Папье-маше

В Майами было по-настоящему жарко. Солнце стояло высоко и давило сверху так, будто лето здесь наступило давно и без предупреждений. Днём температура подбиралась к тридцати, воздух на вдохе был тёплым и плотным, и даже в тени ощущалось: это уже не весна — по ощущениям, это полноценный сезон жары, хотя по календарю было только начало мая. Контраст особенно резал после Франции, где Макс провёл последние несколько дней перед вылетом. Там утро ещё держалось прохладным, вечерами хотелось накинуть что-то сверху, и тело успевало привыкнуть к нормальному, спокойному воздуху — без этой американской печки, которая встречала в аэропорту сразу, с первых шагов наружу. Гоночный уикенд формально начинался 2 мая, но из-за «хитрого плана» — провести побольше «семейного времени» на камеру — прилетать нужно было ещё 28 апреля. Два полных дня специально закладывали под все эти совместные выходы и «естественные» появления, чтобы не откусывать последний день перед стартом уикенда, когда Карлос обычно уже тонул в брифингах, интервью и другой медиа-активности. Поэтому Макс заранее озаботился тем, чтобы организовать себе выходные с 24 по 27 число. Он сформулировал это мистеру Сайнсу достаточно ровно: ему нужно было восстановиться перед аномально длинным «уикендом», чтобы не выйти в Майами уже выжатым. В этом не было лжи — просто настоящая причина звучала весомее любой формулировки про «отдых». 25 апреля его дочке исполнялся год. Дата, которую он не мог закрыть звонком, даже самым длинным и честным. Он и так из-за всех перелётов, внезапных сдвигов и плотного графика приезжал к ним не чаще, чем обычно, хотя это было изначальным планом. И мысль о том, что первый день рождения Лили пройдёт без него, Макс просто не переваривал. В этот раз он собирался быть во Франции наверняка. Заранее, ещё до вылета, он накупил Лили одежды — и на сейчас, и «на вырост», потому что видел, как быстро всё становилось маленьким: то, что сегодня сидело нормально, через месяц уже тянуло по рукавам или упиралось в ножки. Он взял развивающие игрушки и книжки — те, которые казались ему правильными и полезными, и на которые Келли потом вздохнула и напомнила: Лили всего годик, она с таким сложным пока не разберётся. Макс на это ответил спокойно и уверенно: начинать всё равно нужно рано — она втянется. Келли, пусть и без искреннего согласия, кивнула и пообещала, что будет ей показывать, даже если «немного рановато». И, конечно, он купил Лили ещё и «просто игрушки» — в основном резиновое, то, что можно жевать или мять в руках, чтобы смешно пищало. Он и в этом умудрялся выбирать не первое попавшееся: искал то, что, по его ощущениям, Лили точно зацепит — по форме, по звуку, по тому, как оно ляжет в маленькую ладонь. И хотя праздник был не для Пи — её день рождения был только летом, — Макс всё равно привёз и для неё. Красивое платье и куклу, о которой он знал — ей хотелось. Не «за компанию», не как формальную справедливость, а просто потому что приехал и хотел порадовать её тоже. Келли он привёз огромный букет и — уже без суеты — крепко обнял, с тихим «спасибо», которое выдохнул почти сразу, как только увидел, что она успела сделать дома.  Гостиная была украшена: шарики, ленточки с «С днём рождения, Лили», и торт с одной гордой свечкой. Все понимали, что Лили едва ли осознавала смысл происходящего. Она таращилась на шарики, тянула к ним руки, цепляла висящие ленты, будто это было важнее любого торта. Когда Макс поднимал её и подносил ближе, она хватала то, до чего дотягивалась и радовалась именно этому — движению, цвету, шелесту.  Праздник всё равно казался правильным. Даже если он был в первую очередь для Макса и Келли — как отметка: первый год. Первый большой шаг. И Пи, конечно, тоже была в этом по-настоящему: она прыгала вокруг шариков, показывала Лили новые игрушки и наряды, серьёзно рассказывала, что вот эта кофточка хорошо будет сочетаться с вот этими носочками. Лили на это важно хмурилась, будто очень внимательно слушала, а потом радостно улыбалась и звонко выдавала: «Пи!» Говорила она всё ещё немного, но старалась изо всех сил. И каждый раз, когда Макс приезжал, она пользовалась возможностью сказать «папа». От этого у него внутри всё трогалось так резко, что он даже не пытался держать лицо: подхватывал её на руки, кружил, пока она смеялась, а потом зацеловывал пухлые щёки — быстро, жадно, как будто боялся упустить секунду. Слово «папа» было для него отдельной точкой тепла. Это было её первым словом ещё полгода назад, и Максу повезло услышать его вживую. Он купал Лили перед сном, вода тихо плескалась о бортики, она дула пузыри и долго перебирала звуки — а потом вдруг сложила губы в «папа». Макс тогда просто замер. Келли нашла его в ванной уже позже — с покрасневшими глазами, — когда он крепко прижимал к груди свёрток из полотенца, будто ему нужно было убедиться, что это правда произошло. С тех пор Лили научилась говорить и «мама», и «Пи», и «дай», и «игука» — «игрушка», — и ещё много детских слов, которые обычно разбирают только родители. Но «папа» каждый раз заставляло у Макса внутри что-то трепетно сжиматься — с такой нежностью, что она почти болела, и от этого только становилась ещё более важной. Свои выходные он в итоге провёл с Лили и Пи. Келли иногда присоединялась, если не была занята модельными проектами, но чаще Макс оставался с девочками втроём. Они гуляли, заходили на площадки, где Пи могла носиться кругами и не уставать, а Лили сидела у него на руках, оглядывая всё вокруг серьёзно и внимательно, как будто фиксировала новый мир. Дома они занимались теми самыми «развивающими» книжками, которые Макс притащил не совсем по возрасту. Лили всё равно была в восторге: тыкала пальцем, двигала детали, нажимала кнопки. Пи помогала — показывала, объясняла на своём языке, терпеливо повторяла, как будто это у неё был свой маленький урок. К вечеру они вдвоём с Пи готовили ужин к возвращению Келли. Пи старалась быть полезной — по-взрослому, насколько могла. Макс следил за безопасностью и одновременно позволял ей чувствовать себя важной: попросить что-то подать, что-то перемешать, что-то разложить. Потом он укладывал сначала Лили — укачивал, дожидался, пока дыхание станет ровным, — и только после занимался Пи: читал, отвечал на вопросы, слушал её пересказы про вчера и планы на завтра, пока она наконец не затихала. За эти выходные он почти не присел «просто отдохнуть». Но усталости, от которой хотелось бы сбежать, не было. Он понимал, что это во многом потому, что он приезжал ненадолго — и каждая минута вместе ощущалась подарком. Но ценности это не убавляло. Наоборот, только сильнее возвращало к старому желанию: перевести их обратно в Монако. Поближе. Не так, чтобы он приезжал гостем и выжимал из выходных максимум, а так, чтобы мог видеть их хоть каждый день. В этот раз Келли отреагировала заметно мягче, чем раньше. Она не отрезала сразу, не закрыла тему слишком поспешно, выслушала — и всё же в итоге покачала головой: пока что нет. Макс это принял спокойно. Он зацепился за сами слова — за «пока что» — как за маленький сдвиг. Если в ответе появилось «пока что», значит, когда-нибудь его можно будет вычеркнуть. Значит, это уже не категорическое «никогда». И он поймал себя на том, что думал об этом слишком упрямо: вернуть их ближе. На постоянной основе. Чтобы он перестал быть человеком, который «приехал», и стал человеком, который просто рядом. Чтобы у него была не только радость редких встреч, но и та самая родительская усталость — обычная, ежедневная, настоящая. В отличие от собственной семьи, семья Сайнсов утомляла Макса слишком быстро — и в этой усталости не было ничего тёплого, только раздражение, которое приходилось аккуратно держать при себе. Ещё в самолёте ему успел надоесть Карлос. Точнее — его взгляд: тяжёлый, недовольный, будто Макс виноват просто фактом своего присутствия. Макс сел дальше обычного специально, чтобы не мозолить глаза и не давать поводов цепляться. Кабина гудела ровно, свет был приглушённый, все вокруг жили своими мелкими делами — Шарль листал телефон, мистер Сайнс дремал, Рейес шуршала какой-то упаковкой. И всё равно взгляд Карлоса то и дело возвращался к нему, упирался в лицо, задерживался на лишнюю секунду. Максу хотелось тяжело выдохнуть и закатить глаза — именно так, по-честному, как он бы сделал в другой жизни. Но в этой он ничего такого не сделал. Он просто ровно смотрел перед собой, иногда делал вид, что проверял что-то в телефоне, и молча повторял себе: это работа. Работа бывает утомительной. На работе люди часто ведут себя так, что хочется выйти из комнаты — иногда через окно — но ты остаёшься и делаешь своё. В Майами вместо привычного общего номера мистер Сайнс снял виллу. Целую виллу — настолько абсурдно большую, что Макс поначалу даже растерялся: потолки выше привычного, коридоры длиннее, чем нужно, даже воздух ощущался будто разрежённее в таком пространстве. Его собственная комната оказалась так далеко, что в какой-то момент у него мелькнула мысль: до спальни мистера Сайнса он бы добрался быстрее, если бы жил в соседнем домике. И опять — та же нелепость: почему он вообще находился в одной вилле с ними. Особенно теперь, когда с ними снова прилетела Рейес, и Макса поселили на той же стороне, где была спальня Шарля и Карлоса. С учётом всего, что уже успели написать и обсудить, это выглядело не просто странно — это выглядело как решение людей, которые либо не понимали, как их действия выглядели со стороны, либо понимали, но им всё равно, что вообще-то с известной ему реальностью не вязалось.  Макс не мог себе нормально объяснить эту логику. В Бахрейне он провёл половину времени рядом с Шарлем — и ничего не случилось. Никакой катастрофы. Он даже не ходил в паддок вместе с мистером Сайнсом — там была Рейес, и в моменты, когда он объективно не требовался, ему могли бы дать просто жить отдельно и не вариться в этом постоянном «семейном присутствии». А теперь, когда слухи уже успели обрести неприятную конкретику, логичнее всего было бы как раз расселить людей так, чтобы никто ни обо что лишний раз не спотыкался взглядом. Но нет. Он всё ещё был здесь. Всё ещё в одной вилле. При этом у всей этой затеи с ранним приездом нашлась и одна удобная сторона — мистер Сайнс, наконец, принял решение провести границу между Максом и парой. Чёткую, намеренную. Все совместные прогулки отменились без обсуждений: Макс выходил в город с мистером Сайнсом и Рейес, а Шарль и Карлос гуляли вдвоём где-то в другом месте — по заранее проговорённому плану. Им нужно было показывать «всё хорошо»: не перегибать, не превращать это в дешёвый спектакль, но и не выглядеть слишком нейтрально. Руки — значит руки. Дистанция — меньше. Всё ровно настолько, чтобы любой случайный объектив получил «правильную картинку». Максу это всё казалось одновременно понятным и всё более странным. Он уже запутался в том, что на самом деле происходило между Карлосом и Шарлем. Они не выглядели как пара, которая держалась вместе только ради пиара — в каких-то моментах там всё-таки было что-то живое. И в то же время Макс ловил себя на том, что ему не хватало в них искренности — или, если честнее, не искренности даже, а ощущения выбора. Карлос был сдержанным: он мог приобнять, мог поцеловать, мог положить ладонь на спину — но иногда эти жесты выглядели настолько ровно и выверенно, что Макс не понимал, хотел ли Карлос это делать или делал потому, что привык и «так надо». Шарль, наоборот, был эмоциональнее. Он реагировал ярче, живее, быстрее — и именно это сбивало ещё сильнее. У Макса временами складывалось впечатление, что Шарль держался не столько за самого Карлоса, сколько за картинку, которую он себе выстроил: как должно быть, как правильно, как выглядит «нормальная» пара. И он будто пытался удержать эту конструкцию руками, даже когда она шаталась. По мнению Макса, поведение Карлоса слишком во многих местах уже не укладывалось в норму при любом раскладе. Если раньше он ещё мог отмахнуться и сказать себе: «не моё дело, у всех по-разному, я здесь врач», — то теперь это становилось делать всё труднее. Потому что мысли снова и снова сводились к одному и тому же: если это пиар-договорённость, то почему Шарль по-настоящему расстраивался? А если это настоящие отношения — то почему Шарля по-настоящему расстраивали? Шарль вполне натурально не выглядел удовлетворённым общей ситуацией. Это слово само всплывало в голове Макса, потому что было безопаснее. Не грубо. Не слишком прямолинейно. Но если говорить по делу, то Шарль не казался ему счастливым в этих отношениях. И Макс ловил себя на совершенно лишнем вопросе: зачем это вообще ему тогда нужно? Со всеми своими противоречиями, с этой непонятной логикой, с ранимостью, которая соседствовала с упрямством и стойкостью, Шарль был для Макса сплошным парадоксом — но даже без точных формулировок было ясно: в этой семье ему тесно. В этой роли ему тесно. И Макс по-человечески хотел, чтобы Шарль оказался где-нибудь получше — там, где не нужно держать лицо ради того, чтобы никто не посмотрел косо. Где не нужно подстраивать собственную жизнь под чужие требования так, чтобы даже свои смотрели на тебя как на часть витрины. При этом Макс понимал и другое: если Шарль оставался, если он не уходил, даже когда ему плохо и некомфортно слишком часто, — значит, это всё-таки его выбор. Как он сам говорил Дэну, Карлос не мог держать его силком в своём «замке». Значит, Шарль что-то от этих отношений получал. Что-то, ради чего он оставался и продолжал играть по правилам, даже когда правила были явно не в его пользу. Макс не мог решить, что из этого звучало для него хуже. Вариант, в котором Шарль испытывал к Карлосу какую-то симпатию, но держался в основном за красивую жизнь, за комфорт, за то, что давало ему это положение. Макса подобное в людях в принципе расстраивало — не потому что «нельзя хотеть хорошего», а потому что видел слишком много неискренности в подмене чувств простым удобством. Или вариант, в котором Шарль по-настоящему влюблён — настолько, что позволял обращаться с собой так, как Макс уже не мог оправдывать, и оставался в отношениях, которые были очевидно не самые здоровые, потому что зависимость была сильнее здравого смысла. Это было хуже уже не для Макса — это было хуже для самого Шарля. И Макса это цепляло именно этим: за таким всегда тяжело наблюдать, даже если ты себе сто раз повторяешь, что это не твоё дело. Оба варианта не радовали. Один — разочаровывал. Второй — пугал своей неизбежной печалью. Наблюдать не хотелось ни один из них.  Но даже несмотря на все эти аккуратные разделения по «группам», наблюдать всё равно приходилось. Они могли расходиться по городу разными маршрутами, выходить в разное время и держаться подальше друг от друга, но в конце дня всё равно сходились в одном пространстве — в этой чёртовой вилле. И, как Макс с самого начала понимал, рано или поздно их вынесло туда, где пересечься проще всего: на пляж прямо перед домом. Стремительно и неизбежно, как обязательная пляжная серия в любом аниме.  Пляж здесь был не «общим» в привычном смысле. Полоса песка делилась между виллами: частный участок, разметка в виде низкого аккуратного белого заборчика — условная, но понятная. Свой кусок берега, свои лежаки, свои дорожки к воде — и никто посторонний не должен был заходить. С виду всё выглядело почти как курортная реклама, только без толпы и без шума. Утром, когда мистер Сайнс между делом предложил всем пойти поплавать и позагорать, Макс среагировал быстрее, чем успел подумать. Он сделал вид, что просто отступал, чтобы никому не мешать: шаг назад, ещё один, и вот уже коридор рядом, спасительный поворот почти в паре метров. Ещё чуть-чуть — и можно исчезнуть у себя в комнате, будто он вообще не слышал приглашения. Он уже почти дошёл, когда позади раздалось: — Макс! — Голос Рейес заставил его замереть на месте, с пяткой в воздухе. Он медленно повернул голову, понимая, что шанс упущен. — Ты ведь к нам присоединишься? Именно этого он и боялся. Потому что Рейес он не умел отказывать. Хотел бы научиться, иногда даже пытался, но язык привычно не поворачивался. В ней было что-то очень простое и правильное — та спокойная доброта, которая не давила и не требовала, а просто держала рядом. И Макс каждый раз ловил себя на одной и той же реакции: с любым другим он бы развернулся и ушёл, с ней — не мог. Поэтому и пытался улизнуть раньше, пока она не успела его позвать. Слишком поздно. — Конечно, — он улыбнулся ровно, так, как улыбался «по делу». — Я как раз собирался за плавками. Это, по крайней мере, было отчасти правдой. Плавки лежали у него в комнате — он всё-таки знал, куда ехал. Накануне поздно ночью он уже успел окунуться в гордом одиночестве, когда в доме погас свет и все разошлись по спальням. Тихо, быстро, без разговоров и без чужих взглядов. Теперь предстояло то же самое, только в компании людей, к которым он всё ещё не понимал, как себя определять. Врачом он был мистеру Сайнсу. А остальным кем? Макс старательно не думал об этом, пока шёл за вещами. На пляже песок под ногами оказался горячим — не обжигающим так, чтобы подпрыгивать, но ощутимо тёплым, будто он успел набрать солнце до самого полудня. Свет слепил, воздух стоял плотный и влажный, кожа почти сразу почувствовала соль. И, как ни странно, именно это было приятно: чистая пляжная погода, без ветра и без прохлады. Макс поймал себя на том, что давно не был вот так — на нормальном пляже, без суеты и спешки. Да, ночью он уже был здесь, но ночью песок успел остыть, и вместо слепящего солнца висела ненавязчивая луна. Сейчас всё было другим: ярче, громче на ощупь. И от этого внутри шевельнулось странное, почти домашнее чувство — не ностальгия даже, а желание повторить это с теми, с кем оно имело смысл. Он мельком прикинул, куда мог бы летом вывезти Келли и девочек, если они ещё ничего не спланировали сами. Может, на день рождения Пи — так, чтобы вместе, по-настоящему, без графика и рабочей программы. Рейес довезла мистера Сайнса по деревянной дорожке почти до самого края песка. Колёса тихо простучали по доскам, и дальше она аккуратно помогла ему подняться. Он взялся за её руку, поставил ноги на песок осторожно, проверяя устойчивость. Макс тут же оказался с другой стороны, подставил ладонь под локоть, поддерживая, когда песок слегка поплыл под стопой. Две-три медленных перестановки ног — и они добрались до лежака. Мистер Сайнс устроился, выдохнул, поправил очки. Рейес заняла лежак рядом. Макс на секунду неловко попереминался возле них, будто ищя глазами табличку с инструкцией, что ему делать дальше. Потом шагнул к двум соседним лежакам и просто сел, опустив руки на колени. Он честно не понимал, зачем вообще пришёл. Пляжное время было простым, если ты один: пришёл, занял место, читаешь, плаваешь, загораешь. Если ты не один — подразумевалось «вместе». Даже если молча. Но Макс слишком чётко чувствовал, что не хотел и не должен был встраиваться в пару мистера Сайнса и Рейес. И так же чётко — что он точно не вписывался в компанию Шарля и Карлоса, даже если они сейчас ещё были не на виду. Роль не находилась. Посидев пару минут, он поднялся, вернулся в виллу, нашёл в сумке книгу и снова вышел. На лежак лёг уже увереннее — как будто подготовил себе алиби. Устроился на спине, подложив полотенце под голову, открыл на нужной странице и заставил себя читать, делая вид, что пришёл сюда один и, как и положено, занимался своим. Где-то на середине главы рядом вдруг раздался звонкий смех и быстрый топот босых ног по деревянной дорожке. Макс невольно поднял взгляд. Шарль бежал к воде, смеялся так легко, будто в голове у него не было ни одного из не таких давних разговоров. Волосы были ещё сухими, но уже растрёпанными от ветра и движения, плечи блестели от крема или от пота — не разобрать на солнце. За ним гнался Карлос. Шарль оборачивался через плечо, смеялся ещё сильнее и прибавлял шаг, как будто правда верил, что его не догонят. Он почти добежал до кромки воды, когда Карлос наконец настиг его и перехватил поперёк талии. У Шарля из груди вырвался резкий вздох — и тут же снова смех. — Нет, стой! — он почти пискнул, захлёбываясь, когда Карлос, победоносно смеясь, потащил его к воде. Плеск получился громкий. Они вошли в воду вместе слишком резко — не аккуратным шагом, а как падают, когда уже не сопротивляются игре. Волна ударила о них и рассыпалась брызгами, и оба продолжали смеяться. Макс смотрел, и мысль сама собой пролезла в голову — неприятно тихая. Без камер. Без лишних глаз. Никто не стоял рядом с телефоном, никто не ждал «правильного жеста». А картина выглядела живой. Не выверенной, не показной — просто двое людей, которые шуточно что-то не поделили на вилле и довели это до воды и смеха. Значит, по-настоящему? Эта мысль не должна была трогать. Макс прикидывал подобное и раньше, сотню раз, раскладывал в голове варианты. Но сейчас от неё в груди кольнуло — коротко и неприятно. Пальцы рефлекторно сжали книгу сильнее, и он упрямо опустил взгляд в текст, как будто буквы могли вытащить его обратно на безопасную дорожку. Снова всплеск. Глаза опять поднялись сами. Шарль вынырнул и выбрался на берег с улыбкой — солнечной, довольной, совсем не собранной. Вода стекала по ключицам, по груди, собиралась тонкими дорожками на животе и скатывалась вниз. Кожа блестела от солнца, волосы прилипли к вискам и ко лбу, и он, недолго думая, откинул их назад ладонью, стряхивая капли. Тело после воды выглядело ещё более тёплым на фоне белого песка, и от этого сочетания у Макса внутри что-то непонятно дрогнуло. Внизу живота завязался узел, он рвано вдохнул — и испугался собственного вдоха, как будто его можно было услышать. Он снова уставился в книгу. Перелистнул страницу. Попробовал цепляться за строчки. Его сюжет был здесь, на бумаге. Не у линии воды. — Ну куда ты? — раздался донельзя довольный голос Карлоса. Макс снова поднял взгляд — против воли. Карлос перехватил Шарля за поясницу и резко притянул к себе, буквально впечатывая в своё тело. У Макса в голове эхом отозвался мокрый хлопок — не столько звук по-настоящему, а скорее то, как это выглядело. Карлос сжал пальцы на узкой талии так, что даже с расстояния было видно: кожа примялась под нажимом и чуть побелела там, где подушечки давили сильнее. Воздух вокруг как будто стал ещё более обжигающим — от злости, взявшейся из ниоткуда. Никто, кроме Макса, конечно, этой смены не заметил. Мистер Сайнс что-то увлечённо рассказывал жене, пока Рейес намазывала ему плечи солнцезащитным кремом, растирая белую полосу до прозрачности. Шум воды был ровным. Песок скрипел под чужими шагами. А Карлос, совершенно никого не стесняясь, целовал Шарля слишком откровенно — долго, глубоко, так, что это не оставляло места ни для случайности, ни для простой игры. Узел внутри подтянулся сильнее, но теперь уже в другом, тяжёлом ощущении. Губы Макса сжались в тонкую полосу. Челюсть напряглась. Пальцы на корешке книги побелели, будто он пытался удержать что-то совсем не в книге. Возникшее чувство было до безобразия неуместным — и именно этим пугало. Макс продолжил смотреть и с нарастающим ужасом понял, что ревновал. Он сразу же попытался отступить в привычное, рациональное. Не ревновал — злился. Просто злился. Злился, потому что какого чёрта это вообще происходило после всего, что он видел. Почему Карлосу можно было вот так целовать Шарля, если в гоночный уикенд, когда тот болел, Карлос шарахался от него и даже не пытался выглядеть заботливым. Почему Карлосу можно было так собственнически прижимать Шарля к себе, если ещё недавно он плевать хотел на желания Шарля и на его состояние — просто потому что Карлосу было нужно сделать «как он считал правильным». И почему Шарль сейчас это позволял, если за последнее время он уже не раз смотрел на Макса так, будто просил хотя бы его оказаться на одной стороне и дать поддержку. Когда Карлос для него этого не делал. Когда в то же время для него это делал Макс. Почему тогда он целовал сейчас Карлоса, а не… Макс одёрнулся от этой мысли, как ошпаренный. Рационализация провела его по кругу ровно туда же, откуда он начал. Он действительно ревновал. И действительно злился — на Карлоса, на ситуацию, на то, что был вынужден это видеть. И мысль о Шарле, которая раньше была абстрактной — «где-нибудь получше», — вдруг приобрела слишком ясные очертания. «Где-нибудь получше» вдруг превратилось в «рядом с ним». Из груди вырвался рваный выдох. Макс резко поднялся с лежака, захлопнул книгу так, что песчинки подпрыгнули на обложке, и, не оглядываясь, пошёл обратно к вилле. Это был полный пиздец.