Исповедь без прощения

История о зависимости, власти и молчании, которое ранит больнее слов. Парень вышел из здания университета, где только что закончилась последняя пара. Воздух был пропитан усталостью и гулом голосов: измученные студенты расходились кто куда, торопясь домой или в дешёвые кафе — туда, где ждали друзья и вечерние разговоры за пивом. Конец недели толкал всех прочь от аудитории, навстречу отдыху и забытью. Дазай, казалось, не принадлежал этой суете. Он двигался медленно, словно плыл сквозь шумную реку студентов. Его взгляд был устремлён в никуда, а мысли тянулись вязкой чередой, отрезая его от реальности. Толпа сталкивалась с ним плечами, оборачивалась недовольно, но он словно не замечал. — Дазай! Стой! — до боли знакомый голос прорезал его затуманенное сознание. Он моргнул и обернулся. К нему бежала небольшая, но яркая фигура. Рыжие волосы Чуи, освещённые жёлтым светом фонарей, горели огнём на фоне серого города. Каждое движение друга было резким, полным энергии: он торопливо лавировал между студентами, задевая кого-то плечом, бормоча извинения и не сводя глаз с «длинной шпалы», которая упрямо не останавливалась. Шляпа Накахары слетела, ударившись об плечо Дазая, и тихо шлёпнулась на асфальт. — Накахара не изменился, — мелькнуло в голове Осаму. — Такой же прямой. Такой же неудержимый. Он поднял шляпу, аккуратно отряхнул и протянул её другу. — Тебе стоит быть осторожнее, — губы его скривились в слабой пародии на улыбку. — Да ладно тебе, — Чуя перехватил шляпу и нахмурился. — Слушай, неделя кончилась. Пойдём выпьем, а? Мы сто лет нормально не зависали вместе. Как… раньше. — Он хлопнул Дазая по плечу по-братски, но слишком сильно, будто хотел пробиться сквозь его равнодушие. Чуя тараторил быстро, но в словах слышалась искренняя надежда. Он хотел верить, что друг не откажет, что сегодня они снова будут смеяться, спорить, пить до утра — как тогда, когда всё было проще. Но Дазай отвёл глаза. Плечи чуть опустились. — Прости, Чуя. Не сегодня. Я.. занят. Эти слова звучали как глухой камень, упавший в воду. Ни силы, ни тепла — лишь тяжесть. — Занят? — Накахара прищурился. — Ты всё время занят. В голосе уже звучало раздражение. Он сжал кулаки. Каждый раз, когда он пытался поговорить по душам, Осаму уводил разговор в сторону. И сейчас было так же. — Эй, Дазай, это уже ни в какие рамки не лезет! — Чуя повысил голос, и его рыжие волосы будто вспыхнули под фонарём ещё ярче. — Ты всё время где-то пропадаешь. Неясно, чем и с кем проводишь время. Если я тебе больше не товарищ — скажи прямо! Я чувствую себя собакой, которая вечно бегает за хозяином, а у хозяина нет на неё времени! — Чуя, нет! Я готов… — Дазай поднял голову, но его перебили. — Хватит, — резко оборвал Накахара. — Не начинай снова. Я это слышал уже десятки раз. Давай честно. Ты изменился, Осаму. Ты сам не свой. Ты избегаешь меня, стараешься не пересекаться в университете. Мне это надоело! Глаза Чуи метали искры. Он дышал тяжело, в его голосе смешались злость и отчаяние. Дазай, наоборот, казался будто меньше ростом, чем был. Он опустил плечи и тихо произнёс: — Чуя… пожалуйста. Успокойся. На нас и так пол-университета пялится. И правда, несколько студентов остановились, с интересом поглядывая на эту странную сцену. — Осаму, с тобой всё в порядке? — раздался позади новый голос. Резкий, но одновременно спокойный, знакомый до дрожи. Они оба обернулись. Перед ними стоял Фёдор Достоевский. Его бледное лицо подсвечивалось холодным светом фонаря. В отличие от Чуи, он не кипел эмоциями — напротив, его взгляд был мягким, но цепким. В нём не было злости — лишь лёгкое удивление, словно он застал что-то неудобное, но не спешил вмешиваться. — Фёдор… привет, — тихо выдохнул Дазай. Он снова забыл предупредить его, что задержится до позднего вечера. Достоевский перевёл взгляд с Осаму на Чую. Рыжий, который кипел от возмущения, сейчас выглядел почти нелепо — маленькая собачка, лающая на человека, которого он так и не мог понять. — Я не хочу вмешиваться в ваш спор, — его голос звучал мягко, но в этой мягкости было что-то ледяное. — Но, Дазай, у нас через полчаса забронирован столик. Если поедем сейчас можем успеем. Он не стал ждать ответа. Просто развернулся и направился к стоянке, где в свете фар поблёскивал белый «Мерседес». — Столик… в ресторане?.. — слова Чуи прозвучали хрипло. Он замер, будто земля ушла из-под ног. Всё происходящее казалось ему диким сном. Достоевский был слишком хорошо одет для «просто знакомого». Его ровные движения, вкрадчивый голос, сладковатый аромат дорогого парфюма, тягучая интонация… всё в нём кричало о том, что он гораздо больше, чем просто друг. — Прости меня, — выдавил из себя Дазай, не поднимая глаз. Его шаги прозвучали в тишине, когда он направился к тому, кого выбрал. *** Сев за руль белого автомобиля, Фёдор откинулся на спинку кресла. Его холодный и устрашающий взгляд был направлен вперёд через лобовое стекло. Пальцы нервно постукивали по рулю. Он ждал, пока его «парень» наконец закончит бессмысленный спор со своей «собачкой». Сжав до белых костяшек пальцы, представляя вместо холодного кожаного изделия Осаму. С каждой секундой его терпение так и норовило лопнуть. Как только Дазай сел на пассажирское сиденье, даже не успев нормально захлопнуть дверь, раздался громкий хлопок. Голова Осаму дёрнулась в противоположную сторону. Резкая боль охватила левую щёку. Тонкое золотистое кольцо на безымянном пальце Достоевского болезненно царапнуло кожу, оставив ровную кровоточащую рану на бледном лице мальчика. По лицу студента полилась первая солёная слезинка, смешиваясь с кровавой алой царапиной. — Сколько раз я тебе говорил предупреждать меня заранее, если ты задерживаешься?! — почти выкрикнул Достоевский, его голос звенел в ограниченном пространстве салона, от чего звук бил по ушам ещё сильнее. — От тебя совершенно никакого толку! — Пр-прости… — голос Дазая дрожал. Можно было ощутить животный страх, как хищник зажал свою жертву в углу и наслаждается тем, что сможет поиздеваться над своим зверьком. — У меня разрядился телефон… — Замолчи! — холодным и приказным тоном рявкнул Фёдор. Его глаза вспыхнули гневом, а губы скривились в высокомерной усмешке. — Никто не позволял тебе тявкать, псина. Осаму прижался к холодному стеклу, пытаясь успокоить дыхание. Щека горела. Салон наполнился тягостной тишиной, в которой слышалось лишь его прерывистое дыхание. Он снова чувствовал себя раздавленным и беспомощным, но больше всего резало сердце то, как Достоевскому достаточно одного действия, чтобы заставить парня почувствовать себя ничтожеством, не стоящим для него ничего. Просто игрушка, которой можно пользоваться, пока она не выйдет из строя. Фёдор, ещё секунду назад кричавший, вдруг опустил глаза и тяжело выдохнул. Голос его стал ниже, мягче, будто другой человек разговаривал. Тот мужчина, которого Дазай полюбил и любит до сих пор. — Прости, — нежным голосом, как у любимой мамы, произносит Фёдор. — Я перегнул. Совсем не на тебе хотел сорваться… Достоевский протянул руку к прядке волос студента, которая так и норовила залезть тому в глаза, заставляя обратить на мужчину взгляд. — Видишь, до чего ты довёл меня? У меня и так день сегодня не задался, а тут ты ещё задержался. Вот и сорвался ненароком. — Он говорил ровно, в его голосе чувствовались нотки сожаления о содеянном пару минут назад, но глаза говорили об обратном. Такие же холодные, безразличные, не выражающие лишних чувств. Осаму хотел что-то сказать, но лишь прикусил губу. — Я не хотел, слышишь? Ты единственный, кого я по-настоящему люблю, — нежный поцелуй ложится на ранку. Дазай вздрагивает, то ли от страха, то ли от непонимания этого человека. Ему хочется в эти прекрасные слащавые слова верить, но как же ему больно. Снова больно. Сегодня он поверит. Как и всегда. Потому что любит. Потому что верит в них. *** Ресторан наполнялся запахом только что приготовленной еды. Посетители вместе с обслуживающим персоналом выглядели, как и всегда, безупречно: идеально выглаженные пиджаки, накрахмаленные воротники, блестящие лакированные туфли. Дазаю всё это казалось искусственным. Это не настоящая жизнь, только красивая обёртка, где скрывается кислая и горькая конфета. Он ясно понимал — это не его место среди роскоши, но рядом с богатым спонсором выбора ему не предоставлялось. Всё помещение переливалось роскошными мелочами, собранными в единый дорогой блеск. В углу тихо играла живая музыка, зала наполнялась приглушённым звоном бокалов. Для Осаму всё это уже стало привычным сценарием, и он знал, чем закончится сегодняшний вечер. Присев на мягкое сиденье стула, он почувствовал, как свет свечи ложится на его бледное лицо, отражаясь в идеально белой скатерти. На столе уже ждали два бокала вина, выбранного Фёдором заранее. Густая алая жидкость, будто сама кровь. Дазай чувствовал лёгкую неловкость, сидя так близко к мужчине, ощущая на себе взгляд фиолетовых глаз и то, как нога Достоевского так и норовила поддеть штанину студента. — Слышишь, я не хотел задеть, — голос Фёдора прозвучал мягко. — Я уже извинился перед тобой, давай ты не будешь портить этот вечер? Выпьем за нас? Он поднял бокал, и Дазаю ничего не оставалось, как последовать его примеру. Два бокала соприкоснулись, и стеклянный звон разлился по залу, сливаясь с музыкой рояля и негромкими разговорами за соседними столиками. Фёдор чуть склонил голову набок, словно улыбаясь самому себе. — Я хотел преподнести тебе этот маленький подарок немного позже, — сказал он тише, почти доверительно. — Но думаю, сейчас — это более подходящий момент. Фёдор поставил на скатерть изящную коробочку изумрудного цвета и медленно пододвинул её к студенту. Ткань футляра поблёскивала в свете свечи, а в глазах старшего мелькнуло то редкое, почти нежное выражение, которое Осаму видел нечасто. — Открой, — тихо добавил брюнет Прикоснувшись к мягкому бархату коробочки, Дазай медленно открыл её. Внутри, на подушечке того же глубокого изумрудного цвета, лежали дорогие часы. Металл поблёскивал под светом свечи, а крошечные алмазы на ободке циферблата вспыхивали короткими искрами, на мгновение ослепив Осаму. Они выглядели слишком вычурно — слишком блестяще, слишком взрослые для него. — Примерь, пожалуйста, — мягко произнёс Фёдор. Он достал часы из футляра, и Дазай почувствовал их тяжесть — не просто вес металла, а что-то большее. Когда холодное звено коснулось его запястья, ему вдруг стало трудно дышать. Эти часы были красивы, безупречны… и всё же внутри он ощущал, будто на него надели оковы. Слишком дорогие, чтобы отказаться. Слишком личные, чтобы забыть. Они — как напоминание, что студент принадлежу ему. Не по любви, а по долгу. Каждый блеск камня — как клеймо, как замок, который всё крепче держит парня рядом… И чем сильнее он сжимает, тем меньше остаётся воздуха. — Тебе идёт, — произнёс Фёдор с лёгкой улыбкой, гордясь собой. Дазай лишь кивнул, пряча взгляд в бокале. Он знал: сегодня лучше не спорить. Сегодня нужно просто улыбнуться — и сыграть роль, которую от него ждут. Официант бесшумно появился у их столика, будто тень, неся поднос с серебряными крышками. На мгновение аромат свежеприготовленного блюда перебил запах духов Фёдора — терпкий, густой, почти душный. — Ваш ужин, господа, — с лёгким поклоном произнёс он, расставляя тарелки. Фарфор тихо звякнул о деревянную столешницу, свеча дрогнула от плавных движений гостей. Фёдор поблагодарил коротким кивком и, не спеша, взял бокал вина. —За спокойный вечер, — произнёс он ровно, будто совсем недавно не сорвался, не поднял руку. Дазай повторил движение— поднял бокал, но пальцы едва заметно дрожали. Вино пахло терпко, с горчинкой — как всё между ними. Они ели молча. Только звон приборов да приглушённая музыка где-то в углу заполняли тишину. Фёдор время от времени бросал на Осаму внимательные, изучающие взгляды — те самые, от которых хотелось либо исчезнуть, либо разорвать дистанцию. — Ты слишком тих сегодня, — наконец произнёс он, не отрывая взгляда. —Просто устал, — коротко ответил Дазай, не поднимая глаз от тарелки. —Устал? Или хочешь, чтобы я поверил, будто дело в университете? — уголок губ Фёдора дрогнул, почти улыбка, но в ней не было тепла. Осаму сглотнул, чувствуя, как часы на запястье будто тяжелее становятся с каждой секундой. Он хотел что-то ответить,но вместо этого сделал глоток вина — пусть оно обожжёт горло, зато даст повод не говорить. — Я просто хочу, чтобы ты не прятался от меня, — продолжил Фёдор тихо, но в его голосе звучала не просьба — приказ, обёрнутый в мягкость. —Я не прячусь, — прошептал Дазай, и сам не поверил в собственные слова. Между ними снова воцарилась тишина. Где-то за соседними столиками кто-то смеялся,кто-то заказывал десерт, официанты легко скользили между рядами, словно не замечая холодного напряжения, расползающегося по их столику, как трещина по стеклу. Достоевский протянул руку, коснувшись его пальцев. —Просто будь рядом. Это всё, чего я прошу . Дазай кивнул, не поднимая взгляда. Но внутри что-то болезненно сжалось — где-то глубоко, там, где копилась усталость, вина и тихий страх, что эти «оковы» уже слишком крепко держат его, чтобы он смог вырваться. Он сидел, глядя в пламя свечи, и ловил себя на мысли, что не чувствует тепла — только жжение. Всё вокруг блестело и сияло: хрусталь, фарфор, отражения в полированных стенах. Но этот блеск был мёртвым, как будто в нём не осталось ни капли жизни. — Разве это правильно? — мелькнула мысль, и он сжал ладонь, чувствуя под кожей холод металла новых часов. Он понимал,что их отношения выходят за границы не только приличия, но и его собственной совести. С детства ему вбивали, что такое нельзя, что это грех, отклонение, ошибка… И теперь, сидя напротив Фёдора, ощущая его взгляд, его власть, его тяжёлое дыхание, Осаму не знал, кто из них больший лжец. Старший — за то, что скрывает их отношения? Или он за то,что живёт ими, зная, что не способен принять себя? Дазаю хотелось просто исчезнуть, раствориться среди чужих голосов и звона посуды, стать одним из отражений в этом холодном блеске — без имени, без лица, без боли, но рука Фёдора всё ещё лежала на его ладони, тяжёлая, уверенная. И Дазай вдруг ясно понял: у него нет будущего. Но и бежать некуда. Он застрял между двумя мирами— тем, где его не примут, и тем, где его держат. Миром,где любовь стала клеткой, а нежность — только способом не чувствовать боль. *** Они вышли из ресторана под холодный свет уличных фонарей. Фёдор открыл дверь автомобиля, пропуская Осаму внутрь. Ночной город мерцал отражениями витрин, звуками шагов и далёких сирен — всё смешивалось, будто во сне. Машина тронулась. В салоне играла тихая классическая мелодия — будто нарочно слишком размеренная, чтобы не слышать собственных мыслей. — Ты опять задумался, — негромко произнёс Фёдор, не сводя взгляда с дороги. Дазай чуть вздрогнул. — Просто устал. — Тебе нужно научиться отдыхать, — мягко сказал тот и, не отводя взгляда, положил руку ему на колено. Дазай замер. Движение было медленным, уверенным — слишком знакомым. Пальцы чуть сжали ткань брюк, будто проверяя, не отстранишься ли. — Расслабься, — произнёс Фёдор почти шепотом. Его голос звучал спокойно, но от этого Осаму стало только хуже. Сердце билось неровно, мысли путались. Он не сопротивлялся. Не потому что хотел — просто не знал, как. В окне проплывали огни Йокогамы. Город жил, шумел, смеялся — а в этом тихом, дорогом салоне царила вязкая тишина. Фёдор слегка наклонился ближе: — Я ведь только хотел, чтобы тебе было хорошо. Правда. Дазай выдохнул, но не ответил. Он смотрел на свои руки — на новые, блестящие часы, что отражали каждый огонёк за окном. Оковы, — снова мелькнуло в голове. С каждым километром они будто становились тяжелее. Когда они вошли в квартиру, воздух там был неподвижным, почти давящим. Фёдор снял пальто, повесил его и обернулся к Осаму: — Ты же не злишься на меня за ресторан? — голос звучал тихо, но за мягкостью чувствовалась сталь. — Нет… просто устал, — ответил тот, опуская взгляд. — Тогда не думай ни о чём. Просто останься рядом. Он подошёл ближе, коснулся его плеча. И всё снова закрутилось — знакомый запах, знакомые движения, как будто по сценарию, где Осаму больше не играл роль, а просто существовал. Его руки дрожали. Внутри боролись два чувства — желание спрятаться и невозможность уйти. Он понимал, что это неправильно, но силы сказать «нет» не было. Бежать некуда. Эта мысль стучала в голове в такт с биением сердца, когда Фёдор снова шептал что-то о любви и прощении. А Дазай — просто закрывал глаза, притворяясь, что не чувствует тяжести этих слов. Мужская рука ложится на бледную кожу горла шатена, немного сжимая её и требуя от студента полного подчинения, давая понять, что даже его несчастная жизнь сейчас находится в полной власти брюнета, так же как и сама душа. Достоевский не потерпит возражений в свою сторону. Поцелуй получается рваный, требовательный, без тепла, только один человек сейчас получает наслаждение, и это точно не Осаму. Пальцы немного дрогнули, напоминая, что сопротивление бесполезно. Рука по-хозяйски пробирается под рубашку, оглаживая худощавое, раненое тело, которое сейчас, уже без лишней ткани, выглядело до боли безобразно, но так завораживало. Подушечки пальцев проводят по каждой неровности, по каждой впадине. — Прекрасно... Шёпотом проговаривает Фёдор, чтобы слышали только они двое. Весь мир — это они вдвоём, и никого больше. Никто не посмеет им помешать и разрушить этот прекрасный мир, где сейчас на шатена смотрят фиолетовые глаза. В них была любовь, но не та, которой требовал Осаму. Грубая, ненасытная и безжалостная. Постепенно в комнате становилось с каждой минутой всё жарче, лишняя ткань одежды отлетала настолько быстро, что некоторые пуговицы летели во все стороны и закатывались под мебель. Приятные и неприличные стоны слышались между разгорячёнными телами. Только нежный румянец шатена забавлял Фёдора...