Полигон для ласк

Ещё никто и никогда не хватал его за волосы с таким трогательным единодушием — сразу четверо парней, будто решили провести коллективную стрижку в духе народных промыслов. Ещё никто и никогда не бил так вдохновенно и методично — не как в спонтанной драке, а как в полноценном, хорошо спланированном воспитательном процессе. Каждый удар был наполнен глубоким педагогическим смыслом, очевидно понятным только обладателям лбов размером с добротный молот и скудным словарным запасом. Похоже, старшеклассники всерьёз считали, что моральные ценности, такие как уважение к частной собственности, лучше всего усваиваются через прямое физическое воздействие на мягкие ткани. Бяша лежал, окунувшись лицом в сугроб — идеальную природную маску для скрытия слёз, соплей и прочих малоприятных последствий морального превосходства сильных над слабыми. Он вжался в него, как истинный ценитель русской зимы и отчаянный поклонник концепции «меньше меня видно — меньше мне достанется». Частые, надрывные всхлипы сотрясали его тщедушное тело, а воздух вырывался клубами пара — единственное, что сейчас добровольно и безболезненно покидало его пределы. Старшие ребята из десятого, благородные рыцари картонного артефакта, прознав, кто посягнул на их святыню, устроили справедливый и беспристрастный суд, минуя все бюрократические проволочки вроде доказательств и слушаний сторон. Сначала — поэтические оскорбления, богатые на креативные сравнения с мелкими животными и бытовыми предметами, что, несомненно, обогащало лексикон обоих сторон. Потом — практическая часть, физическое закрепление пройденного материала. С одной стороны, это было крайне продуктивно для формирования у пятиклассника стойкого отвращения к воровству, а возможно, и к коллекционированию вообще. А с другой... Дико больно, унизительно и как-то совсем не педагогично. В голове гудела лишь одна мысль, тупая и навязчивая: что он скажет родителям? «Мама, я сегодня активно социализировался в коллективе старших товарищей. Методами перформанса и контактного спорта. Они вложили в меня столько знаний, что лицо теперь — наглядное пособие»? — Бяшка? — донёсся музыкальный, знакомый до боли в груди голос единственного человека, перед которым сейчас хотелось провалиться сквозь землю ещё сильнее, чем перед всей честной компанией десятых классов. «Великолепно! Просто апофеоз сегодняшнего дня! Венец творения! — пронеслось в мыслях саркастической, ядовитой молнией. — Не хватало только, чтобы он увидел этот триумф моей личности». Мальчишка инстинктивно замер, реализуя давнюю, тайную мечту стать одним целым с природой. Он изо всех сил воображал себя снегом — чистым, белым, пушистым и, главное, без разбитой физиономии и чувства вселенского стыда. Но хамелеон из него был никакой, видимо, для успешной мимикрии не хватало стаи таких же покоцанных сугробов, а главное — инструктора. — Бяша, блять! Да у тебя ебальник нахуй разбит! — с неподдельным, почти научным интересом констатировал очевидное Ромка, с силой швыряя свой потрёпанный рюкзак в соседний сугроб, как будто тот был главным виновником торжества. Он рухнул на колени рядом, снег жалобно хрустнул под его весом. Его обычно насмешливое лицо выражало искреннее недоумение, смешанное с дозой раздражения — мол, опять ты, Бяшка, влип в какую-то высокохудожественную историю с элементами боевика и трагифарса. — Да эти... Пидоры, на! Это... Это всё они, на! — выдал блестящую, лаконичную аналитическую речь Игорь, демонстрируя поразительную способность определять источник проблемы даже в состоянии легкого сотрясения мозга и морального опустошения. Получалось, правда, не доклад, а нечто среднее между мычанием и азбукой Морзе. Пальцы Ромы, шершавые и неуклюжие от холода, с неожиданной, почти нелепой бережностью прикоснулись к его лицу, стараясь стереть кровь салфеткой, которая мгновенно пропиталась алым. В этом контрасте — между грубыми руками и осторожным движением — было что-то такое, от чего внутри у Бяши всё ёкало и переворачивалось. — Ого, это кто его так уделал! — воскликнул местный репортёр-любитель, глашатай школьных новостей, один из одноклассников, остановившись с видом человека, который наткнулся на самое интересное, сочное зрелище со времён последней пожарной тревоги. Его глаза круглились от любопытства, в котором не было ни капли участия. — Пиздуй куда пиздовал! Не твоё собачье дело! — вежливо и очень убедительно попросил удалиться Пятифан, бросив через плечо взгляд, от которого, казалось, даже вороны на голой ветке соседней берёзы вздрогнули и сделали вид, что просто чистили перья. Зевака, внезапно вспомнив о "неотложных делах" и хрупкости собственного носа, быстро ретировался, оставив их в хрустящей тишине зимнего дня. — Ты это... Кости целы? Не сломали хоть? — продолжил диагностику, уже тише, Рома, засовывая кровавую салфетку в карман своей куртки с видом человека, прячущего улику. — Я ж тебе говорил, нахуй ты этой карточкой перед всеми светился, как ёлочная игрушка?! Надо было тихо, в темноте, под одеялом с фонариком ей любоваться, как нормальные, адекватные люди! Ты её как будто на аукцион выставил! — Да они... Они сами начали, на! — блеснул неотразимой, детской логикой Бяша, понурив голову и изучая узоры на своих варежках. — Ладно, — подвёл черту под импровизированным юридическим разбирательством Рома, кивнув в сторону расчищенной дорожки. — Проведу тебя, а то ещё ёбнешься куда-нибудь в сугроб лицом, потеряешься, и меня потом как последнего Чикатило с собаками искать будут. — он потянул Игоря за локоть, помогая подняться. «Гуманитарная миссия „Спаси утопающего Бяшу“ начинается, — подумал Игорь с горькой иронией, чувствуя, как ноют все мышцы. — Теперь я ещё и обязанность на него повесил. Замечательно». Пока они шли по серому, подтаявшему асфальту, Бяша погрузился в тягучие, мучительные мысли. Он краем глаза следил за Ромой — за его размашистой, уверенной походкой, за острым скулами, за тем, как он на ходу поправлял сползшую на лоб шапку. И думал о той странной, нежной бережности, которая вдруг прорывалась сквозь всю его грубоватую браваду, как первая трава сквозь асфальт. Под этим смутным «вот так вот» Игорь подразумевал именно это: контрабандные ласки, краденые моменты заботы, которые не вписывались ни в какие понятия о простой дружбе. То, что Ромка, согласно всем неписанным социальным конвенциям и законам школьной иерархии, должен был дарить исключительно своей Полинке. «Видимо, я для него как тренировочный манекен, — с горьковатой, едкой усмешкой подумал Бяша, шмыгая носом. — Прежде чем сделать комплимент девушке или аккуратно прикоснуться к её щеке, надо потренироваться на друге, чтобы не облажаться». Или он уже настолько тронулся умом от ударов и общего жизненного абсурда, что начал выдумывать несуществующие смыслы в обычных, житейских жестах? — Эй? Земля-воздух! Ну, ты чего опять? В затворники и молчальники готовишься? Молчишь, как партизан на допросе, который съел все шифры, — Рома нарушил тягостное молчание, легонько толкнув его плечом своим, и фыркнул. — А? Да ты чё, на? Не-ет... Кто, я? Не-ет... — выдал новый образец красноречия и убедительности Бяша, чувствуя, как горит лицо, и надеясь, что это спишут на мороз. Рома нахмурился, пригляделся. — Тебе ещё и по башке настучали, что ли, раз тебя так в философские раздумья и экзистенциальный кризис вогнало? — поинтересовался он с житейской мудростью человека, который сам редко задумывается дальше того, где взять денег на новую игру. — Это... А давай я тебя чаем угощу, на? — вдруг выпалил Бяша, совершая, возможно, самое спонтанное и необдуманное гостеприимное предложение в своей жизни. — Родоки в город на два дня укатили, на... Дом пустой. Пятифан на секунду завис, словно его операционная система дала критический сбой от такого неожиданного поворота сюжета. Но быстро перезагрузился, шмыгнув носом. — Ох, ебать... Ну-у... А почему, собственно, и нет? — великодушно согласился он, разводя руками. — А чё это тебя так в щедрость и гостеприимство ударило? Или на печке денег нашёл? — не унимался он, подозрительно косясь на друга. Игорь, уже чувствуя себя полным идиотом, но понимая, что поехал по этой колее и назад пути нет, молча подошёл к старой, покосившейся калитке своего дома. Скрип железа прозвучал как финальный аккорд к сегодняшнему позору. — Ну, так... Надо же как-то отмываться от греха воровства карточки, — пробормотал он, отводя взгляд. — Добрыми делами. Начну с благотворительного чаепития для пострадавшего на моём глупом деле друга, на! — Замётано! — Ромка рассмеялся, и его смех в тишине пустого двора звучал как единственное разумное разрешение на временное перемирие со всей этой абсурдной реальностью. Он, по привычке, ударил Бяшу в плечо — этот универсальный, грубоватый мужской эквивалент объятий, который мог означать что угодно: от «держись» до «я тут». Атмосфера между ними окончательно раскисла, стала тягучей и странно сладкой, как несмываемый след от сегодняшнего позора, в который вдруг капнули мёда. Главная ирония ситуации, которую Бяша смутно ощущал где-то на подкорке, заключалась в том, что избитый в грязь за клочок ламинированной бумаги, он сейчас, шагая рядом с Ромкой, чувствовал себя менее одиноким и разбитым, чем когда эта чёртова карточка лежала у него в кармане целой, невредимой и такой желанной. Боль была, стыд никуда не делся, но поверх всего этого теперь лежало что-то ещё — неловкое и пугающе важное.