Папье-маше

Четыре недели. Почти месяц до Барселоны растянулся так, будто календарь нарочно застрял на одном месте и отказывался перелистывать страницы. В первые дни Шарль и представить не мог, что пауза выйдет такой длинной: всё упёрлось в здоровье мистера Сайнса, и тут он безоговорочно был на стороне Макса — лучше не рисковать, даже если сказать это лично теперь не получалось. Но не пересечься ещё и на Гран-при Монако? Шарль и не считал встречу с Максом на этапах каким-то обязательным пунктом. Просто за последние три месяца это стало чем-то само собой разумеющимся, встроилось в привычный ритм. И даже когда ситуации вокруг них становились сложными — справедливости ради, скорее между ним и Карлосом, а не между ним и Максом, — Макс всё равно оказывался внутри, не по касательной. Как-то странно, почти незаметно он вписался даже в их базовую, фактически семейную рутину, и Шарль это уже считывал телом, как привычный фон. Макс оказывался рядом на завтраках — не всегда за одним столом, хотя и такое бывало, когда Рейес ездила с ними. Но даже если он сидел отдельно, он всё равно был где-то в поле зрения: у холодильника, за барной стойкой, просто сидя на диване. Днём он попадался неподалёку за обедом, вечером нередко оказывался рядом на ужине даже без Рейес — спокойно, без демонстрации, будто так и должно быть. И почти любой выход из их с Карлосом комнаты в общем номере заканчивался тем, что они натыкались на Макса где-нибудь в коридоре или в общем зале: короткий взгляд, кивок, пара фраз. А иногда это случалось и вне стен их общего места обитания — Шарль помнил, как в последний раз они даже оказались все вместе на пляже. Правда, «все вместе» было утверждением условным. Макс устроился по-своему — лежал отдельно на лежаке и читал книгу, расположившись так, будто его вообще не интересовало, кто и как выглядел со стороны. А Шарль с Карлосом, откровенно как дети, бесились у воды: бегали по мокрому песку, плескались и цепляли друг друга руками просто потому, что море и пляж сбивали с них всё лишнее.  Ещё когда они были в вилле, Карлос поднял очередную тему — стоило ли им вообще устраивать такой совместный пляжный отдых. Пляж, конечно, был частный, но это не означало, что на соседних участках не могло оказаться посторонних любопытных глаз. Да, политика отеля и невысокий заборчик между участками должны были создавать ощущение уединения. Но заборчик оставался слишком низким: к нему можно было подойти, заглянуть и заодно снять отдыхающего перед Гран-при гонщика. Сам факт «кто-то снимет» Карлоса не смущал. Его раздражало другое: в таком случае на кадрах окажется не только он с Шарлем, но и Макс — пусть тенью, пусть на отдельном лежаке, но всё равно рядом, в достаточно интимной обстановке.  Шарль настойчиво напоминал, что Макс там скорее с мистером Сайнсом и Рейес: лежак стоял всего в паре метров от них, и им совсем не обязательно было располагаться там же. Можно было уйти на другие лежаки, можно было вообще развалиться на песке ближе к линии берега — вариантов хватало. Но Карлос всё равно оставался недоволен, и Шарль, который хотел спокойно искупаться и отдохнуть, решил прибегнуть к крайним мерам. Он демонстративно осалил Карлоса и дал дёру — так, чтобы это выглядело нарочно смешно и безобидно. И это сработало закономерно: Карлос увидел, что от него убегали, и ноги включились раньше головы. Он рванул вслед. От ощущения погони и неожиданно ударившего адреналина Шарль лишь ускорялся, нервно оборачивался через плечо, и смех вырывался сам — с солью на губах и колким ветром в лёгких. Просто потому что море, потому что пляж, потому что догонялки — это весело, и неважно, что ещё пару лет и тебе тридцать. Тело с детства помнило подобные игры и работало на автопилоте, будто ему только этого и не хватало. И Шарль, хлюпая ногами по воде у кромки, чувствовал, как на минуту становилось легче — как будто всё сложное отступало назад. Примерно таким и был его план: детской игрой заставить Карлоса наконец перестать даже вот так, в разговорах лично с ним, докапываться до Макса, который имел полное право посидеть под тёплым солнцем и передохнуть.  Разумеется, Карлос поймал его и швырнул в воду, и Шарль попытался сбежать снова — просто потому что это было привычно: даже когда тебя поймали, всё равно брыкаться и выскальзывать. Это здорово отвлекало Карлоса, и казалось, в тот момент он действительно не думал ни о Максе, ни о том, как их пляжное время будет выглядеть со стороны. А учитывая то, что Карлос сделал дальше, даже если бы их всех сняли на этом чёртовом пляже, едва ли кто-то заподозрил бы, что Макс там выполнял какую-то роль кроме семейного врача. Шарлю даже показалось, что план сработал, и после всех этих детских догонялок они смогут спокойно провести оставшееся время. Может быть, Карлос даже «снизойдёт» и «позволит» Максу поплавать одновременно с ними — не вместе, просто в одно и то же время, чтобы без лишних вопросов. Но к моменту, когда Карлос закончил целовать его и отпустил, Макса на лежаке уже не было. Шарля это немного выбило из колеи. Сначала он объяснил себе, что Макс, вероятно, отошёл зачем-то в дом, но Макс так и не вернулся. Он даже почти спросил Рейес, куда тот пропал и почему не возвращался, но вовремя прикусил язык — слишком ясно понял, как его вопрос мог прозвучать для остальных на фоне последних ситуаций. А он ведь беспокоился искренне: Макс, фактически просто хирург, не был привычен к подобным медийным драмам, но вынужден был подстраиваться под их режим. Шарлю хотелось, чтобы, раз уж ему приходилось участвовать в этом всём, ему тоже было комфортно. Но, очевидно, Макс не считал необходимым отдыхать с ними на пляже — или просто не любил загорать, не любил жару, посидел немного с мистером Сайнсом и Рейес, а потом ушёл обратно в прохладную виллу. Шарль тогда осознанно решил не думать об этом. И всё же мысли догнали уже в Монако.  В Монако Карлосу было заметно комфортнее — вероятно, как раз потому, что пересечения с Максом сводились к минимуму. В прошлые перерывы между гонками они лишь изредка случайно сталкивались в доме мистера Сайнса. И один раз вот сходили все вместе на яхте — будь она неладна. Теперь же почему-то Шарль вообще никак не мог даже на минутку где-то выцепить Макса хотя бы взглядом. Конечно, нет — он не пытался специально отлавливать Макса. Разве что чуть чаще обычного сам предлагал Карлосу заехать в гости к его отцу, но это и правда не было слишком навязчиво. Он объяснял это тем, что Карлосу полезно проводить время с отцом: тот после болезни заметно тревожился из-за времени, которое проводил с сыном. А сейчас им ещё и предстояло провести Гран-при в Имоле отдельно, и не видеться совсем казалось Шарлю несправедливостью по отношению к мистеру Сайнсу, который изо всех сил старался проводить больше времени с сыном. И всё равно их визиты не совпадали с визитами Макса к нему же по делу. Честно говоря, Шарль не знал, какой у Макса был график посещений. Он помнил, что предполагались утренние и вечерние осмотры, если у Макса не было выходных, но не знал ни точного времени, ни того, было ли это каждый день. В Монако у Макса оставался достаточно свободный режим, и всё могло сдвигаться. Спрашивать Шарль, конечно же, не решался: его дружелюбие вполне могли воспринять крайне нежелательным образом.  Да и он сам не до конца понимал, почему мысль о том, что у мистера Сайнса они могли увидеться с Максом, так часто вспыхивала пунктиком. Он объяснял это всё той же привычкой. Макс стал своеобразной частью их орбиты, и Шарлю было комфортно с ним пересекаться — просто потому, что за это время это стало «нормально». А отсутствие таких пересечений ощущалось как странная пауза, к которой он будто не был готов. От этого веяло внутренним раздражением — не злым, а скорее тупым, как от сорванного распорядка, когда что-то должно было быть на месте, но вдруг исчезло. Наверное, поэтому отсутствие Макса на Гран-при уже в Монако стало для Шарля очередным удивлением. До этого ему казалось, что это было почти обязательным пунктом контракта — присутствовать рядом с мистером Сайнсом непосредственно на этапе. Но Макса не было ни на практиках, ни на квалификации, ни на гонке. Шарль старался об этом много не думать: даже ему самому уже казалось странным, что он так часто прикидывал, когда на горизонте снова появится Макс. Однако оправдывать это чистой привычкой было легко. Да и с Максом ему действительно было интересно разговаривать — было приятно иметь альтернативного собеседника, кроме давно знакомых лиц. После гонки, на его счастье, мысли о Максе наконец стали размытым фоном. На первое место снова приехал Жюль, и, несмотря на, разумеется, не очень довольного этим Карлоса, Шарль всё равно был невероятно рад и, кажется, громче всех поздравлял его, едва не сорвав голос на эмоциях.  Весь день был плотный, шумный, с улыбками для камер и короткими разговорами в паддоке, и к вечеру усталость легла на плечи ощутимо, как тяжёлая куртка. И всё равно по странному стечению обстоятельств вычеркнуть Макса из уравнения полностью неожиданно так и не получилось.  Ближе к вечеру, когда оживлённое празднование угомонилось и Шарль, уставший и вымотанный, вернулся домой, на экране обнаружилось сообщение. Короткое, без лишних слов и объяснений — но от него улыбка расползлась до ушей. «Поздравляю». Шарль на долю секунды почувствовал себя девочкой-подростком из-за неожиданной волны в груди, которая так и требовала прижать экран ближе и нелепо пискнуть. Он и сам не понял, откуда взялась такая нелепая реакция — то ли потому, что в его родном городе Жюль взял первое место, и это не могло не радовать; то ли потому, что ситуация хоть немножко вот так, через сообщение, вернулась в привычное русло — Макс всё-таки объявился в течение уикенда. «Спасибо», — ответил Шарль сдержанно, но в догонку всё равно дописал: «Ты смотрел?» «Смотрел», — и от этого ответа на губах снова возникла лёгкая улыбка. Шарль всё ещё помнил, что Максу гонки неинтересны, но, кажется, Макс и сам привык, что в определённые выходные он всё равно в этом участвовал. «Ну, почти. Я включил, посмотрел первые десять кругов, понял, что ничего не происходит, и взял книгу. Мельком поглядывал, потом уже внимательно досмотрел последние десять кругов, за которые тоже ничего не произошло. Скучная трасса». Шарль поморгал, совершенно не ожидав получить такой развёрнутый ответ. Вместе с этим родилось желание поспорить и отстоять родную трассу — из принципа, из привычки защищать своё, — но аргументов у него почти не было. Макс был прав: трасса в Монако была не обгонная от слова совсем, и там ничего не происходило. Но Шарль её всё равно любил.  «Мне всё равно нравится», — честно напечатал он, потому что других доводов по факту не нашлось. «Знаю», — тут же прилетело в ответ. «Поэтому и смотрел». Пальцы замерли над экраном. Это было странно — само ощущение, что кто-то решил посмотреть гонку просто потому, что знал: эта трасса нравилась Шарлю, хоть она и была скучной. Да, Макс большую часть гонки, вероятно, был сосредоточен на книге и только иногда поглядывал на экран. Но Шарля это всё равно искренне удивило. Он даже не очень понимал, что теперь на это отвечать: «спасибо» казалось слишком громким и лишним, но проигнорировать такой одновременно простой и важный жест — неправильным. «Жаль, что было мало обгонов, но я всё равно рад, что ты посмотрел», — отправил он. На сообщение вырос палец вверх, и Шарль чуть замялся, подумав, что, возможно, ответил как-то не так и сам поставил кривую точку в разговоре. Но на экране всё же высветились три точки — Макс что-то печатал, и Шарль осторожно улыбнулся. Нововведение ощущалось непривычно — как будто переписка сама собой стала чем-то допустимым, хотя никто это вслух не обсуждал и не закреплял. И всё же Шарлю было интересно.  Не то чтобы они с Максом внезапно начали переписываться на постоянной основе или держали чат открытым круглые сутки. Просто в течение дня кто-то из них отправлял другому хотя бы одно сообщение — по какой-нибудь мелочи, без повода и без обязательств. Чаще всего Макс писал про сериал. Он делился тем, какую серию «Stranger things» посмотрел — того самого сериала, который они начали ещё тогда, в Бахрейне. Времени у него до этого действительно почти не было, чтобы спокойно сесть и досмотреть. Да и оставалось уже не так много, поэтому он не спешил. Макс, как ни странно, всерьёз придерживался собственной логики: последний сезон ещё не вышел, его всё равно придётся ждать, и Максу совсем не хотелось проглотить всё залпом, а потом сидеть и кусать локти в ожидании.  Шарлю поначалу это казалось невероятно странным — именно в Максовом исполнении. Он ожидал от него чего угодно, но не такого терпеливого «растягивания удовольствия» и не этой дисциплины в мелочах. А потом быстро понял, что в этом была своя прелесть — гораздо интереснее было ловить реакцию Макса на одну-две серии за день, чем получить в ответ общее скомканное «прикольно» после марафона. Иногда он и сам включал пересмотреть ту же серию, зная, что Макс сейчас смотрел её впервые, — просто чтобы освежить детали и обсуждать не так, что половина вспоминалась по касательной, а нормально, по событиям и моментам. Да и вообще Шарль был рад обсудить один из любимых сериалов хоть с кем-то. Карлос был слишком занят, чтобы тратить время на подобную «ерунду». Жюль смотрел когда-то очень давно, и вытаскивать его на обсуждения сейчас казалось бессмысленным. А дёргать каждого встречного-поперечного, не самого близкого друга просто ради того, чтобы поспорить о сцене или персонаже, — было неловко. С Максом же это складывалось естественно: он втянулся с неподдельным энтузиазмом, и каждый раз, когда он подсвечивал Шарлю, что сел за новую серию, у того невольно появлялась улыбка — маленькая, непрошеная, как реакция тела, а не как осознанное решение.   Телефон вспыхнул на диване коротким уведомлением: «5 серия». Шарль тут же перехватил его, ощутив под пальцами холод стекла. Макс уже досмотрел третий сезон, на котором они и остановились в Бахрейне, и теперь медленно, но верно приближался к концу четвёртого. Шарль улыбнулся и быстро набрал уточнение: «Уже посмотрел или только включаешь?»  «Включаю». Шарль улыбнулся шире, добавил короткое: «Тоже включу», — и уже потянулся к пульту, чтобы поставить серию себе, когда рядом мелькнула тень. Он вскинул взгляд и упёрся в Карлоса, который опустился на диван с таким видом, будто просто оказался здесь случайно, хотя по движениям было понятно: он видел, как Шарль светился над экраном. — С кем ты там? — мельком бросил Карлос, устраиваясь рядом. — С Максом, — честно ответил Шарль, решив, что чем легче прозвучит, тем меньше будет вопросов. — С Максом? — Карлос тут же вскинул бровь и пристально посмотрел на него. — С каких пор вы с ним переписываетесь? Ещё с такой улыбкой до ушей. Чем он тебя там так радует? Шарль не успел дать толком никакого объяснения — Карлос качнулся ближе и заглянул в телефон. Шарль даже не дёрнулся; вместо этого повернул экран демонстративно, чтобы сразу закрыть вопрос и не оставлять пространства для домыслов. — Он смотрит «Очень странные дела». Мы начали ещё в Бахрейне, пока я болел. Теперь досматривает, — пояснил Шарль и, чтобы не держать это между ними, выключил экран и отложил телефон. Потом добавил, почти по инерции, — Посмотришь со мной серию? Вопрос, честно говоря, прозвучал формально. Шарль и так заранее знал ответ, но привычка «предложить» сработала сама — как часть обычного быта, где люди всё равно делают вид, что спрашивают, даже если всё понятно. Карлос ожидаемо качнул головой и поднялся с дивана, поправляя на ходу рукав. — Ты же знаешь, мне это не очень интересно. К тому же зашёл сказать, что мне нужно съездить по делам. Шарль кивнул, параллельно щёлкая пультом и находя нужную серию в списке. Экран мигнул, подхватил заставку, и от этого света в комнате стало немного меньше. — Вернусь к ужину, — добавил Карлос, делая шаг назад в сторону коридора. — Ладно, хорошего дня, — подтвердил Шарль и чуть улыбнулся ему, без попыток удержать и без лишних прощаний. Телефон рядом снова загорелся. Шарль ловко подцепил его пальцами и открыл чат. «Готов. Жду тебя». Он снова улыбнулся, но напечатать ответ не успел — Карлос вдруг перехватил телефон, выключая его одним движением, и положил обратно на диван, будто возвращая внимание на место. — Я здесь, — сказал Карлос и даже махнул рукой для пущей убедительности. Шарль недоумённо моргнул. — Да, и ты собирался по делам, — напомнил он, сводя брови.  Он ведь послушал, что Карлос сказал, пожелал хорошего дня — что ещё требовалось? Он мог бы проводить его до двери или распинаться в прощании подольше, но это казалось абсурдом. Они жили вместе около пяти лет, такие жесты выветривались ещё после первого полугодия, превращаясь в рутину, не требующую отдельных церемоний. И Шарль искренне не понимал, чего от него ожидали — разве что, как обычно, раздражались, что внимание приходилось делить. — Собирался, да, — Карлос стиснул челюсть и развернулся в сторону коридора, бросив это сухо, как точку. Шарль посидел ещё минуту, слушая, как в глубине квартиры щёлкнул замок и входная дверь наконец закрылась. Только после этого он снова взял телефон. Пальцы быстро набрали: «Извини, Карлос отвлёк. Включай, я тоже готов». Сообщение улетело, и серия на экране ожила — знакомой музыкой, мерцающим светом и тем ощущением, что сейчас как минимум на ближайшие сорок минут у него будет хотя бы один простой разговор, без лишних подтекстов. Когда дверь за ним захлопнулась, Карлос дёрнул вниз край худи — резче, чем собирался, — и почти сразу пошёл по коридору к лифту. Под подошвами глухо стучало покрытие, где-то вдалеке щёлкнула чужая дверь, а у него внутри поднималась злость, не находящая нормального выхода. В глянцевой вставке на дверях лифта мелькнуло его отражение: сжатые губы, напряжённая челюсть. Он и сам понимал — формально Шарль ничего не сделал. Обычное «хорошего дня», обычная пауза. Но на фоне того, как Шарль при этом светился над перепиской, всё это почему-то складывалось в одно: Макса в их жизни стало слишком много. Лифт приехал с коротким писком, двери разъехались, и Карлос шагнул внутрь, чувствуя, что воздух там был прохладнее, чем в коридоре. Панель тихо щёлкнула под пальцем, кабина загудела. Он выдохнул через нос и попытался сам себе объяснить, почему его так вело.  Сначала ведь всё выглядело иначе. Когда отец заболел и подбирал себе врача, Шарль — почти случайно, как будто просто зацепившись взглядом за знакомую фамилию в списках, — начал много и охотно рассказывать, какой доктор Ферстаппен сильный специалист. Карлос поначалу даже не отреагировал: врач и врач, рекомендация и рекомендация. Дёрнуло его позже — в тот момент, когда он наконец понял, откуда Шарль вообще мог знать «доктора Ферстаппена». Это всплыло той старой, идиотской историей со шлагбаумом. Тогда Карлос сидел на важном видеозвонке с командой — обсуждали планы на следующий год, на сезон, всё по делу, жёстко по времени. И именно в этот момент Шарль написал, что в больнице, «вроде как» с подозрением на сотрясение. Следом прилетело объяснение — настолько нелепое, что одновременно било тревогой и вызывало глупую улыбку: он невнимательно вмазался лбом в открывающийся шлагбаум. Смешно, если отвлечься от слова «больница», потому что это был взрослый человек, а звучало как анекдот. Тогда Карлос просто написал водителю, чтобы тот забрал Шарля. Он мог бы сорваться, мог бы перенести остаток встречи — она правда и так уже подходила к финалу, — но сама история не казалась настолько серьёзной, чтобы бросать всё. Если бы Шарль написал про машину и сломанную ногу, Карлос бы приехал, не думая о своём звонке. А «неподтверждённое сотрясение» звучало так, будто главное — организовать, чтобы он доехал домой в безопасности, и это Карлос мог сделать без личного присутствия. И вот эта, казалось бы, мелочь потом аукнулась, когда Шарль рассказывал, как Макс — даже если Шарль выглядел как идиот, пришедший в клинику из-за шишки после драки со шлагбаумом, — всё равно осмотрел его внимательно, проверил всё по протоколу, разложил по полочкам рекомендации, объяснил, что и почему. Ситуация оказалась простой, но Шарль почему-то выглядел слишком довольным просто тем, что врач сделал свою работу. Карлос знал, что это не выросло на пустом месте и не появилось «вот сейчас». Это тянулось уже почти четыре года — с того момента, как Дэн впервые стал чемпионом мира и, казалось, решил выжечь Карлосу все шансы на титул. Карлос помнил, как после того первого чемпионства он стал ещё больше вкладываться в работу: больше тренировок, больше разговоров с командой, больше деталей, больше решений, больше контроля — как будто можно было задавить результат количеством усилий. Но победить не получалось. Дэн забрал второй титул, потом третий — такой, где никто даже в теории не успевал поверить в альтернативу, — потом четвёртый. И с каждым годом обсессия, которую Карлос прекрасно осознавал, становилась сильнее. Он хотел доказать, что он лучший на стартовой решётке, и подтягивал под это всё: время, силы, внимание. И это, конечно, начинало бить по их с Шарлем отношениям. Шарль всё чаще выглядел лишним — иногда молчаливым, иногда раздражённым, иногда просто уставшим от того, что у Карлоса постоянно находилось «что-то важнее». Карлос это видел. И всё равно внутри поднималось другое, жёсткое: а что он должен был с этим делать? Это была его работа. Его мечта. Его цель с детства, с того момента, как он впервые сел в карт и понял, ради чего вообще жил в этом режиме. Поначалу он старался держаться мягче, быть терпеливее к Шарлю, подстраиваться, находить время и жесты — хотя бы потому, что так было правильно. Но чем дольше это тянулось, тем чаще злость разворачивалась не наружу, а внутрь — на самого Шарля: будто тот не понимал, насколько это важно, будто не видел, что титул не падал в руки «потому что хочется».  Конечно, Карлос никогда не был самым тёплым человеком. Он не умел включать «внимание» как постоянный режим. В начале отношений это перекрывалось всплеском эмоций первых месяцев, когда всё и так горело ярко и казалось естественным. Потом это постепенно перерастало в усложнение — особенно рядом с Шарлем, которому внимание было нужно по-настоящему, а не пунктиром. И именно поэтому то, как Шарль отзывался о Максе — когда тот уделил ему каких-то десять минут, — стало для Карлоса отдельным раздражителем. Он всегда был территориальным, и делить Шарля ни с кем не хотел. Но чем сильнее он сам уходил в гонку за титулом и тем самым вынужденно отдалялся, тем сильнее становилась ревность — не обязательно к фактам, а к самому ощущению, что кто-то другой мог оказаться «рядом» проще и естественнее. Тогда, в моменте, он ничего не сказал: вопрос был про здоровье отца. Карлос не собирался устраивать разборки на теме, где у него не было морального права ставить личное выше медицинского. Шарль мог сколько угодно восхищаться «доктором Ферстаппеным» — главное, чтобы отец получал лучшую помощь. Макс действительно сделал свою часть идеально: операция, точность, реабилитация, прогнозы, варианты развития — всё было выверено и объяснено так, что к качеству работы не придраться. И изначально Карлос думал, что на этом история закончится. Сам он тогда с Максом даже почти не пересекался: пару раз видел его в коридоре, не в палате отца, и даже не подходил здороваться — не потому что игнорировал, а потому что не видел смысла отвлекать нейрохирурга лишними формальностями. Основная коммуникация шла через маму: именно она держала на себе быт больницы, потом амбулаторное лечение, и Карлос знал, что она внимательная и ответственная, ничего не пропустит, не перепутает в терминах и рекомендациях. Потом сезон стал подходить ближе, и отец вдруг изъявил желание быть на всех этапах. Карлос сначала удивился и даже попытался отговорить: после операции это звучало как сомнительная затея, мягко говоря. Но отец оказался непреклонен, и Карлосу пришлось принять это как факт. Более того — он и сам понимал, что в этой точке важнее не спорить, а держаться ближе: отец после болезни явно цеплялся за контакт, за ощущение семьи, а у Карлоса появился шанс на титул — после завершения карьеры Дэна в Формуле-1 этот шанс стал более реальным, — и он не скрывал, что ему важно, чтобы отец был рядом в этот период. Когда они начали обсуждать организацию, сразу стало ясно: нужен личный врач. Карлос был готов заняться поиском, подключиться, предложить варианты. И тут отец спокойно сказал, что ничего искать не надо — он уже выбрал. Карлос ещё даже не услышал фамилию, но внутри уже заранее сжал зубы, потому что прекрасно понял, кто там будет. И не ошибся: прозвучало «доктор Ферстаппен», и губы сами стянулись в тонкую линию. Карлос прекрасно понимал, насколько это глупо. Макс не сделал ему ничего плохого. Он позаботился о Шарле. Позаботился об отце. Он просто делал свою работу — хорошо. Карлос должен был быть благодарен и в каком-то смысле действительно был — особенно за то, как внимательно Макс вёл отца. Но «только позитивно» у него не получалось из-за тех скребущихся воспоминаний про Шарля и его слишком живую радость от чужого внимания. И всё равно выбора не было: если отец решил, что это лучший вариант, Карлос не собирался спорить. Он заранее настроил себя на нейтральность и дружелюбие. Этот план сломался почти сразу — уже на первом же Гран-при. Отец решил, что им будет лучше жить всем вместе в пентхаус-сьюте. И вдобавок позвал Макса за стол на ужин. Про номер он объяснил легко: Макс должен быть рядом «на всякий случай» — иначе терялся смысл его присутствия. Соседняя комната, чтобы ночью не носиться по отелю и не будить половину людей, если что-то случится. А Карлос и Шарль нужны рядом, чтобы вокруг была «семейная атмосфера». Карлос это услышал и узнал в этом отца: он банально скучал по временам, когда сын был подростком и жил под боком, когда мама могла с утра заглянуть в комнату и позвать на завтрак, а потом они с отцом вместе ехали на картодром. Если отец хотел вернуть себе это ощущение — Карлос мог выдержать странный формат. Ужин всё равно цеплял сильнее. Да, он понимал логику: им предстояло проводить много времени вместе, нормальное знакомство выглядело разумно. Но Карлос не мог не замечать самые обычные дружелюбные жесты Шарля по отношению к Максу. Как тот улыбался. Как слушал внимательно. Как уточнял. Как что-то рассказывал сам — живо и легко. По отдельности в этом не было ничего. Если бы в истории со шлагбаумом Шарля осматривал кто-то другой, Карлос бы, скорее всего, даже не отметил эту «приветливость» — принял бы за фон. Но осматривал именно Макс. И Шарль говорил тогда именно про Макса. И теперь любое нормальное дружелюбие в сторону Макса со стороны Шарля почему-то автоматически ложилось на это старое раздражение, и поднимало его, даже когда Карлос пытался держаться нейтрально. Дальше, если смотреть честно, ровно так же ничего «сверх» не происходило. От уикенда к уикенду они продолжали ездить вместе, и Карлос не мог сказать, что Макс уделял Шарлю какое-то особое внимание — не больше, чем ему самому, по крайней мере. Шарль тоже не делал ничего явного: оставался приветливым, вежливым, таким, каким и должен был быть в их круге. А Макс в основном просто работал — держал отца под наблюдением, соблюдал договорённости, делал именно то, ради чего его вообще взяли рядом. И всё равно Карлоса это не отпускало. Пожалуй, первый раз Карлос по-настоящему взъелся на Макса на Гран-при Японии — не громко, не в лоб, но внутри уже ощутимо. Он тогда торчал с отцом в боксах, цепляя редкий кусок времени: за рулём был не он, а тестовый пилот, и можно было спокойно поговорить, не разрываясь между шлемом, инженерами и графиком. Воздух пах резиной и горячим металлом, где-то рядом щёлкали гайковёрты, и Карлос ловил себя на том, что было приятно иногда оказаться по другую сторону. Когда он вернулся в паддок, он увидел Шарля и Макса вдвоём — они сидели рядом, без лишнего движения, будто просто пережидали минуту. Никакого «особенного» общения он там не заметил: по виду — обычный разговор, скорее всего про Формулу или что-то нейтральное. И всё равно раздражение поднялось мгновенно, сухо и злое: Шарль проводил время с кем-то ещё. Не важно, что сам Карлос был занят отцом и работой — ощущение было одинаковое, будто у него отняли то, что по умолчанию должно было быть «его». На язык сорвалась «шутливое» замечание  — короткий комментарий про Red Bull, просто чтобы зацепить, чтобы обозначить, что он это увидел и ему не понравилось из чистой вредности. Он даже не успел толком подумать, стоило ли, — сказал автоматически, с ровной улыбкой, которой обычно прикрывал раздражение. И вот тут его разозлило сильнее всего: Шарль не подхватил. Не поддержал эту колкость, не сыграл на его стороне. Вместо этого отшутился про Celsius, легко, почти мимоходом, и пошёл дальше, будто тема закрыта. Карлос остался на месте на лишнюю секунду, сжав пальцы в кулак так, что ногти врезались в ладонь, и тут же сам себя одёрнул: это были всего лишь их третьи совместные выходные. По факту — ничего не произошло. Раздувать из этого несуществующий смысл было бы чистым бредом. Но уже в следующий уикенд, в Бахрейне, картинка сдвинулась. Карлос был полностью в гонке: режим, план, работа — и он честно пропустил, что с Шарлем было что-то не так. Зато утром он не мог «пропустить» другое. Простыня рядом была холодная, постель — пустая. Он сел, моргнул, прислушался к номеру — там было слишком тихо, только кондиционер гнал сухой воздух. И когда он увидел Макса на диване, это не сулило ничего хорошего. Карлос уже до слов сложил всё в голове — и всё равно услышать вслух оказалось тяжелее, чем он ожидал. Макс сказал прямо: Шарль ночевал в его спальне. Карлос на секунду застыл, чувствуя, как в груди поднималась тупая злость, и заставил себя не рвануть с места. Он решил, что у этого должно было быть нормальное объяснение, и поэтому пропустил Макса в комнату первым — не из дружелюбия, а потому что не хотел устраивать сцену в коридоре. Шарль лежал в чужой спальне — с температурой, простуженный так, что это было видно сразу: красные щёки, тяжёлое дыхание, влажная прядь на лбу. Сверху, конечно, прямое подтверждение от Макса. И Карлос вылетел в коридор быстрее, чем успел полностью обработать картинку.  Он прекрасно знал, что Шарль не хотел оставаться один в другом номере: они спорили об этом не раз. Но Карлос всегда оставался непреклонным. Риск заразиться мог быть и не огромным, но он был — и он не мог позволить себе слечь и потерять очки. Особенно сейчас. Очки он в итоге не потерял. Но за этот уикенд всё равно что-то сдвинулось, потому что всё время рядом с Шарлем был не он, а Макс. Карлос понимал: если ему это не нравилось, логично было бы хотя бы в воскресенье после гонки зайти к Шарлю, посидеть рядом, закрыть тему. Он этого не сделал. Не потому что «не мог» — потому что не хотел. Ему казалось, что Шарль вряд ли будет рад его появлению, и от этой мысли внутри поднималось неприятное, колючее чувство, которое Карлос предпочитал не трогать. Он ограничился лишь парой коротких сообщений за уикенд — сухих, однообразных «как ты?», без попыток разговора. И он знал, что Шарлю было обидно. Вместо того чтобы разбирать это, Карлос сделал то, что умел и что работало раньше: купил Шарлю часы, которые тот давно хотел. Это должно было сгладить, поставить всё на место, вернуть привычный порядок. И уже по дороге обратно в Монако Шарль ластился к его рукам, будто ничего и не было. Карлос чувствовал это телом, и одновременно понимал: дело не в том, что «ничего не было», а в том, что они снова разошлись по привычным ролям. А потом случилась эта проклятая сцена на яхте. Макс снова оказался рядом — и не просто «присутствовал», а полез со своей заботой к Шарлю. Карлос, конечно, понимал головой: как врачу Максу виднее, что лучше для пациента, где граница по здоровью, где риск. Но от этого раздражение не становилось меньше. Он видел, как Шарль смотрел на Макса — не словами, а будто взглядом просил: сделай что-нибудь. Подстрахуй. Вытащи. И это Карлосу не нравилось до скрипа зубов. Потому что для Карлоса всё было про удержание уровня. Личная жизнь — ровно, рабочая — ровно, без лишних поводов, без лишних вопросов. Он действительно верил, что в этом году мог стать чемпионом. И он не хотел, чтобы параллельно его обычная жизнь превращалась в повод для обсуждений — не внутри семьи, а снаружи, в том ключе, который потом прилипнет к репутации. Ему нужно было, чтобы Шарль это понимал. Шарль вроде бы понимал — но делал то, что нужно, нехотя, и постоянно оглядывался на Макса, будто проверял, что тот думал. А Макс, казалось, назначил себе миссию: защищать Шарля. То куртку предлагал, то плед набрасывал, то ловил мимолётный взгляд и по нему считывал просьбу увезти Шарля домой, в тепло. Карлос в такие моменты сжимал челюсть так, что болели виски. «Внимательный доктор». Легко быть внимательным, когда делать нечего — так Карлос себе это объяснял. Он бы посмотрел на Макса, если бы тот, как Карлос, не мог продохнуть от работы. Где-то глубоко Карлос всё равно понимал: нейрохирург как раз-таки точно знал, что такое работа, от которой невозможно продохнуть. Но признавать это было неудобно. Гораздо проще было думать, что под настоящим давлением Макс стал бы другим — менее мягким, менее участливым, менее «по-человечески» заботливым. Потому что признать, что кто-то другой умел совмещать и не прогибать при этом людей рядом — или хотя бы иначе расставлять приоритеты, — было слишком тяжело. Это било прямо в то место, которое Карлос старался не трогать. А когда Шарль ещё и вступился за Макса после той идиотской статьи, Карлос занервничал сильнее. Одно дело — Макс как врач: он не переходил границы, просто слишком хорошо выполнял работу и вставал заслоном, когда речь шла о здоровье. И совсем другое — Шарль, который из личного желания бросился доказывать, что Макса «трогать нельзя». Это было уже не про медицину. Это было про выбор. Карлос не исключал, что именно поэтому в Майами он так остервенело целовал Шарля на пляже при зрителях. Обычно он был сдержаннее. Тогда — нет. Тогда это было почти демонстративно, как метка: он сам толком не разобрал, когда это решение успело оформиться, но сделал он именно это. И сам себе потом не мог объяснить до конца, почему ему было так важно показать Максу, что Шарль принадлежал ему. Макс не выглядел так, будто кого-то хотел «отнять». Шарль не выглядел так, будто куда-то «собирался». Карлос и Шарль были вместе давно. Дорога была в целом ровной, пусть и с кочками. Они делали то, что «надо»: Карлос — своё, Шарль — своё. Это работало. Было привычно. Было правильно. И всё же Макс сдвигал всё на один градус одним только присутствием. Не поступками напрямую — фактом, что он рядом и его достаточно, чтобы менять фон. Поэтому Карлос разозлился и сегодня, когда оставлял Шарля на диване с телефоном в руках. В том, что он успел увидеть краем глаза, не было ничего криминального — они обсуждали сериал. Но Шарль улыбался. Тепло и мягко — этому чату с Максом. И Карлос почувствовал, как пальцы сами сжались, как будто он держал в руке что-то хрупкое и опасное одновременно. Это надо было заканчивать. Своим он не делился — и начинать не собирался.