Епитимия на дне одного желания

Блеск

Этих волшебных глаз

Околдовал меня,

Будто бы в первый раз

Я их понимаю.

Смерть я обниму рукой

И только с ней одной

Я поделюсь своей мечтой.

      За окнами была беспросветная тьма без луны и звёзд, необъятная бездна, угрожающая поглотить. Джироламо проснулся с бешено колотящимся сердцем от своего хриплого вопля. Его простынь насквозь пропиталась холодным потом, от неприятного ощущения он рывком сел на кровати. Подушка тоже была мокрой, должно быть, от слёз. Оглянувшись в том направлении, Риарио убедился в своей правоте. Но также заметил на ней красные потёки. Кровавые слёзы… Увидев это, он мгновенно подскочил, не отрывая полного ужаса взгляда от темнеющих пятен, его тело забило крупной дрожью. Он сполз на пол, вцепился в своё лицо ладонями и разрыдался уже обычными человеческими слезами отчаяния и невыносимой боли осознания.       Небо уже начало медленно светлеть, когда Джироламо на трясущихся ватных ногах смог подняться. Он медленно натянул сапоги и надел рубашку, не став утруждать себя верхней одеждой, хотя в предрассветных сумерках было довольно холодно даже во Флоренции. Как в забытии он прошёл по ещё не проснувшимся улицам когда-то ненавистного города, не встретив почти никого, кроме пары спящих по углам бездомных да крыс, пока ещё смело снующих по тротуарам. Не удостоив их и взглядом, Джироламо отрешённо шагал по пыльной дороге.       Но один дом всё-таки вывел Риарио из его отстранённого равнодушия ко всему окружающему. Не дом – мастерская. До сих пор порядком потрёпанная, но от этого даже сильнее пышущая жизнью, казалось, будто она восстала из пепла, чтобы привнести в этот мир ещё больше творений, окрасить его своими уникальными помыслами. То же самое можно сказать о хозяине мастерской, которого Джироламо сейчас хотел увидеть настолько невыносимо сильно, что не глядя всадил бы нож в любого, кто попытался бы его отвлечь. Он осторожно заглянул в окно и его надежды оправдались без всякого труда. Несмотря на ранний час, Леонардо сидел на видавшем виды табурете, грозящем развалиться в любой момент, закинув ноги на стол и задумчиво черкая что-то в своём блокноте. Риарио улыбнулся, то ли тепло, то ли горько, и позволил себе пару минут любования. Лицо художника было до забавного серьёзным, пряди волос падали на глаза. Время от времени он кусал кончик карандаша и его взгляд улетал в те дали, где находился только ему видимый необыкновенный мир, подвластный его гениальной мысли.       Как Джироламо отчаянно хотел бы хоть на толику познать его. А даже если не смог бы, то всё равно желал с упоением слушать всё, что только позволит рассказать ему Леонардо. Как хотел бы подойти и подвязать его мягкие волосы, чтоб не мешали. Как хотел бы быть рядом, когда рождался в бессонных ночах и суетливых днях очередной шедевр. Как хотел бы успокаивать художника в минуты его неудач, ведь знал как никто другой, что этот разум в конце концов превратит и их в нечто прекрасное. Как хотел бы хоть раз бережно коснуться губами длинных пальцев, претворяющих в жизнь великие идеи. Как хотел бы обвить руками это драгоценное тело и раствориться в нём без остатка, всем своим существом беззаветно отдаваясь чужой воле.       Но пора было идти. Нехотя Риарио оторвался от зрелища, наполняющего сердце такой щемящей нежностью, какую он и не знал, что умеет испытывать, и ноги понесли его дальше. Арно встретила его спокойствием и гладкостью воды, отражающей светло-синее небо. Окинув реку взглядом, он сделал глубокий вдох и вошёл по пояс. В первый раз это было по-другому, он готов признать, что надеялся на спасение, несмотря на тяжесть и боль, что носил в душе. Сейчас он тоже хотел жить, так неистово, как никогда прежде, но всё же ни за что не хотел быть спасённым. Выбора не было, он должен покончить с этим раз и навсегда, пока зараза не распространилась, пока она не пожрала того, чей свет принадлежит не только ему, а всем людям. Когда-нибудь его будет боготворить весь мир, он знал это точно. Но Джироламо был счастлив те мгновения, когда этот свет доставался ему, когда позволял себе боготворить его, малодушно забывая об истинном боге. Только Леонардо давал ему ощутить настолько слепящее ликование, как будто сама суть жизни прорастала в его никчёмном тёмном сердце.       Риарио достал свои ножи, ощутив холод и безразличие металла. Он больше не позволил себе думать, лишь выверенным движением перерезал старые шрамы на запястьях, ещё глубже, чем в прошлый раз, не давая себе права на ошибку.       Рассвет, наконец, забрезжил на горизонте, на миг озарив небо кроваво-красным светом.