«Der April steht vor der Tür»

Время, которое должно было залечить раны, для Альдо Рейна лишь затянуло их тонкой, зудящей плёнкой повседневности. Он, как и ожидалось вернулся в Нэшвилл, в свой тихий дом на окраине города. Бастер встретил его вилянием хвоста и радостным лаем, искренне не понимая, почему от хозяина несёт кошатиной… Сначала у него в распоряжении было слишком много денег. Он пытался их незаметно тратить — на новый пикап, на лучший виски, на дорогую, ненужную дрель для дома. Но удовольствие было мимолётным, как вспышка спички в тёмном сарае. Деньги лежали мёртвым грузом, напоминая о том грязной союзе, который он временно заключил когда-то с блядью человеком по имени Ганс Ланда. Затем на него накинула удавку болезнь. В один морозный декабрьский день, когда он вышел на крыльцо покурить в пятый раз за утро, мир вдруг поплыл перед глазами. Острая, колющая боль в груди, свист в ушах, нехватка воздуха — все это дожало его до такой степени, что он рухнул на колени, судорожно хватая ртом ледяной воздух, как выброшенный на берег сом. Бастер мгновенно забеспокоился и начал тыкатся холодным носом в его щёку, стараясь растормошить. На нескончаемый лай пса по прошествии пяти минут, пришел сосед. Вскоре по его же звонку приехала карета скорой помощи. А когда Рейн с трудом разомкнул глаза он сразу понял где находится, увидев характерные белые стены, людей в белых халатах с серьёзными лицами. Но едва стоило подать признаки жизни, как на Альдо словно летний град, посыпались диагнозы: «хроническая обструктивная болезнь лёгких», «эмфизема», «атеросклероз», «риск инфаркта». Слова «копоть на лёгких» из прошлого стали теперь мрачной реальностью. Картина, которую тыкал ему в лицо тот армейский врач, теперь висела на стенке в кабинете пульмонолога — ещё более страшная. «Продолжать курить — всё равно что вбивать гвозди в крышку собственного гроба, мистер Рейн», — совершенно пофигическим тоном заявил ему доктор, мужчина лет пятидесяти с усталыми, но умными темными глазами. Альдо честно попытался бросить. С первой же попытки жизнь потеряла треть всех красок. Раздражительность зашкаливала, Бастер прятался под кроватью, видя что хозяин чем-то не доволен и злится. Но бедное животное не понимало, чем виноват именно он. Руки Рейна сами тянулись уже не к сигарете, а к бутылке. Виски притуплял ломку, но заменял одну зависимость другой, не многим лучшей в его нынешнем состоянии. Плюс, под градусом, приходили развратные липкие мысли. Тёмные воспоминания. О лесе, о Ланде. О том, как грубые руки его… нет. Он с силой тряс головой, отгоняя все же приятные образы. Рейн выпивал ещё, а утром, просыпался с чугунной головой и чувством, что стоял на краю чего-то очень страшного, например рисовал, изображая одного конкретного человека, в разных образах и ракурсах. Спустя неделю или чуть больше, на очередном приёме в больнице, доктор, просматривая его уже не пустую медкарту, спросил: — Поддержка, мистер Рейн. Именно она очень важна. Семья? Друзья? Вы ведь не одиноки, надеюсь? — У меня есть пёс, — безэмоционально буркнул Альдо, на что доктор лишь горько усмехнулся. — Собаки — прекрасные друзья, но они не поговорят. Вы же служили! Не в одиночку ведь воевали, а? Наверняка остались сослуживцы? Хотя бы пара человек, с кем можно было бы связаться? Просто поговорить. Это тоже помогает. И вот в чём была настоящая проблема. Нет, не осталось. Альдо молча сидел и обдумывал. Смитсон «Лилипут» Ютивич? Да он малой, ему и двадцати пяти не было, когда всё началось. Последнее, что Альдо слышал, — тот вернулся к родителям в Огайо. Тревожить его? Тащить за собой? Нет, сенк'ю вери матч, хватит с него. Свои, его «Ублюдки». Донни где-то в Бруклине стрижёт виски, Омар, наверное, взрывает очередную пиротехнику на съёмках. Хорошая сказочка, придуманная для Ланды. «Ублюдки»… его «Ублюдки» были на треть живы, и то — в лучшем случае. Сержант Донни Доновитц, он же «Жид-Медведь», рядовой Омар Ульмар, ещё несколько убитых рядовых, Хьюго Штиглиц, лейтенант Арчи Хиконс.. хотя ладно, по последнему Рейн особо не тосковал. Они уже не с ним и скорее всего никогда не будут. Но Штиглица и Хиконса он видел мёртвыми воочию. А Донни и Омара… он солгал тогда Ланде. Солгал, сам не зная зачем. Набрехал, что один — парикмахер в Бруклине, другой — каскадер в Голливуде. Насчёт Донни это было частично правда — тот до войны работал в отцовской парикмахерской, то насчёт Омара все было туманно. Милые, безопасные версии для бывшего врага.. А был ли Ланда теперь врагом? Пока Рейн упустил этот важный вопрос, правда была в том, что он уже и не знал. После того что произошло в кинотеатре, во время того как Ланда, он и «Лилипут» уехали в неизвестном для последних направлении, их пути с «Маргаретти» и «Домиником» разошлись. Он не вернулся во Францию проверить, не написал, не спросил. Да и кому было писать, кого спрашивать? Он не желал думать о том, что из него плохой командир, потерявший всех своих солдат. Бросивший, если быть точным. Где-то в глубине души, в том самом месте, куда он боялся заглядывать, по-прежнему жила надежда. Крохотный шанс, что эти два безумных, жизнелюбивых ублюдка оказались намного умнее, чем все думали. Что они не полезли лбом на динамит, а нашли какой-нибудь хитрый способ выжить. И теперь живут себе где-нибудь в солнечной Калифорнии или шумном Нью-Йорке, потихоньку сходя с ума от мирной жизни, но — оба живы. Увы это была лишь надежда, не имеющая ничего общего с суровой реальностью. А она была такова: Альдо Рейн, сидел один в своём доме в Теннесси, с громадой денег, которые не приносили никакой радости, с больными лёгкими, которые не давали нормально дышать и головой, полной воспоминаний о людях, которых либо нет в живых, либо он их безвозвратно потерял. Донни и Омар — подорвали кинотеатр, а заодно и себе, вместе с нацистами. Был ещё один человек, тот, о ком он думал чаще, чем хотел бы признаться. Тот, чья визитка до сих пор лежала в его старом кожаном бумажнике, рядом с никому не нужными квитанциями. «H. Lander» с его номером телефона. Рейн чуть ли не под микроскопом рассматривал идею позвонить Гансу, после всего того, что произошло. Вопреки собственным ожиданиям – здравый смысл прихлопнул эту идею. Но двадцать третьего января, в 9:08 утра, глядя на покрытое снежинками окно и чувствуя привычную, давящую тяжесть в груди, не сердечную, а ту, что появляется от длительного одиночества, Альдо Рейн медленно подошёл к телефону. Но звонить Ланде пока не решался. Визитка наверное осталась в бумажнике. Он стоял и с грустью понимал, что доктор был прав. Ему нужно было поговорить. С кем-то, кто понимал, кто помнил тот лес, а самое важное помнил его не как одинокого больного вояку, а как капитана Рейна, как «Апача». Пальцы Альдо сами потянулись к бумажнику, когда он открыл его, Рейнов взгляд упал на кремовую карточку. «H. Lander». Он вытащил её, затем положил на стол рядом с телефоном и просто смотрел на неё, пока за окном медленно таял иней, а Бастер, поскуливая, жался к его колену, немедленно требуя прогулки. Альдо потушил окурок, обещание данное самому себе было давно забыто, тенесиец твердо решил, что умрет счастливым. Он резко встал, от чего в висках застучало. Обманутый в ожиданиях Бастер, фыркнул и проскользнул в чуть приоткрытую дверь, протопав внутри. Альдо, в то время наливал себе эспрессо из кофейника и упустил из вида собаку. Но услышав подозрительное шуршание и хруст из спальни, капитан устало вздохнул. — Бастер! — Он бросился на звук. Пёс, мстя за несостоявшуюся прогулку, устроил настоящий погром в гардеробе. Вытащил и грыз старый, но ещё хороший оксфорд, один из тех, что «подобрал» Ланда. Рядом валялись сломанные вешалки и… маленькая, кремовая визитная карточка, видимо, украденная псом недавно, из под носа Альдо. Рейн отогнал Бастера, отобрал у него остатки обуви и поднял карточку. «H. Lander», там же номер телефона. Края были немного помяты собачьими зубами, но цифры читались отчётливо. Он стоял посреди хаоса, с карточкой в одной руке и сломанной вешалкой в другой. Мысль, которую он гнал от себя все эти месяцы, вырвалась на свободу с обжигающей ясностью: «А ведь можно было бы позвонить». Не для чего-то конкретного, не для дела. Просто… чтобы услышать этот голос, возможно опять ввязаться в какую-нибудь полуюмористическую перепалку с этим внебрачным сыном Холмса и Мориарти. Но старый опять лис не брал трубку. Альдо знал это, потому что пару раз, в особенно хмурые и ещё более пьяные вечера, он всё же набирал этот номер. В ответ — только длинные гудки. Ни автоответчика, ничего. Как будто Ланда взял свои слова о «страховом полисе» обратно, забыл козырнуть и исчез. Альдо швырнул сломанную вешалку в угол и сунул визитку в карман джинсов. Бастер виновато смотрел на него. — Всё, — хрипло сказал Альдо, глядя на погром. — Ты меня достал. Идём, дурак, гулять, как ты и хотел. Задыхаться будем вместе, там снегопад. Он натянул свою старую, кожанку, темно-шоколадного цвета, чем-то похожую по фасону на Донино пальто. Рейн вышел с собакой на улицу, откидывая навязчивые мысли теперь и о Доновитце. Холодный воздух обжёг лёгкие, но был свеж. Снег хрустел под ботинками, а Бастер носился как угорелый, радостно лая на падающие белые хлопья. Идя по знакомой тропинке к старой мельнице, Альдо думал о том, что, может, надо было не звонить. Может, надо было просто приехать, вломиться в ту самую квартиру, как тогда. Посмотреть, жива ли там ещё эта извращённая душа. И если да… то что? Снова ввязаться в какую-нибудь в какую-то авантюру? Или просто сесть и молча выпить с ним виски, не говоря ни о чём, потому что всё важное между ними уже было сказано, вырезано и выжжено в памяти? Он не знал, но знало одно щемящее, неудобное чувство: самый интересный, самый опасный и самый понятный ему человек в мире был тем, с кем он больше не мог или не решался говорить. А все остальные были просто людьми. Слишком нормальными, слишком далёкими, слишком… не Ландой. Он остановился, достал из кармана помятую визитку. Снежинки тут же начали таять на её поверхности. Он посмотрел на номер. Бастер, заметив остановку, подбежал и в очередной раз и показательно начал ловить свой хвост. — Что, приятель? — Альдо потрепал пса за ухом, когда тот закончил. — Говоришь, не надо? Может, и правда не надо. Но он не выбросил карточку, а просто положил её обратно в карман, туда, где она лежала всё это время, рядом с зажигалкой и пачкой сигарет, которые он теперь почти не курил. Просто на всякий пожарный. Если скука, боль в груди или воспоминания станут невыносимыми. На случай, если он всё же решится не звонить, а приехать. Ну или на случай, если он однажды возьмёт трубку, и услышит тот спокойный, полный невыплеснутых эмоций голос: «Капитан Рейн? А я уже начал волноваться, что вы меня забыли!». Но пока что он просто шёл дальше по снегу, слушая, как Бастер радостно лает на снежинки и чувствуя, как холод медленно пробирается сквозь кожу его старой куртки.