ты – мразь

ты – мразь но это нормально. ты привык в россии других не растят забавно, но русские обычно так бесятся из-за того, что о них выдумывают в этих ваших гейропах и эти ваши америкосы. а ты в вот поездил по гейропам, послушал америкосов, узнал, что говорят о тебе и твоей охуительной родине, которая мать, и нехило так ужрался знаете, было бы все не так уж плохо, если бы каждый русский и правда умел гонять на медведе, лабать на балалайке и глушить водку литрами без последствий хотя нет, погодите, последний пункт вполне вписывается потому что проебанная печень и семья – это ж нихуя не последствия более того, отпизженные, зареванные жена и дети – это образец исконно русской семьи, того идеала, к которому каждый должен стремиться, а всякие пидоры пытаются такие охуительно ценные ценности уничтожить, изговнить, засрать ну, пидоры вроде тебя, безусловно ты – позор и бесчестие за каждую проебанную игру, даже когда такая случается раз на сотню. а если бы еще и выяснилось, что тебе хуи сосать нравится? блядь-ебать, стереть такую стыдобу из истории родины-матушки, желательно, еблищем об асфальт хотя история в этом случае штука вообще охренеть, какая занимательная вот ты, например, если упадешь – то это непростительно-непозволительно, коленом тебе по почкам. никогда этого не забудут, припоминать будут даже после того, как сдохнешь уже наконец, с какой бы гордостью ни поднялся и сколько бы после этого ни стоял но россия? россия никогда не падает правда, с колен постоянно поднимается. только вот та самая история продолжает умалчивать и то, кто ж ее на колени опустил-то, и то, когда она в полной рост стояла но этого никто не замечает зачем? главное, взрастить в ебать каких самодостаточных личностях гордость за то, что поднимается. годами. десятилетиями. веками. поднимается и поднимается… ну, главное, что пытается, а когда поднимется кого ж волнует-то вот и ты гордишься, как все тебе с детства говорили гордиться великая нация, величайшая страна в мире, величественные имперские амбиции. так-то русским, конечно, глубоко посрать, что там о них думают всякие гейропейские америкосы или америкосные гейропейцы, но нельзя допустить, чтобы честь нации пала в их глазах. охуительный позор тебе на твои… пока еще не седые волосы, что даже странно, с такой-то ошизительной родиной а все потому, что русские не проигрывают еще они не сдаются если же все-таки проигрывают – то это как сдать одну битву ради победы в войне. сдаются также в исключительных, благородных, оправданных целях. не сдаются – стратегически временно отступают или еще какая поебень да и своих русские не бросают ну а когда бросают… значит, это пидор какой-нибудь, который сам напросился. вроде тебя, очевидно. это не бросить, это избавиться от прогнившего балласта, чтобы наконец спину выпрямить и с колен подняться только что-то никак с подниманием не складывается ай, как неловко-то! так что с россией все отлично. ты ее любишь, конечно. ну а как иначе-то? тебе сказали, приказали, с детства тыцнули в этот факт, как рожей в грязь – люби. значит, надо любить. преданно. верно сцепив зубы терпя вечные отбитые почки и разломанные коленные чашечки бьет – значит, любит это ж как девиз всей россии она тебя лупит во всю свою мощь по внутренностям, но ты не забывай верить, что это от большой любви. это твоя родина-мать так в тебе силу характера воспитывает, сталь из тебя кует, чтобы не вырос хлюпиком каким малохольным, ну, или пидором, достойным только гейроп так что ты должен быть благодарен а если кто в процессе такого проявления любви подыхает… ну, так сами виноваты. русские своих не бросают, конечно, но если свой уже дохлый, но он и не свой больше, можно сделать вид, что это не наше, нам подбросили, чтобы статистику проявления любви родины-матери к своим детям не портить всякими слабаками-пидорами так что ты свою родину любишь. особенно хорошо и яростно любишь тогда, когда находишься на максимально возможном расстоянии от нее а вот кого ты по-настоящему ненавидишь? очевидно, шейна холланда его ненавидеть очень легко: все эти сраные приветливые улыбки, сраные теплые взгляды, сраные дружелюбные слова. он противоречит всему, что ты знаешь о людях от своей родины-матери: угрюмых, мрачных, всю жизнь поднимающихся с колен, беря пример с россии но, беря с нее же пример – не поднимающихся неоспоримый закон твоей родины-матери гласит, что ни она, ни ты сам в своих бедах никогда не виноваты. найдется целая толпа других виновных – ну, например, брат, съебавшийся из россии, сука такая, а теперь, как настоящий пидорский пидор, спонсирующий баблом бухло, кокаин, или чем там еще тянет закинуться но сам русский? он всегда хороший русские по определению хорошие только ты один – сам стал таким вот братом, а значит, мразь, особенно потому, что посмел с россии съебаться. правда, оттуда все хотят съебаться, но это от большой любви, конечно чтобы портить своими рожами существование всяким америкосам а ненавидеть тех, кому свалить все-таки удалось – это как национальная идея. в этом, конечно же, ни следа зависти. только охуительно благочестивый, исконно христианский гнев за такой грех, как предстательство пиздящей своих детей родины но шейн холланд? он противоречит всем ебаным национальным идеям россии идеальный, правильный и хороший. такой, сука, хороший, что хочется въебать его рожей в стену и полюбоваться тем, как будет давиться собственными выбитыми зубами. ну или, может, как будет давиться стонами, елозя на твоем хуе тут уж одно из двух ты думаешь, шейн быстро сломается. проиграет разок – и превратится в исконно русского: приветливые маски осыплются, улыбки развеются, дружелюбные слова обрастут трехэтажным матом. частично так и случается – клыки-то у него, оказывается, все-таки есть, каким бы бесхребетным ни хотелось его назвать но он все равно, сука, остается таким хорошим, что тошно становится ты его все-таки въебываешь – для начала не в стену, правда, а в кровать, но зато хуем, немного приятного. того самого, за что родина-мать распотрошила бы тебя, распродала на органы, а остатки выбросила на свалку с криком «это россия, ебать!» вот ты втрахиваешься в шейна, который весь такой до тошноты хороший и идеальный, во всем преуспевающий, одной кривой улыбкой завоевывающий ебаные толпы – и тебе хочется вытащить из него все гнилое нутро. сделать его таким же, как ты сам испачкать загрязнить сломать. сломать. сломать чтобы ничего не сталось от этих ебаных кривых улыбок и ебаных теплых взглядов. превратить его в того злобного мудака, которого видишь каждый день в зеркале а потом тыкнуть в это носом. процедить злобно, оскаленно, мрачно «ты ничем не лучше меня» «не лучше, понял?» он прямо здесь, под тобой, ты можешь его унизить и растоптать, выебать так, чтобы больше на собственное отражение смотреть на смог и ему было тошно от одной только мысли о самом себе, грязном, уродливом, ненормальном ты можешь тебе посрать на всех ты – мразь, и таким тебя вырастила родина-мать но холланд лежит под тобой, прогибается, стонет в подушку. такой охуительно красивый на твоем члене, что ты просто… наклоняешься. прижимаешься губами к шейным позвонкам выдыхаешь в них севшее – нормально? так-то тебе поебать, конечно, нормально ему или нет, ты же русский, ты нормальный мужик, даже если и пидор. ты не настроен на всякую там уебанскую слащавую хрень, ну, вроде попытки убедиться, что хорошо не тебе одному но все равно почему-то ответа ждешь почему-то выдыхаешь, когда получаешь подтверждение почему-то продолжаешь прижиматься губами к шейным позвонкам, к плечам, между лопаток. хочешь грызться зубами в кожу, сломать, перегрызть кости, сделать так, чтобы ему от ненависти к тебе перекорежило к ебеням все нутро и от прежнего шейна холлада ничего не оставило вместо этого – пытаешься сохранить себя на этой коже не уродливым следом, а теплом касания за окнами персиковое солнце скачет по натянутым проводам, проваливается в горизонт прямиком к твоей родите-матушке, чтобы вынырнуть на ее охренеть каких гостеприимных просторах а ты прижимается губами к шее шейна холланда и впервые чувствуешь себя так, будто дышишь россия бы высмеяла тебя за это покрыла матом, позором выбила бы и зубы, и ребра, и почки к хуям отбила русские мужики не бывают пидорами. русские мужики не краснеют, не смущаются, не плачут, не знают нежности они чтят семейные ценности глушат водку и бьют жен да детей так, как родина-мать пиздит их самих. какой любви их россия с детства учит, такую любовь они и проявляют а холланд – он выбивается из той картины мира, которую ты знаешь с детства. он неправильный, не по понятиям живет, сука-блядь, а значит, надо его научить – только учить что-то не получается. ты хочешь сломать его, но чувствуешь, как сам ломаешься ломаешься ломаешься ломаешься, нахуй пытаешься еще держаться. упрямо. стоически. как родина-мать учит – продолжая терпеть и все поднимаясь с ебучих колен. хочешь научить холланда быть такой же мразью, как и ты сам… а потом понимаешь, что, может, уже и не хочешь. из него что-то мрачное и темное все-таки выбирается, пусть даже не на сотую часть от того, что есть в тебе но только это почему-то нихуя не по кайфу как затянуться сигаретой и вдруг обнаружить, что просто с катушек слетел, как твой дементный батя, и прикурил какую-то бумажку, а теперь ждешь ебать какого эффекта да холланд и сам учиться отказывается на шаг ближе к исконно русской мразотности приближается, а потом отходит на два. на три. на ебаную сотню. вот он рядом был, а ты только моргнул – и все, уже где-то там, вдалеке маячит, головой грустно и разочаровано качает дошло до него наконец, что нахуй надо, с такой мразотой связываться бежать надо, пока не накрыло и не переломало а тебе и поебать, конечно ушел и ушел свободнее дышаться будет ага, нихрена. дышится не свободнее хотя бы потому, что только с ним и задышалось вообще. а теперь остается только задыхаться не видишь – задыхаешься смотришь на вашу переписку, которая в последний раз обновлялась месяцы назад – задыхаешься узнаешь сводки новостей о нем и о какой-то бабе з-а-д-ы-х-а-е-ш-ь-с-я родина-мать посмотрела бы презрительно и сказала бы, что ты позорище. ты и сам себя позорищем ощущаешь. но опять дышать-а-не-задыхаться начинаешь, только когда его в руки опять получаешь, утыкаешься носом в шею, вдыхаешь-вдыхаешь-вдыхаешь ебать не выйдет из тебя, похоже, исконно русского мужика но оно и раньше надо было понять, да? какой исконно русский мужик из пидора-то? россию любить очень, очень легко – когда находишься подальше от нее. когда к ней возвращаешься? к изрисованным, обосанным стенам, к желтому снегу на бордюрах, к пацанчикам на райончиках, которые пятки от земли не отрывают или такие уже не в тренде? ты не очень шаришь но смотришь в небо, хмурящееся под стать хмурым рожам вокруг – или, может, это все-таки рожи хмурятся под стать небу, тут уж хуй помни, – а вспоминаешь приветливые улыбки, теплые глаза, добродушные слова и скучаешь так, сука, скучаешь ебанный холланд, вот бы действительно сейчас его выебать вот почему, вроде бы, трахаешь его ты, но ощущение, будто это он тебе выебал и перестроил все гребанное нутро? россия – это не медведи, балалайки и водка ладно, водка имеется, в объемах литров на каждого. но в остальном это презрение из каждой щели, ненависть в каждом оскале, требование подняться с колен, но обида и яд, если вдруг выяснится, что и правда поднялся, пока все остальные поднимаются до сих пор это брат, который плюется отвращением просто по факту того, что ты существуешь это брат, который нихуя не брат в россии говорят, что дороже родины и семьи ничего и никого нет. а что делать, если родина тебя, своего, бросила еще с самого рождения, а единственная из семьи, кто чего-то стоил, не выдержала возвышенных русских семейных ценностей, решив провести себе охуенно увлекательную экскурсию по загробному миру? но в чем-то ты все-таки исконно русский от бати за всю жизнь ни одного хорошего слова не услышал. а все равно ломает и от чувства вины за то, что тебя в его последние месяцы рядом не было, и от боли за то, что он, сука такая, наконец все-таки сдох кто ему сдыхать позволял? конечно же, твоего мнения на этот счет не спрашивали. или на какой-либо счет вообще это же такое, типично русское, тебя бьют – а ты любишь в ответ. после чего продолжаешь эту цепочку, уже сам выражаешь любовь тем, что вмазываешь либо кулаками, либо словами-поступками, так, чтобы нанесенные раны истекли гребаной любовью но, может быть, ты не хочешь так больше смотришь на угрюмое небо и угрюмые рожи вокруг. ощущаешь, как россия выстилает внутри тебя километры и километры желтого талого снега с бордюр, чтобы за максимум грязи и уродства вывести. оглядываешься и будто со стороны видишь ту мразь, которой всегда был, может быть, всегда будешь вспоминаешь холланда солнце с кривой улыбкой, скрывающееся за хмурыми тучами россии тебя тянет туда, к нему. он ощущается родиной и семьей больше, чем то, что ты знал с самого своего пространного детства. он был тебе верен больше, чем ебаная родина и ебеная семья. с ним тебе, кажется, тепло впервые за всю свою пространную жизнь, проведенную в тисках лютых зим россии ты звонишь ему ты ломаешься перед ним на русском он даже не знает, о чем ты говоришь – но в его молчании понимая больше, чем ты получал за всю свою уродливую жизнь ты оглядываешься вокруг разрисованные, обоссанные стены. желтый снег на бордюрах. угрюмые рожи под угрюмым небом ты понимаешь, что не хочешь здесь быть не хочешь сюда возвращаться не хочешь любить так, как любит россия, потому что холланд… он не заслуживает побоев из любви. он заслуживает того, что в россии не ценится, на что исконно русские мужики не способны – нежностей, слащавостей, остальной тошнотворной поебени ты его ненавидишь? ха какая опиздительно смешная шутка ты смотришь на охуительный пейзаж своей родины-матери и знаешь, что не хочешь быть его частью. тебя здесь ничего и никто не ждешь зато там, где солнце выпрыгивает, провалившись здесь за горизонт ебаный, сука, холланд твоя драгоценная долбаная джейн как так вышло, что сломать его хотел ты – но сломал он тебя? зато сломал так, что это, может быть, лучшее, что с тобой случалось когда ты отворачиваешься от всего, что знал с детства – то не сомневаешься ты – мразь но это, возможно, ненормально и тебе пора отвыкать ну а россию, в общем-то, нахуй