой официальной похвалы. Я быстро пошла в раздевалку, и с каждым шагом в груди росла гордость. За себя. За руки свои не кривые. За то, что сегодня я была на своём месте, хотя внутри всё ещё жил тот страх, который я никак не могла забыть – когда первый раз сама закрывала операционную рану. И вот тогда руки дрожали так, что Роман Алексеевич, заметив, положил свою ладонь поверх моей и сказал что-то тихо… Чёрт возьми, почему мне запомнилась именно интонация, а не сами слова? Может потому, что он никогда так не говорил ни с одним новичком, а только со мной? «Рука твёрдая, голова холодная…». Я справилась. Я на своём месте – уже не бесполезный винтик  в этом огромном механизме. Я молодец. Правда, молодец. Но что, если я внезапно не смогу и однажды облажаюсь? Что, если моя твёрдость – лишь хорошая мимикрия, а завтра я дрогну, как тогда, когда впервые увидела, как быстро человек может терять кровь, если его ударить ножом? Что, если однажды я не смогу соответствовать той Алисе Сергеевне, которую они только что похвалили? Ох уж этот тяжкий груз ответственности… В раздевалке было тихо и пусто. Пахло дезсредством, влажной тканью и чужим потом – обычный больничный запах, который почему-то успокаивал, хотя ребёнком я терпеть не могла эти ароматы, предпочитая носиться на свежем воздухе. Я прикрыла дверь, прислонилась к холодному шкафчику и наконец выдохнула по-настоящему, опустив плечи. Спина заныла сильнее, чем в операционной, - отсроченная боль от шести часов стояния в вынужденной позе, – но внутри было пусто. Ровно и ясно, но почему-то пусто. Я стянула шапочку - тяжесть косы, собранной в тугой узел, отозвалась в висках и у корней волос, - и сняла пижаму, бросив в контейнер для грязного белья, и осталась в одних нелепых трусах с утятами и застиранном бюстгальтере, поймав собственное отражение в потёртом зеркале на шкафчике. Бледное лицо, фиолетовые тени под глазами от вечного недосыпа, красная полоса на лбу от давящего ободка шапочки – вообще ни разу не красавица. Зато глаза горели – не адреналином, потому что он уже схлынул, а чем-то другим, желанием, быть может… Хорошо бы помыться перед уходом и, может быть, даже… За спиной раздался лязг дверцы шкафчика Романа Алексеевича, оборвав внезапную низменную мыслишку. Я не обернулась, но видела его отражение. Он уже стянул хирургичку, оставшись в боксёрах и тёмной майке – она задралась, пока он потирал грудную клетку. Он был сухой и угловатый, с чёткими мышцами предплечий и со шрамом от кустарной аппендэктомии на правой подвздошной области, – я изучила этот шрам досконально за последние месяцы, проводя пальцами по его краям, когда мы оставались одни... Его тело не выглядело старым. Скорее, просто уставшим, но выносливым… как надёжный инструмент. Глядя на наше отражение, он поймал мой взгляд в зеркале и замер: уставший хирург с тёмными кругами под глазами – сегодня он неровно подравнял свою щетину, и это выглядело забавно, - и я – с покрасневшими щеками. Он видел. Конечно, он видел, как я смотрю на его руки, на шрам, на то, как майка обтягивает рёбра, и как я сглатываю, когда он поправляет резинку боксёров, чувствуя при этом себя полной дурочкой. Он тоже помнил всё: как мои пальцы сжимали его плечи, как его дыхание сбивалось, когда я вдавливала его в матрас, и как он шептал моё имя на пике. Несколько секунд мы смотрели друг на друга только так, не оборачиваясь. Его взгляд скользнул по моему отражению – от ключиц к животу, - задержавшись, и я затаила дыхание, ожидая, что он сделает шаг, прижмётся к моей спине, положит руки на талию, а потом, надавив на поясницу, скользнёт ниже, оттянув нелепых утят в сторону… Роман Алексеевич моргнул и потянулся за джинсами, висящими на крючке. Обломщик, блин. - Ты вся дрожишь, - сказал он хриплым голосом, но в его голубых глазах, обычно скрытых за стёклами очков, я прочла ту же потребность стереть границу между «хирург Гевюрцтраминер» и «Романом». Между «ординатор Вранац» и «Алисой», которая изнывала от желания, чтобы он наконец сорвал эту маску. - Это не от холода, - недовольно буркнула я, повернувшись к нему лицом, словно он виноват в том, что сегодня меня решила посетить овуляция… Нет. Не здесь и не сейчас. Здесь пахло хлоркой, здесь ходили сплетни, которые нам были ни к чему, и ещё воняло застарелым потом из вентиляции, напоминая мне о раздевалках в школе, где я ненавидела раздеваться перед другими девчонками. Мы заслуживали другую обстановку. - Знаю, - тихо отозвался он, натягивая джинсы. В этот момент дверь снова открылась, впуская прохладный воздух коридора и Леонида Андреевича. Он сбросил пижаму, – на секунду мелькнула сеть бледных шрамов из его прошлого, - и торопливо натянул худи. Русые волосы выбились из небрежного хвоста и упали на лоб, смягчив обычно резкие черты лица, но он не спешил их убирать. Его серые глаза – холодные ещё пятнадцать минут назад, когда он отслеживал кривые на мониторе, корректируя дозировки препаратов, - скользнули по нам обоим, задержавшись на моём полуобнажённом плече, на напряжённой спине Романа Алексеевича, и на секунду потеплели, прежде чем он снова взял себя в руки. Он считал. Диагностировал. Всё увидел, всё мгновенно прочёл своим клиническим мышлением и принял к сведению, но ничего не сказал. Просто прислонился спиной к своему шкафчику в ожидании, скрестив руки на груди. Ну чисто Шерлок Холмс, только без скрипки и вместо опиума у него трамадол. Я отвернулась первой, разрывая этот треугольник взглядов, краем глаза заметив, как Леонид Андреевич чуть сместил вес и теперь стоял не напротив нас, а чуть сбоку, ближе к двери. Сейчас мы просто коллеги. На «Вы» и обязательно по имени-отчеству. Пока мы были здесь – мы доктора Гевюрцтраминер, Рислинг и Вранац. И до тех пор, пока за нами не закроется дверь в этот стерильный мир, действовало это негласное правило, выработанное годами. Я натянула растянутый свитер из грубой шерсти, застёгивая пуговицы на горловине и чувствуя, как ткань цепляется за ещё влажную от пота кожу. Потом надела джинсы, застегнула ремень и проверила карманы – телефон, ключи, пропуск... Всё было на месте, вроде бы. Роман Алексеевич непривычно медленно застёгивал свою клетчатую рубашку, словно намеренно растягивая этот процесс. Не от неловкости – от усталости. Пальцы путались в пуговицах. Плечи слегка опустились, и я впервые за вечер увидела, насколько он вымотан двумя многочасовыми операциями подряд. Вот дурочка, блин… Он устал, а тут я со своими  похотливыми фантазиями. Худи, тёмный утеплённый жилет и фиолетовый рюкзак через плечо, набитый, как я помнила, планшетом, парой пачек жвачки и сменным бельём, – и Леонид Андреевич был готов быстрее всех. Вот уж кто всегда был готов после смены ехать не домой, а на срочный вызов или на короткий перелёт на край света. Нашу тишину вновь нарушил скрип двери, и на пороге замер Пино – бледный, тощий, как глист, и вечно мнущий в руках края халата или дёргающий ворот хирургички. От него постоянно пахло мятными таблетками от тошноты – меня всегда поражало, как человек, способный упасть в обморок на операции, вообще умудрился закончить медицинский и попасть в ординатуру. Ещё и в хирургию. Где-то явно сидит влиятельный родственник… - Алиса Сергеевна, - начал он, запинаясь и косясь на двух старших докторов рядом. – Извините, Вы не видели, куда Марина Викторовна подевала журнал учёта расходников? Мне сдать нужно, а я… Он выглядел совсем потерянным, и мне на мгновение даже стало его жалко, ведь я прекрасно знала то чувство, когда каждая бумажка казалась непреодолимым препятствием после шести часов у операционного стола. Но жалость для нас была непозволительной роскошью – больница не прощала слабостей даже в мелочах. - В шкафу у стерилизационной, нижняя полка, - раздражённо ответила я, даже не обёрнувшись. Я человек, блин, а не дежурный навигатор для растяп! - Там же, где и всегда был, Илья Максимович. Попробуйте иногда смотреть вокруг, а не только под ноги. Пино покраснел, кивнул и мгновенно ретировался. - Вранац, это называется спазм аккомодации,- Леонид Андреевич даже не оторвал взгляда от своего рюкзака, разглядывая какое-то пятно неизвестного происхождения на лямке. – Хронический. Фокусируется только на себе. И пока не научится видеть поле – бесполезно. - Ну, когда-нибудь до этого кретина снизойдёт, - буркнула я, но получилось громче, чем хотелось, и пряжка ремня коротко звякнула, когда я дёрнула язычок, проверяя, застёгнута ли ширинка. Леонид Андреевич никак не отреагировал, пошкрябав пятно ногтём. Роман Алексеевич, поправив воротник рубашки, коротко хмыкнул: - Либо мальчик впишется - либо сгорит и его выбьют. Третьего не дано - сантиментов у нас тут нет. Мы вышли в полутёмный коридор – больница переходила в ночной режим с приглушённым светом, редкими шагами дежурных сестёр и мерцанием экранов мониторов за полуоткрытыми дверями палат, - и разошлись по своим постам для формальной сдачи смены. В ординаторской общей хирургии дежурила сегодня женщина лет сорока с кружкой холодного чая в руках, имя которой, если честно, я даже не помнила, надеясь подсмотреть на бейдже, если возникнет такая потребность. Я быстро продиктовала ей статус своих прооперированных, особенности дренирования и на что обратить внимание. Она уныло кивала, делая пометки в журнале, и её взгляд был стеклянным после предыдущих суток. - Сколько ж в тебе ещё энтузиазма, Вранац… - пробурчала она беззлобно, тупо уставившись на свой остывший чай. - Конечно, я ж щас дрыхнуть отправлюсь, - отозвалась я, похлопав её по плечу. - Ммм, счастливая ты женщина… Роман Алексеевич сдавал отделение своему заместителю, переговариваясь вполголоса у картотеки. Леонид Андреевич же у реанимации громко диктовал параметры, но я слышала только обрывки его монотонной речи: - …при падении сатурации ниже девяноста – звонить немедленно… Автоматические двери, шипя, раздвинулись, выпуская на свободу, где нас сразу встретил ночной воздух – холодный, влажный, пахнущий ноябрьским Петербургом: асфальтом, речной сыростью и выхлопами машин, - обжигая лёгкие после стерильной атмосферы операционной. Город жил своей жизнью, не зная и не желая знать, что где-то этажами выше только что закончили бороться за чьё-то завтра, удерживая его на грани. Мы отошли в сторону от ярко освещённого входа под голые ветви старой липы, и снова собрались вместе – уже не командой у стола в перчатках и масках, а просто тремя знакомыми, которым нужно было решить самый банальный вопрос после тяжёлой смены: куда теперь-то. - Я домой, - первым сдался Леонид Андреевич, широко зевая и потирая переносицу костяшками пальцев. – Спать буду часов десять минимум, иначе завтра в коме окажусь уже я. Роман Алексеевич кисло усмехнулся, засунув руки в карманы пальто и глядя сквозь стеклянные двери на пустынный холл, будто всё ещё не до конца вернулся из операционной, где только что ковырялся в человеческой грудной клетке. - А я бы… - он на секунду задумался, отчего у внешних уголков его глаз собрались лучики морщин, и, когда он продолжил, от серьёзного образа заведующего торакальным отделением не осталось и следа: – Я бы сейчас душу продал за жирную-жирную курицу-гриль. Вот прямо чтобы запечённая была и кожа хрустела. И с чесноком, и с паприкой… и чтоб потом руки отмывать от этого жира и запаха... ммм… - После всего сегодняшнего? – в обычно бесстрастных глазах мелькнуло искреннее отвращение, и Леонид Андреевич фыркнул: – Вот уж, спасибо. Меня от одной мысли о жареном воротит сейчас. Гевюрц, я сегодня на двух абдоминальных был: панкреатит и язва – мне хватило. Даже думать о еде противно. - Так вот и именно поэтому, - спокойно и почти философски отозвался Роман Алексеевич, похлопав себя ладонью по животу сквозь пальто: – Надо напомнить себе, так сказать, что живот вообще-то для еды, а не для разрезов, анастомозов и швов. Кощунственная логика, которая, на удивление, была ему к лицу. Я даже прыснула в ладонь, покачав головой. Мы справились. И теперь мы можем быть просто собой… - А что дома есть? – тихо спросила я, уже зная ответ. Обычно у доктора Гевюрцтраминера в холодильнике была только пачка сиротливых пельменей, сыр с уже неблагородной плесенью и несколько йогуртов с истёкшим сроком, потому что готовить он не умел - да и некому обычно было – и питался либо готовой едой из супермаркета, либо доставками, либо в ресторанах. - Холодильник пуст, как космос после большого взрыва, девочка моя, но магазин за углом, слава всем богам, всегда работает, - Роман Алексеевич наконец перевёл взгляд на меня, и в его голубых глазах – теперь без очков – отразился тусклый свет фонаря. Леонид Андреевич посмотрел на часы, потом на нас и тяжело, почти театрально вздохнул – и всё было решено без дополнительных слов. Планы на десять часов сна рухнули, и он, как всегда, поддавшись, принял новые условия игры. - Ладно, - сдался он с какой-то усталой покорностью в голосе, словно он соглашался на сложную ночную операцию. – Поехали к тебе... всё равно по пути. И это «всё равно по пути» значило, что он готов остаться на ночь, и наше негласное правило больше не действовало. Что с этой секунды мы были уже не коллегами, а Романом, Лео и Алисой. И что впереди нас ждал не просто ужин, а возвращение к другому виду близости, где не было скальпелей, мониторов и протоколов, а только тепло и солёный пот кожи, прерывистое дыхание и стоны над ухом и возможность на несколько часов перестать быть теми, кем мы только что так блестяще были, отыгрывая свои социальные роли. Мы двинулись к стоянке, и тени наших фигур вытянулись, сплетаясь в одно целое на мокром асфальте.