Папье-маше

Сказать, что по итогу уикенд в Джидде оказался полным пиздецом, было бы слишком мягко. Снаружи всё начиналось спокойно, почти рутинно — настолько, что Макс даже на секунду поверил: ну вот, пронесло. К пятнице как раз подтянулись последние профессиональные фото с яхты. Сеть подхватила их моментально — сначала привычной волной «какая красивая пара», «какая шикарная новая яхта у Карлоса», «как Шарлю повезло».  Те, кто снимал просто на телефон, без планов на публикации в стиле «инсайд», залили всё в сторис и посты в тот же вечер, и это разлетелось быстро, как обычно разлеталось то, что людям приятно обсуждать без усилий. Дальше включилась тяжелая артиллерия. Издательства и таблоиды догоняли уже в течение недели: кто-то брал те же видео и кадры из сети, кто-то выкладывал собственные — те самые, где фокус правильный, резкость идеальная, и каждый жест выглядел «как в кино». Публикации шли пачками, но теперь это подавалось не как «срочно», а как обстоятельные статьи: кто где стоял, кто что сказал, кто во что был одет, и какая именно яхта, с какими характеристиками, и почему она «уровень». Вся эта сладкая жвачка, размазанная тонким слоем по лентам, на первый взгляд выглядела даже полезной: шум вокруг Бахрейна, наконец, сдувался. Проблемы начались в субботу вечером. Сразу после квалификации. Макс не мог понять, было ли это спланировано заранее — кинуть мерзкую сплетню перед гонкой, чтобы посеять смуту и заодно красиво укусить Карлоса, провоцируя его вспыльчивость. Но факт был фактом: в сеть вывалили публикацию, от которой хотелось вымыть глаза. И как обычно бывало с такими вещами, она взорвалась даже лучше, чем все эти милые фото и разговоры о яхте. Заголовок не притворялся приличным ни секунды: что-то в духе того, что инсайдеры «обнаружили», как Шарль Леклер обнимался с другим мужчиной прямо на новенькой яхте своего партнёра. Макс за новостями не следил принципиально и, скорее всего, вообще бы этого не увидел, если бы статья не прилетела ему от Дэна — с кучей ржущих смайликов. Макс не удивился. Дэну это было смешно — настолько, что Макс почти слышал, как тот ржал где-то там, на своём диване в Монако. Только самому Максу было нисколечко не до смеха. Подобные заголовки про кого угодно могли мелькать и раньше, просто ради кликов, если бы не одно «но»: внутри у этого была подборка фотографий — длинная, вылизанная, очень старательная. Там шли кадры, как Макс доставал плед, подходил к Шарлю и накидывал ему на плечи, наклонялся, поправляя ткань, чтобы она не сползала. На других Шарль улыбался — спокойно, приятно, даже расслабленно. Сама сцена была абсолютно бытовой: холод, вода, недавняя болезнь. Никакой романтики, никакого подтекста — по крайней мере, в реальности. Но журналистам реальность, конечно, была не нужна. Нужны были картинки. А картинки у них были: серия, снятая так, будто фотограф щёлкал каждую секунду, ловя любые микродвижения. Слов, естественно, не было — они находились достаточно далеко от берега, чтобы их не услышали. Зато объективы у людей, которые этим зарабатывали, оказались такими, что расстояние не спасало. И вот уже из обычного жеста лепили историю: мол, Шарль крутил тайный роман на стороне с личным врачом отца Карлоса. Макс даже не сразу понял, откуда они вообще взяли «личного врача» как факт, который якобы всем известен. Официальных заявлений о нём он не припоминал — он ведь не был публичной фигурой и к Карлосу напрямую не относился. Но где-то, видимо, всплыло: то ли в интервью, то ли мимоходом — что после болезни мистер Сайнс нанял специалиста следить за состоянием. Это было правдой, и в обычной ситуации Макса это бы не волновало. Но теперь его просто удачно вписывали в сюжет: «приближённый к семье», «втерся», «увёл». Они даже подтащили кадры с курткой — те самые, где Макс протягивал Шарлю свою тёплую одежду. И уже на это нарастили сверху целую сказку: «бережный врач попытался согреть», «Шарль отказался, понимая, как это выглядит», «попросил плед», «заботливый доктор укутал и обнял, поправляя ткань». Макс читал и на каждом предложении искренне хотел биться головой об стену. Он понимал: вряд ли кто-то стал бы воспринимать это всерьёз — слишком уж многое там было слеплено из воздуха. Никто не мог услышать, кто что «попросил». Никто не мог знать, как именно шёл разговор. Но проблема была не в том, поверят ли все. Проблема была в том, что такая чушь цеплялась, липла, и могла ударить по самым конкретным вещам. По нему — по его положению в этой семье, по работе, по контракту, по доверию. И по Шарлю — потому что Карлос, как бы ни включал здравый смысл, всё равно не мог совсем пройти мимо. Макс не думал, что тот устроит настоящую сцену и будет надрываться от ревности, как подросток. Но он так же не рассчитывал, что Карлос просто махнёт рукой. Скорее всего, всё закончится очередной «картинкой»: демонстративной, правильной, достаточно убедительной, чтобы закрыть тему. И отдельно — объяснением, что доктор был просто доктором и делал «формально то, что должен». Макс не знал, видел ли это Шарль. Но по какой-то причине решил: лучше он отправит сам, чем будет делать вид, будто не в курсе и ждать, когда всё всплывёт в самый неудобный момент. Так хотя бы у Шарля будет время подготовиться, если Карлос начнёт разговор. «На случай если ты не видел. Подумал, лучше, если прочитаешь это сам». Следом в чат улетела ссылка, и Макс вернулся в чат с Дэном, где горела единичка напротив его имени. Дэн не унимался: «Прочитал?» — ржущих смайликов не убавилось. Макс ответил сухо: «Прочитал», — и на сообщении тут же появился ещё один смеющийся смайлик. Почти сразу прилетело следующее: «Я и не знал, что ты там не только о мистере Сайнсе заботишься» — в этот раз смайлик в конце ухмылялся. Макс устало застонал, прикрывая глаза, но тут же снова открыл их и уставился в экран. Он набрал быстро, почти не фильтруя: «Я просто хотел помочь. Он болел на прошлом Гран-при, замёрз на яхте. Я что, должен был просто смотреть?» — отчаяние в этих строчках было слишком явным, но Дэна, похоже, не пробирало. Ответ прилетел сразу: «Нет, конечно, ты сделал всё правильно — как заботливый доктор согрел его в своих объятиях». Макс уставился в экран так, будто надеялся, что сообщение исчезнет само, но, разумеется, оно никуда не делось. Он вдохнул, выдохнул и набрал в ответ: «Блядь, да я просто плед на него накинул, я виноват, что ли, что с причала это выглядело как объятия?». И тут же дописал вдогонку: «И не цитируй эту нелепую статью». «Ладно-ладно» выползло на экране — кажется, Дэн, наконец, сжалился. «Я-то тебе верю, СМИ чего только не пишут. Главное, чтобы Карлос поверил». Макс устало выдохнул, потому что Дэн, к сожалению, был прав именно там, где не хотелось. Следом в чате появилась новая ссылка — на этот раз на YouTube. Макс щёлкнул и снова застонал — видео гордо гласило: «Как стать мастером рукопашного боя за тридцать минут».  Он уже набрал воздуха, чтобы выдать Дэну нормальную, злую тираду: что это не смешно, что он реально мог лишиться работы — работы, которой формально он изначально не хотел, но увольнение отсюда точно не пошло бы ему на пользу в будущем, — как сверху вылезло сообщение от Шарля. Короткое и лаконичное: «Пиздец». Макс чуть улыбнулся. Вот Шарль его, кажется, понимал. Шарль его действительно понимал. Понимал чертовски хорошо — и смутно был благодарен за то, что Макс отправил ему эту статью, потому что сам он её ещё не видел. Не потому что не следил, а потому что до новостных каналов и пабликов он банально не добрался: ни сил, ни желания, ни привычки хвататься за телефон каждую свободную минуту. Теперь же у него хотя бы появлялся шанс подумать заранее. Хотя бы попытаться сделать так, чтобы её не увидел Карлос. Шанс, правда, таял на глазах. Шарль слишком хорошо знал, как такие вещи разлетались: они цеплялись не за логику, а за картинку, и если картинка удобная — она всплывала везде. Её пересылали в чаты, кидали в сторис, вбрасывали в обсуждения просто так, и дальше она начинала жить отдельно от реальности. Шарль всё равно судорожно прикидывал, как уже могла обстоять ситуация. Карлос, кажется, был на каком-то брифинге перед предстоящей гонкой — там, где телефон обычно лежал рядом, но мозг был занят другим, и едва ли у него оставалось время следить за чем-то подобным. После брифинга он, скорее всего, направился бы сразу в номер. Душ, быстрые сообщения команде, короткое «спокойной ночи», и сон — потому что завтра воскресенье. Гонка. А гонка означала, что и утром он вряд ли полезет проверять, что там писали: Карлос в такие дни держался за концентрацию зубами и когтями. Он будет думать о старте, темпе, шинах, о том, как откатать максимально чисто. И о победе — всегда, даже если вслух это оборачивалось в «посмотрим». После гонки — интервью, камеры, обязательные улыбки. Потом самолёт. И вот там у Карлоса наконец появлялось это опасное свободное окно: привычка прошерстить Инстаграм, пролистать ленту, ткнуть в то, что «все обсуждают». Шарль мог попытаться удержать его внимание на себе — разговорами, чем угодно, лишь бы Карлос не уходил в телефон. И если дотянуть до понедельника, может быть, волна начнёт утихать сама: в воскресенье вечером все действительно больше обсуждали бы гонку и результаты, чем непонятные сплетни. Шарль искренне считал, что самый оптимальный вариант — ничего не делать по поводу этой статьи. Он всё ещё держался той же политики: чем меньше они сами раздували тему, тем быстрее она уходила на второй план и тем быстрее исчезали вопросы. Карлос же по опыту вряд ли оставил бы это как есть — и это могло вылиться в очередные попытки красиво сыграть на публику. Всё закончилось бы быстрее и легче, если бы они не придавали этому значения и позволили папарацци ловить их нормальные, живые взаимодействия, а не высосанные из пальца сцены ради «ненавязчивого опровержения». На его счастье, Карлос, вернувшись уставший после брифинга, действительно не стал ничего проверять. Он просто сходил в душ, молча улёгся и почти сразу уснул — тяжело, без привычных разговоров, будто выключился одним щелчком. Это давало Шарлю нужную ступеньку: теперь можно было продолжать по плану — не дать Карлосу увидеть статью и не позволить превратить это в ещё бóльшую катастрофу. По мнению Шарля, катастрофы как таковой и не было. Ровно как её не было и в прошлый раз, когда он пропустил Гран-при. Люди говорили и продолжат говорить, будут выдумывать истории, которые звучат интереснее, чем фактическая правда, и с этим оставалось только жить. Катастрофой это могло стать лишь в одном случае: если статью увидит Карлос. А пока Карлос её не видел, Шарль мог позволить себе лечь рядом и хоть немного выдохнуть. Но Шарлю ещё с детства стоило выучить простую вещь: стоит выстроить план в голове, как реальность обязательно проверит его на прочность. Проснувшись, он застал Карлоса сидящим к нему спиной на кровати — прямо на краю, с прямой спиной, с телефоном в руках. Экран светился холодным прямоугольником в полутёмной комнате, кондиционер ровно гнал воздух, и от этого всё вокруг казалось чуть суше и жестче, чем должно было быть с утра. Карлос не двигался почти совсем — только пальцы иногда прокручивали ленту. — Доброе утро, — зевнул Шарль, приподнимаясь на локтях. Карлос не повернулся. От этого у Шарля между бровей сама собой легла складка. — Карлос? — В сети уже вовсю обсуждают, как ты изменяешь мне с «симпатичным доктором», — тот наконец повернулся, и Шарль тут же сел. Ему даже не нужно было видеть экран, чтобы понять, что там. По Карлосу было видно: это не «ха-ха, посмотри», это «я уже прочитал слишком много». — Ты знаешь, что это неправда, — уверенно заявил Шарль, пытаясь одновременно и держаться ровно, и оценить масштабы проблемы. — Я знаю. А они — нет, — телефон лёг на тумбочку, и Карлос полностью развернулся к Шарлю. — Ты читал, что они пишут? Им теперь «понятно», почему ты пропустил прошлое Гран-при. И они быстро связали то, что и Макса на нём не было, — он поджал губы, сверля Шарля взглядом. Об этом Шарль, честно говоря, сам даже не подумал. О том, что это не останется отдельной сценой на яхте. Что к этому приплетут и его уже, казалось бы, забытое отсутствие, и копнут глубже, и найдут ещё одну ниточку к Максу — и выйдет ещё более «интересная» история, будто уже две недели назад происходило что-то настолько «очевидное». — Нет, я не читал, — честно признался Шарль. — Послушай, это всё не важно. Поболтают и перестанут. Он перехватил чужую руку — привычно, рефлекторно, пытаясь заземлить, успокоить. Карлос чуть отпрянул, создавая дистанцию, и этот жест сказал больше, чем слова. — Ты понимаешь, как это сказывается на моей репутации? Что мой мужчина пошёл налево при первой же возможности! Макс здесь от силы полтора месяца, а вы «уже закрутили роман за спиной лидера чемпионата»! — Карлос поднялся с кровати, явно не в состоянии просто сидеть. Шарль смотрел на него снизу вверх и чувствовал, как внутри поднималась злость — не из-за того, что Карлос был задет, а из-за того, куда он всё это разворачивал. Будто Шарль действительно что-то «сделал», будто он был обязан отвечать за чужую фантазию, оформленную в новостную статью. — Ты же понимаешь, что это не я сделал те снимки и написал статью? — Шарль сощурился, раздражение резануло вспышкой: на него нападали за то, что он не контролировал. — Да, не ты. Но ты позволил ему укрыть себя пледом. Какого вообще чёрта он решил, что может к тебе лезть? — голос Карлоса поднялся, не до крика, но ощутимо. Макс и без того ему не нравился, а теперь, как выяснилось, ещё и «распускал руки», трогая его Шарля. — А какого чёрта я должен был трястись от холода? Какого чёрта ты заставил меня надеть джинсовку вместо нормальной куртки? — Шарль сам подскочил на кровати, упираясь коленями в матрас. — Это ты хотел, чтобы мы вышли на твоей яхте и привлекли внимание. Если бы ты меня послушал и просто проигнорировал прошлые домыслы, то все бы уже забыли об этой ситуации! Повисла тяжёлая пауза. Шарль чувствовал только жгучую злость: действительно, ничего бы этого не случилось, если бы Карлос так не гнался за идеальной картинкой — на всех этапах, начиная с самого разговора о той морской прогулке. И сильнее всего раздражало теперь не то, что Карлос злился на него. Раздражало, что он пытался сделать виноватым ещё и Макса — будто тот «лез», позволял себе что-то лишнее, будто в голове Карлоса происходило что-то совершенно другое, не имеющее отношения к реальности. Не плед. Не холод. Не простая забота. А какая-то грязная версия событий, в которой Макс становился удобной мишенью. Меньше всего Шарлю хотелось, чтобы крайним оказался Макс. Тот был единственным человеком, который с самого момента болезни в Бахрейне думал о его комфорте и его состоянии — не о заголовках, не о репутации, не о том, «как будет выглядеть», а о том, чтобы Шарль не свалился с простудой снова. И стоило нападкам Карлоса устремиться в его сторону, как у Шарля на чисто рефлекторном уровне вспыхнуло желание вступиться — защитить, удержать, убедиться, что это не ударит по Максу. — То есть это я виноват, что он полез к тебе? — Никто ко мне не лез, он достал для меня чёртов плед! На этом всё, — рвано выдохнул Шарль, хмурясь и не понимая, почему разговор упорно фиксировался на Максе. Карлос качнул головой, явно считая иначе. — Я поговорю с отцом, — коротко сказал он и, подхватив телефон с тумбочки, направился к выходу. Шарль сорвался с места одним рывком — с колен на матрасе, почти не думая, куда ставил ноги. Он перебрался через край кровати, шагнул на пол и пересёк комнату быстрыми, сбивчивыми шагами. Карлос уже был у двери, и Шарль поспешно перехватил его за запястье. — О чём ты с ним поговоришь? — О том, что нам нужен другой врач. У Шарля пальцы сами сжались сильнее — от услышанного, от абсурдности, от того, насколько быстро это превращалось в решение, а не в разговор. — Не надо. Макс ничего не сделал, Карлос, это полный бред, — Шарль дёрнул его руку, будто пытался встряхнуть и вернуть в реальность. — Я мог заболеть, слышишь? Он просто делал свою работу. Он врач. Карлос вытянул руку из хватки и шагнул к двери, опуская ручку. — Ты не его работа. Дверь закрылась прямо перед носом Шарля. С самого начала он знал: если Карлос узнает, будет очередная катастрофа. Но он не думал, что итогом станет именно это — что Карлос решит наказывать за нелепую статью Макса. От этого внутри одновременно разливались злость и обида. Обида за себя — потому что Карлос не слышал ничего о простом: он только выздоровел, он мог снова простудится. Ему было холодно, в конце концов. Даже если без последствий — это уже было достаточной причиной. И ещё сильнее — обида за Макса, который без задней мысли, просто потому что он был таким, позаботился о нём, а в итоге это могло стоить ему работы. Потому что Шарль, очевидно, оказался бесполезным переговорщиком. Рассчитывать на то, что он сможет что-то донести до Карлоса, было наивно. Он не мог защитить даже себя — не мог нормально постоять за себя именно там, где это требовалось. С чего он вообще решил, что сможет сделать это для Макса? Эта мысль принесла новую волну злости — уже не на Карлоса, а на самого себя. Потому что Шарль умел быть красивым аксессуаром. Умел подавать себя. Умел требовать и подстраивать окружение под свои нужды и хотелки. Ему это было удобно, и это работало. Просто почему-то именно с Карлосом это включалось через раз. Если нужно было получить желаемое, Шарль умел становиться мягким — ласковым, удобным, умеющим попросить так, чтобы услышать «да». Трудности начинались, когда ситуация шла от обратного — когда Карлос уже что-то решал, Шарль всегда заранее понимал: ни кокетство, ни дразнящие прикосновения не сдвинут это ни на миллиметр. У того включался режим логики, и после этого с ним требовалось разговаривать так же — только на практике это не помогало. Карлос умел пропускать мимо ушей даже рациональные доводы, если они ему были неудобны. Такое случалось не постоянно, но каждый раз превращалось в проблему. Потому что в эти моменты Шарлю не хотелось быть красивым аксессуаром с симпатичной мордашкой. Ему хотелось быть человеком, которого слышали. Но стоило упереться — и слушать его просто переставали. Он сел на край кровати и заставил себя думать дальше — спокойно, по шагам, будто от того, насколько чётко он сейчас всё разложит, зависело, удержится ли ситуация. Предупредить Макса? Или пока не стоило? Заплатить ему столько, сколько он бы получил, если бы доработал срок до конца? Макс не согласится — Шарль это уже понимал. Извиниться? За то, что не сумел отстоять позицию и заставить Карлоса услышать? Или просто коротко сказать, что ему жаль, и не объяснять ничего лишнего? Любой вариант выглядел глупо.  Но самым идиотским вдруг показалось другое: почему он вообще продолжал просто бестолково сидеть, пока Карлос нёс отцу невесть что? Шарль тут же подскочил и вылетел из комнаты. Дверь хлопнула за спиной слишком громко для гостиничной тишины, и он на секунду сбился с дыхания, но не остановился — почти пробежал коридор и выскочил в общий зал. К его удивлению, мистера Сайнса он приметил на диване в гостиной. Почему-то он думал, что Карлос будет говорить с ним в более уединённом месте, но так ему самому было даже проще. — Мистер Сайнс… — Шарль почти полетел к дивану, цепляясь за одну мысль: сказать всё чётко и по пунктам, чтобы хотя бы это прозвучало правильно.  Он остановился слишком близко, выдохнул и тут же набрал побольше воздуха, чтобы не сбиться.  — Пожалуйста, не увольняйте Макса, — выпалил он и, не давая себе паузы, продолжил — поспешно, чуть суетливо, потому что под тяжёлым взглядом Карлоса у него было ощущение, что он на счётчике и времени нет. — Макс вёл себя исключительно профессионально и следил за состоянием моего здоровья, как и полагается. Он действительно прекрасный врач, который сделал всё возможное, чтобы я скорее пошёл на поправку ещё в Бахрейне, а на прошлых выходных следил, чтобы мне снова не стало хуже, — слова выскакивали чуть быстрее, чем надо, но уверенно, с той необходимой твёрдостью, чтобы звучать убедительно. — Он не заслуживает быть уволенным просто за то, что искренне беспокоится о других людях, и всё, что написали в той статье, не имеет никакого отношения к ситуации. Он… — Шарль. Он дёрнулся нервно, почти испуганно: голос раздался чуть позади, и Шарль никак не ожидал услышать его оттуда. Резко обернулся — и обнаружил Макса, абсолютно спокойного, опирающегося о барную стойку. Шарль так спешил к мистеру Сайнсу, что даже не заметил его там. Уши мгновенно порозовели от осознания: Макс только что слышал всю его пылкую речь — наряду с мистером Сайнсом и Карлосом. — Всё в порядке, — Макс едва заметно улыбнулся, переводя взгляд на мистера Сайнса. — Верно, можешь так не нервничать, — подтвердил отец Карлоса, когда Шарль снова на него посмотрел. — Статья, конечно, наделала шумихи, но увольнять доктора Ферстаппена я из-за неё не буду. Во-первых, он всё ещё первоклассный специалист, и я бы не хотел доверять эту работу кому-то ещё. Во-вторых, как верно подсветил сам доктор Ферстаппен, увольнение после подобных новостей только привлечёт лишнее внимание, будто мы пытаемся скрыть роман, избавляясь от одной из сторон. В ушах у Шарля стучало сердце — громко, гулко, до сих пор немного нервно, но всё же постепенно отпускало. Макса никто увольнять не собирался, и от этого можно было наконец выдохнуть по-настоящему. Другим делом было то, что Шарль ворвался сюда на глазах у всех и выдал целую речь. Наверное, мистер Сайнс смущал его во всей этой ситуации меньше всех. Следом в списке стоял Карлос — Шарль надеялся, что у него не возникнет новых вопросов о том, почему он так бросился защищать Макса, потому что он уже наслушался вдоволь про яхту и плед. И, конечно, сильнее всего смущало то, что это всё застал сам Макс. Он смотрел на него мягко, с оттенком благодарности, хотя по факту Шарль ничего не сделал — всё и так решилось до его прихода. От этого становилось ещё более неловко. Возможно, стоило сначала хотя бы разведать обстановку, прежде чем начинать защищать Макса с порога. Кончики ушей горели, но Шарль заставил себя поднять подбородок выше и удержать гордый вид. Будто всё равно поступил правильно. Будто вообще не чувствовал себя сейчас донельзя смущённым этой сценой. — Кое-что мы, правда, всё равно сделаем, — вдруг продолжил мистер Сайнс и похлопал по дивану рядом. — Садись, Шарль. Шарль послушно опустился на диван — под его весом мягко просела подушка, словно выдыхая — и сфокусировал внимание на говорящем. — Делать публичные заявления и что-то оспаривать смысла нет. В ближайшее время в целом будет лучше не поднимать этот вопрос, — голос мистера Сайнса оставался спокойным и размеренным, будто он всю жизнь был пиар-менеджером, а не гонщиком. — Пусть люди наговорятся, раз начали, чтобы любое наше действие не приписали как попытки замести следы. Но вот на следующий Гран-при, в Майами, поедем чуть раньше. Проведём больше времени там, где и так предполагаются камеры по умолчанию: вы просто будете привычно вместе. Доктор Ферстаппен же будет со мной — как ненавязчивое подтверждение, что он занимается именно работой, а не чем-то посторонним. Всё звучало разумно и логично, но взгляду Карлоса читалось, что он бы предпочёл Макса там всё же вообще не видеть, хотя понимал: отец говорил правильные вещи, и смысла спорить не было. Макс же тихо стоял возле барной стойки, будто его это вовсе не касалось. Локтем упирался в холодную поверхность, держал руки спокойно, без лишних жестов — привычная поза человека, который присутствовал «по делу» и не претендовал на место в разговоре. На деле же он просто пытался переварить, каким таким образом его попытки ни во что не вмешиваться каждый раз заканчивались всё хуже и хуже. Он ничего не «строил», не планировал, не подсовывал себя в чужую жизнь: делал ровно то, что считал нормальным, и отступал туда, где не мешал. А потом оказывалось, что именно это — его обычное «по-человечески» — здесь воспринималось как фактор, который нужно срочно выявить и обезвредить. Вплоть до того, что теперь из-за всей этой ситуации — из-за того, что он банально относился к Шарлю по-человечески, а не так, как тут все относились друг к другу, — он будет вынужден поехать на следующий Гран-при раньше. Раньше обычного графика, раньше привычных сборов, с лишними днями в месте, где камеры и взгляды начинались с порога. Да ещё и чтобы там отыгрывать очередную сцену: везде стоять рядом, быть «фоном» чаще, чем обычно требовалось, потому что так было нужно для имиджа семейства Сайнсов. Это раздражало настолько, что Макс всерьёз задумался о том, что, возможно, зря он ляпнул ту рациональную мысль — что резкие и необдуманные действия только привлекут лишнее внимание. Возможно, стоило действительно просто позволить себя уволить и не тратить силы на объяснения, которые всё равно слушали через фильтр чужих целей. Пусть бы они разбирались с последствиями самостоятельно, Макс бы спокойно вернулся в Монако — к прежней жизни, прежней работе, к своему нормальному ритму, где никто не собирал из бытовых жестов спектакль. А с Элен как-нибудь договорился бы насчёт этой неурядицы — сухо, по фактам, без участия третьих лиц и заголовков. И всё же у этого были и свои позитивные стороны. Например, та самая речь Шарля, после которой у него горели уши. Макс нашёл это достаточно забавным — и даже немного трогательным, хотя он не стал бы признавать это вслух. Во-первых, потому что он в принципе не ожидал, что Шарль попытается за него вступиться — да ещё и так рьяно, с этой поспешной честностью, где слова срывались, потому что человеку важно. А во-вторых, потому что уж тем более не ожидал, что тот потом смутится от самого факта: Макс всё слышал. Так что, наверное, Макс всё же был готов смириться и с более ранними, и с более длительными поездками на Гран-при. И с тем, что его втягивали в семейную драму, даже когда он стоял в стороне. И с тем, что ему нужно было теперь встраиваться в их как бы идеальную картинку — молча, без права на собственную трактовку. Так у него появлялась возможность наблюдать за поведением Шарля и пытаться разобраться, пока Шарль продолжал выдавать кривую, скачущую линию вместо ровной, закономерной траектории.