Папье-маше

Между Гран-при Майами и Гран-при Монако зияла пауза — три недели.  Вернее, если быть точным, между ними болталось ещё Гран-при Италии в Имоле. Но из расписания Макса оно выпало довольно неожиданно и почти случайно — не потому, что кто-то передумал, а потому что организм мистера Сайнса вдруг начал упрямо сигнализировать, что в его состоянии резко жаркий климат не обошёлся без последствий. Давление стало скакать так, что списывать это на лёгкие помехи и оставлять на «пройдёт само» было уже нельзя. Макс, как врач, не мог отмахнуться «ничего страшного»: он расписал рекомендации, дал направления в клинике, довёл обследования до цифр и подтверждений, а не до ощущений — и всё равно, ближе к уикенду, вынес свой вердикт. Сейчас перелёты и лишние нагрузки были слишком небезопасными. Мистеру Сайнсу нужно было хотя бы одну гонку пропустить — просто чтобы не загнать себя в худшее состояние. Тот, конечно, в восторге не был: спорил, цеплялся за привычное «я нормально», пытался торговаться временем и форматом. Но в разговор вмешалась Рейес — спокойно, без сцены, тем самым тоном, который не повышался, но почему-то всегда оставался последним. Она усмирила мужа и напомнила простую вещь: если он сейчас пойдёт на риск и после ему станет хуже, он рискует пропустить гораздо больше Гран-при, и это уже будет не выбор, а фактическое ограничение. К тому же следующим стояло Монако. Дом, короткая логистика, отсутствие перелётов — и для мистера Сайнса это означало, что за этот этап можно было не переживать: на него он точно попадёт. А если пропустить Имолу, то до следующего полноценного перелёта у него фактически получался месяц — достаточно, чтобы давление успело стабилизироваться, организм восстановился, и дальше он смог продолжить путешествия с сыном без ощущения, что каждый следующий уикенд мог стать последним по здоровью. Макс так и не решил для себя, подарок это или наказание. С одной стороны, время работало на него. Можно было выдохнуть, отойти от пляжа и той внезапной реакции, убедить себя, что всё было разовым — перегрев, усталость, раздражение, неудачный день. Разложить по полкам, взвесить, выстроить привычную внутреннюю дисциплину: «ничего не происходит, это просто мысли». С другой — пауза не давала главного: наблюдения. Шарля он фактически не видел. Не было рядом живого человека, по которому можно свериться, нормализовать, поймать себя на настоящем, а не на надуманном. И в этой пустоте появлялось ещё одно ощущение, от которого Макс морщился, как от внезапной головной боли: он соскучился. Не драматично, не так, чтобы невозможно жить, но достаточно ощутимо, чтобы мысль не отпускала. Он пытался объяснить это безопасно. Не «скучаю», а «просто зациклился». Не «нужно увидеть», а «хочу убедиться, что всё это ерунда». Но чем честнее он был с собой, тем хуже получалось держаться за эти формулировки. Без эмоций к человеку обычно не тянет, даже если ты себе сто раз повторяешь, что это эффект собственных мыслей. Дополнительным ударом стало неожиданно само Монако. Потому что Монако означало: никакого общего «сожительства» не будет вообще. И как бы раньше Макс ни называл это глупостью и лишней драмой, сейчас он впервые поймал себя на том, что не отказался бы оказаться с Шарлем под одной крышей — просто чтобы перестать гадать и наконец понять, что у него происходило в голове. Но в Монако у каждого была своя крыша. И контракт с мистером Сайнсом тоже это подчёркивал: Макс не обязан торчать при нём круглые сутки, пока они в городе. Несмотря на выделенную комнату в доме четы Сайнсов, у него всё ещё была своя квартира — нормальная, привычная, в которой всё на своих местах и никто не ходил мимо его двери туда-сюда. Да и дом мистера Сайнса мало бы что решил — Шарль там всё равно частым гостем не был. К тому же, кажется, мистер Сайнс даже обмолвился, что в течение гоночного уикенда присутствие Макса может и не понадобиться. Единственная просьба — не уезжать из Монако на эти дни. Для Макса это складывалось в одну неприятную арифметику: три недели перерыва легко превращались в четыре — до самой Барселоны. Столько подождать он, конечно, всё равно мог. Но не хотел. Потому что с каждым днём он начинал загонять себя сильнее. И тревожило даже не то, что были какие-то чувства. Тревожило другое: если никаких чувств изначально не было, он рисковал их себе внушить — просто постоянным прокручиванием, попытками «разобраться» и этим внутренним самокопанием, которое у него всегда выглядело как дисциплина, а по факту превращалось в навязчивость. Пару раз он почти написал Шарлю. Просто что-то нейтральное — спросить, как он, предложить пересечься. И каждый раз останавливался на одном и том же месте: под каким предлогом? «Пойдём погуляем» звучало странно. «Давай посидим в кафе» — ещё страннее. Не потому что это запрещено, а потому что это не их формат. Они успели сблизиться, да. Узнали друг друга ближе, чем «привет-пока». Но Макс всё ещё не мог дать их связи название, которое бы не резало слух. Слишком близко для просто знакомых. Слишком рано для друзей. И слишком опасно, если об этом узнает Карлос. А Карлос бы узнал. И даже если бы не напрямую от Шарля — их могли бы увидеть. Монако было маленьким, плотным, любопытным. И после истории с яхтой любой случайный взгляд мог снова превратиться в «материал». Макс не хотел подставлять ни себя, ни Шарля, ни работу, ни очередной «план», который потом придётся разгребать всем вокруг. Единственным спасением в этом хаосе неожиданно — очень даже ожиданно — оказался Дэн. К нему Макс и раньше тянулся, когда не понимал, что делать. Дэн знал его слишком давно, чтобы требовать идеальных формулировок. Он умел слышать не только слова, но и то, что Макс не говорил. И даже если совет начинался со стёба, в конце обычно оставалось что-то полезное — вариант, который позволял Максу выйти из ситуации хотя бы так, чтобы не стало хуже. К счастью, Дэн теперь почти всегда был в Монако и без лишних вопросов согласился встретиться. Конечно, он сходу, как всегда, попытался всё превратить в своё собственное «нормально». Несколько раз уточнил, что Макс будет пить, и каждый раз упрямо получал в ответ: разговор серьёзный, Макс не собирался превращать это в вечер с алкоголем. Дэн сначала делал вид, что не слышал, потом — что спорил ради привычки, а в итоге вроде бы отступил. Ровно до момента, пока не появился на пороге. Макс открыл дверь и сразу увидел бутылку в руке — как часть образа. У Макса дома алкоголь, конечно, и так был. Не бар и не коллекция, просто несколько вариантов под те редкие вечера, когда после рабочего дня хотелось налить бокал вина или совсем чуть-чуть виски, если день выдался совсем тяжёлым. Но Дэн, похоже, решил позаботиться об этом сам. Не потому что имел какие-либо сомнения насчет наличия спиртного у Макса, а чтобы с порога продемонстрировать намерение.  — Это ты так хорошо меня услышал, когда я сказал, что разговор серьёзный и надо на трезвую голову? — хмыкнул Макс, впуская друга в прихожую. Дэн прошёл внутрь легко, как к себе, и сразу будто заполнил пространство. — Всё, что я услышал, — это «серьёзный разговор», — довольно поделился Дэн. — Такое на трезвую голову не проводят. Глаза у Макса сами закатились — из чистой привычки. Дэн тем временем ловко разувался, скидывая кроссовки одной ногой об другую, и уже улыбался так, будто это он хозяин вечера, а не гость. — Тебе лишь бы выпить. — Я не видел тебя с марта месяца, чёрт знает, когда ещё теперь тебя увижу с твоими гонками, — Дэн широко улыбнулся, не скрывая стёба. — Могу я выпить в честь встречи с лучшим другом? Отказать такой улыбке было невозможно. Макс заметно смягчился — даже напряжение в плечах отпустило — и пошёл на кухню, открывая шкафчик с посудой. Свет здесь был спокойный, тёплый, и всё стояло на местах: ровные стопки тарелок, чистая доска у фартука, бутылка воды у края, как всегда. Он достал два тяжёлых стакана и поставил на столешницу. Стекло стукнуло глухо и уверенно. — За встречу? — улыбнулся Макс, когда Дэн разлил им по два пальца. Стаканы звякнули друг о друга. Виски обжёг горло, и Макс чуть сощурился — не от крепости даже, а от этого привычного резкого тепла, которое сразу распрямляло изнутри. — А теперь рассказывай, — с нетерпением потребовал Дэн, облокачиваясь на барную стойку. Несмотря на то, что Макс сам его позвал и сам хотел этого разговора, прямое требование сбило. Он на секунду напрягся, чувствуя, как язык упёрся в то самое «с чего начать», будто у любого начала были лишние последствия. Он взглянул в стакан, будто там мог быть ответ, и неожиданно понял: фраза Дэна про  «трезвую голову» сейчас действительно обрела смысл. Макс допил остаток одним глотком и рвано выдохнул. — Настолько серьёзный разговор? — смешок легко слетел с губ Дэна, и он налил Максу ещё. Макс не остановил. Только взял стакан, подержал в пальцах — прохладное стекло, гладкая грань — и всё равно оттянул лишнюю секунду. — Есть небольшая вероятность, что… — он вздохнул, пытаясь нащупать правильную степень правды. — …что я мог влюбиться. Слово было самым простым и понятным — без всяких неопределённых «нравится», или «симпатичен», или «интересен», или «я каждый день о нём думаю и не могу остановиться, помоги мне». — В кого? В Шарлотту, что ли? — хохотнул Дэн, будто не ожидал, что попадёт. Вышло не в бровь, а в глаз. — В него, да, — прямо согласился Макс. Дэн тут же перестал улыбаться. На секунду — как будто проверял, не шутка ли. Потом качнул головой, и улыбка вернулась, уже другая — осторожнее. — Разыгрываешь меня? — Если бы, — Макс опрокинул следующий стакан целиком. На этот раз у Дэна улыбка действительно пропала — и возвращаться не спешила. Он смотрел на Макса внимательно, без привычной смешинки в глазах, будто наконец услышал не забавный факт, а его вес. — Ты что, правда в Шарля влюбился? — Не знаю. Я просто… знаешь, вот вроде общаешься с человеком, по-доброму относишься, заботишься просто потому что… а почему нет? — Макс повёл плечом неопределённо, глядя чуть мимо лица друга, в пустую точку на стене. — И он же в отношениях, то есть ты даже не думаешь ни о чём таком. Просто находишься рядом. А потом замечаешь, что его парень какой-то мудак и относится к нему как к вещи, и ты всё ещё без задней мысли просто хочешь набить ему рожу за такое, — голос сам сел ниже, потяжелел. — А потом видишь, как этот мудак его целует и… и уже хочешь набить ему рожу, потому что почему его целует он, а… ну, не я? Плечи опустились окончательно, будто он сдался не словам — себе. Взгляд уткнулся в столешницу. Пальцы продолжали крутить пустой стакан на месте, и это движение было слишком нервным, чтобы не заметить. Почему-то, вопреки ожиданиям, от исповеди не стало легче. Наоборот — тяжелее. Пока это жило в голове, там можно было спорить, менять формулировки, искать трещины. А вслух оно стало реальным. Логичным до неприятного. И главное — слишком узнаваемым, чтобы продолжать врать себе, будто «всё не так». — Мда… ну, это пиздец, дружище, — Дэн хлопнул его по плечу. Макс вскинул на него взгляд — чуть возмущённый, почти автоматически. Он ценил прямоту, но сейчас не хотел слышать оценку так в лоб, будто это диагноз. — Не кисни, — Дэн вдруг расплылся в улыбке. — Отвоюем тебе твою принцессу. Макс весь вскинулся, даже корпусом, будто собирался сразу спорить руками. — Дэн, он в отношениях. И да, у них иногда не всё гладко, но… кажется, их в общем всё устраивает и у них всё хорошо. — Ты сам в это веришь? — Дэн вскинул бровь и продолжил, не дожидаясь ответа, потому что и так его знал. — Слушай, ты сам сказал, что Карлос мудак и ты бы ему по роже дал за то, как он обращается с Шарлем. Какое это тогда «хорошо»? То, что они при тебе поцеловались, это не означает «хорошо». Деньги и хороший секс держат отношения, пока не появится что-то получше. Или кто-то получше. Чужой палец уткнулся Максу в грудь. Макс растерянно опустил на него взгляд, задержался на секунду — и оттолкнул ладонью, не резко, но с явным «хватит». — По-твоему, я кто-то получше? Я что ему должен дать? У него яхты и машины с багажником спереди, а не сзади как у нормальных людей. Феррари и Гран-при каждую вторую неделю, я как в это должен вписаться? — Не знаю, можешь пойти на должность командного врача Феррари. Макс даже воздух в себя втянул — коротко, раздражённо. Смешно было, да. Но сейчас ему было не до этого. — Дэн, я же серьёзно. Он — фактически Келли, только с причиндалом между ног, — Макс для пущей убедительности экспрессивно всплеснул руками. Дэн поспешно перехватил их — не чтобы остановить, а чтобы переключить. Быстро сунул Максу в правую руку стакан, тут же плеснул туда ещё и подтолкнул кисть вверх, будто задавал направление. — Пей, — Макс послушно выпил. Горло снова обожгло, и в этот раз это даже не отвлекло — только подчеркнуло, насколько он заведён. — Ну и? — Что «ну и»? — Ну и причём тут Келли? Макс на секунду завис — не потому что не было ответа, а потому что ответ был слишком простой и слишком неприятный, чтобы произносить его спокойно. Он провёл большим пальцем по краю стакана и хмыкнул — без обиды, скорее устало. — А ты забыл, почему мы разошлись? Я не дотягиваю. Это его правда не задевало так, как могло бы большинство. Он давно умел жить в своих рамках и не строить из этого трагедию. Не могли все купаться в деньгах, как тот же Нельсон или Карлос. Да даже Дэн. Проблема была не в деньгах как в цифрах. Проблема была в том, что такие отношения снова могли упереться в то же самое. — Мне вот вообще не надо «уводить» его от Карлоса, чтобы потом смотреть, как он и от меня уходит, потому что я не купил ему непомерно дорогую безделушку, — голос у Макса подскочил на октаву, сорвался на раздражение. — Вот не мог я влюбиться в кого-то из клиники? Или из квартиры напротив? Да хоть в случайного прохожего в парке. Почему они все с серебряной ложкой в заднице? Да ещё и по какому-то невероятному совпадению связанные с Формулой. Ни в чем неповинный стакан звякнул о столешницу — чуть громче, чем Макс рассчитывал. Он замолчал на вдохе, будто сам себя испугался: не слов, а того, насколько честно и зло это прозвучало. Ладонь ещё секунду лежала на стекле, потом пальцы разжались и отъехали в сторону, как будто виноваты были не его собственные слова, а эта дурацкая тяжесть в руке. Сил терпеть это раздражение уже не было. Оно крутилось внутри упрямо и вязко, как песок на коже после моря: вроде стряхнул, а тот всё равно цеплялся. Это и правда было какой-то сплошной несправедливостью. Макса едва ли волновали статус и положение. Ему самому было абсолютно всё равно, будет человек примерно с таким же достатком, как у него, с меньшим или с большим — да хоть папа римский. Его это никак не трогало, не ущемляло, никогда не беспокоило. Но после Келли он не мог об этом не думать. Просто потому что у него уже был опыт, когда в начале всё выглядело простым и радужным — на фоне влюблённости, на фоне продолжительного конфетно-букетного, где любое «неудобно» казалось временным и неважным. А потом выяснилось, что это не подходило ей. Сначала — как её проблема, как что-то, с чем она сама не могла ужиться внутри. А следом — как проблема, которая неизбежно стала и его проблемой тоже, потому что отношения не могли жить в вакууме: если одному тесно, второму тоже некуда деться. И сколько бы Макс ни пытался смотреть на Шарля как на человека, который видел мир так же, как он сам, в глазах всё равно вспыхивали те чёртовы картинки. Ситуации, где Шарль — при всей своей гордости, при всей своей упрямой самостоятельности — был готов вешаться на шею за дорогие подарки. За такие дорогие, что Макс в жизни даже не подумал бы купить нечто подобное, и уж тем более — в качестве извинений. Это всегда выглядело как странная сделка, не вписывающая в привычную картину мира.  Он уже сейчас слишком хорошо понимал: он просто не сможет дать Шарлю того, что тот захочет. Даже если поначалу Шарля это устроит — потому что поначалу много что устраивает, пока всё свежее и пока не начались привычки, ожидания и сравнения, — это вполне могло измениться позже. Макс не брался утверждать, что так будет обязательно, но шанс был достаточно велик, чтобы от него просто отмахнуться. Дэн, до этого наблюдавший за ним внимательно, наконец выдохнул так, будто принял внутри решение не давить дальше напускной лёгкостью. — Макс, я про принцессу Шарлотту просто пошутил. Ты же понимаешь, что он никакая не принцесса? Захочет безделушку — купит сам. Он не девчонка, чтобы так за ним ухаживать. Он свёл брови и смотрел серьёзно — без своих каноничный подколов и шуток. От его тона Макс ещё сильнее почувствовал, насколько сам уже накрутился: стакан стоял на столешнице, тепло от виски расползалось по груди, но внутри всё равно держалась сухая колючая злость. И на ситуацию в целом за ту самую несправедливость, и на самого себя неизвестно за что.  — Думаешь? Я пока что наблюдал ровно обратное. Наверняка он может купить сам, но вместо этого пучит глаза на красивые браслетики, чтобы Карлос вместо того, чтобы выдавить из себя извинения, купил ему подарочек. Он сказал это ровнее, чем чувствовал. Голос вышел гладким — отработанным, без дрожи, хотя внутри всё кипело. Дэн чуть качнул головой — он понимал, о чём речь, но считал выводы Макса слишком прямыми. — Ну так это не ухаживания. Это загладить вину, как умеет. Ты же умеешь иначе, разве нет? В этом была своя правда. Макс обычно извинялся иначе. Ему проще было сделать шаг, назвать вещи своими именами, сказать «я был неправ» и реально исправить, а не прикрыть дыру глянцевой штукой. Но эта правда не отменяла главного: Шарль, судя по всему, извинения принимал именно так. И уже одно это становилось проблемой — не теоретической, а очень практической. — Я умею. Вопрос в том, за какие именно жесты он готов прощать. Пальцы легли на переносицу, и Макс устало потёр её, как будто мог стереть из головы упорные картинки. Потом опустил руку и, не глядя на Дэна, добавил чуть тише — почти беспомощным признанием: — В любом случае у меня даже нет причин полагать, что Шарль хоть как-то заинтересован. Он с Карлосом, липнет к нему и недовольства не выказывает. Это было не совсем так. Те ночные сообщения, осторожные и завуалированные, были тому подтверждением — как минимум того, что Шарлю не всё так уж прям нравилось. Но по большей части он и правда выглядел так, будто его всё устраивало. Словно любое напряжение — это просто паршивая погода, которая проходит, а не стихийное бедствие. — У тебя ещё полно времени либо просто понаблюдать и, возможно, найти причины усомниться в своих же суждениях, либо попытаться заинтересовать его. Если, конечно, хочешь. Макс дёрнул плечом, будто пытаясь стряхнуть с себя сам вопрос. — Не хочу. Или хочу, я не знаю. Он ненавидел эту неопределённость. Она всегда раздражала его сильнее любой проблемы, потому что проблему можно решить: собрать анамнез, поставить диагноз, выбрать план, выполнить. А тут — ни диагноза, ни плана. Только он сам, его мысли и эта дурацкая песчинка, которая не давала шагнуть нормально. — Хочешь. Просто думаешь, что будет как с Келли. Дэн в очередной раз бил точно в цель. Если Макс признавал, что Шарль ему нравился, значит, он автоматически хотел бы взаимности — даже если делал вид, что «не надо». Всё упрямство и это показное «не хочу» возникали из чистого опасения, что история повторится и в итоге будет больно обоим ради ничего. Просто потому что оба увлеклись на первых парах, а потом упёрлись в то, что слишком разные. — Ладно, хорошо, ты прав. И что мне с этим делать? — сдался Макс, потому что дальнейшие споры никакой пользы бы не принесли. Он откинулся к стойке и несколько секунд просто молчал, глядя в столешницу. Виски стоял на языке сухим теплом, в кухне было слишком спокойно для того, что было у него внутри, и от этого хотелось только сильнее сжать зубы.  Дэн потёр большим пальцем край стакана, уставился в пустоту над раковиной и явно перебирал варианты, прикидывая, какой дать совет. Он не тянул время специально — просто в таких вещах любая «быстрая» формулировка легко становилась опасной. Он понимал: скорее всего, то, что он сейчас скажет, Макс действительно приложит к действию и будет этому следовать. Тот не спрашивал просто, чтобы спросить. Тот спрашивал только когда действительно сам не знал, как решить ситуацию, и ему нужна была помощь. И Дэн это считывал по мелочам — по тому, как Макс перестал спорить, как выровнялся в кресле, как смотрел прямо, без привычной резкости, будто отложил в сторону характер и оставил только задачу. Да и к тому же он прекрасно понимал, что Макс к нему часто прислушивался — вне зависимости от того, сколько в обычное время дичи он мог нести. Не потому что считал его голос истиной, а потому что у Дэна иногда получалось назвать то, что у Макса в голове крутилось без формы. Макс это подбирал, молча проверял на прочность и, если сходилось, забирал себе. И в этот раз Дэну совсем не хотелось дать ему что-то кривое, что потом будет трудно вытаскивать обратно. Основная сложность заключалась в том, что в подобной ситуации Дэн никогда не находился. Он был четырёхкратным чемпионом, и его годовой зарплате мог позавидовать даже Хэмилтон. Так что оценить ситуацию верно действительно было очень важно. Сказать Максу «просто забей, поступи так, как хочешь, а потом смотри» могло быть крайне опасным: Макс и правда умел так делать — резко, по-настоящему, без полумер — и если потом что-то пойдёт не так, разгребать придётся всё равно самому Максу. Тем не менее Дэн держался за простую мысль: с Шарлем это должно было быть не как с Келли хотя бы потому, что Шарль был мужчиной, а значит, по умолчанию на Макса не должны были падать все типичные «обязанности добытчика» разом. Но уверенность на деле никаких стопроцентных гарантий не давала. Он всё же достаточно давно знал Шарля, и о нём действительно легко складывалось впечатление той самой принцессы, которую нужно обхаживать, и которая роль добытчика никак делить не будет. Не из-за того, что не сможет — скорее просто по привычке: когда рядом всегда есть кто-то, кто берёт на себя «надо», ты просто держишь лицо и едешь дальше. Но почему-то Дэн был уверен, что Шарль таким казался именно на фоне довольно жёсткого Карлоса. В случае же с Максом подобные замашки Шарля — просто сесть на шею и свесить ножки — скорее всего, естественным путём переросли бы в более стабильную картинку, где роли распределялись бы поровну, а не с наклоном в чью-то сторону. Большой вопрос был в том, насколько Шарлю это действительно было нужно. Возможно, тот вполне осознанно выбирал другой путь, и именно по этой причине оставался с Карлосом и даже не думал о том, что можно как-то иначе. — Сколько вы уже так катаетесь? Почти три месяца? — Макс коротко кивнул. — Попробуй просто поговорить с ним. Не прямо, конечно, но в той плоскости, которая тебя беспокоит. Уверен, ты умеешь задавать верные вопросы так, чтобы не вызвать ощущения, что лезешь, куда не просили, но при этом получить нужный тебе ответ. А там уже посмотришь — если он считает, что рядом нужен человек, который радостно катает его на своих плечах, доработаешь сколько положено, а потом забудешь его. Если нет, то уже посмотришь, есть ли у него вообще к тебе интерес. Задача, с одной стороны, была незамысловатой, но при этом пока звучала довольно невыполнимо. Макс даже сам слышал, как легко это выглядело словами: «поговори», «задай вопросы», «получи ответ». Только он слишком хорошо понимал, что в реальности это означало — выбрать момент так, чтобы не было уместно, удержать тон, не ткнуть в слишком личное и при этом всё равно вытянуть правду, а не красивую версию. К тому же на горизонте всё ещё маячил Карлос, и это превращало любой шаг в минное поле: один неверный угол — и дальше уже не разговор, а последствия. — Ты же помнишь, что он всё ещё в отношениях? — Помню. И это не те отношения, когда у него не может возникнуть интереса. Он с Карлосом как красивая и несчастная декорация, которая сама уже не понимает, зачем вообще до сих пор торчит там, но вроде привычно и как надо, вот и не дёргается. Думать о том, что Шарль был несчастлив, оказалось неожиданно неприятно. Макс и раньше не любил задерживаться на этой мысли — когда она всплывала в голове, её проще было оттолкнуть и спорить с собой же: назвать другими синонимами, списать на фантазию, на раздражение, на то, что он просто искал оправдание своим ощущениям. Но когда Дэн обозначил то же самое вслух, оно стало плотнее, ощутимее — как чужая ладонь, положенная на больное место: не сильно, но так, что отвернуться и игнорировать уже не получалось. Макс коротко выдохнул через нос и на секунду уставился в одну точку, пытаясь вернуть себе привычную холодную собранность. — Ладно, поговорю. Не знаю, правда, когда. Вроде на Гран-при Монако меня даже не ждут в паддоке. — Организовать тебе проход? Предложение прозвучало заманчиво — слишком удобным, слишком быстрым решением. Ему не хотелось, чтобы это выглядело как попытка влезть и закрепиться рядом. И ещё меньше он хотел объяснять, почему вообще оказался там, если официально его там «не ждут». Сообщать про Дэна он всё ещё не собирался — просто потому, что едва ли за этим последовала бы хоть немного позитивная реакция от Карлоса, и Макс это чувствовал заранее.  Тот и так последнее время был не в духе. Ещё в Джидде на первое место приехал Оскар, а Карлос финишировал лишь третьим — и это здорово сократило отрыв между очками; Макс помнил, как после финиша у Карлоса даже улыбка выглядела натянутой, будто её держали хлипкие невидимые ниточки. В Майами Карлос приехал вторым. Первым неожиданно приехал Жюль, чему, безусловно, радовался Шарль — радовался так искренне, что это было видно даже тем, кто не умел считывать людей. А Карлос доволен не был, даже если держал вид и не позволял себе лишних эмоций на публике. Он хотя бы приехал на место выше Оскара, а это уже возвращало ему преимущество: всё же именно Оскар дышал ему в затылок. Так что лишний раз напоминать Карлосу о ещё одном гонщике Red Bull, который к тому же последние четыре года уводил у него чемпионство — причём достаточно уверенно и бескомпромиссно, — Макс не хотел. — Не нужно. Лучше воспользуюсь временем, чтобы отдохнуть и подумать, — он чуть улыбнулся, и Дэн понятливо кивнул. — Тогда раз ты аж до самой Барселоны, вероятно, свободен, я хочу абонемент на твоё время. — С радостью, только я ещё собирался съездить к Келли и девочкам. Рот Дэна забавно приоткрылся, глаза заблестели восторгом — и Макс поймал эту реакцию сразу. Дэн даже чуть подался вперёд, будто уже мысленно влез в чужой дом и устроился там как свой, и в его лице было столько очевидного предвкушения, что Макс на секунду отвлёкся от собственных мыслей: слишком знакомая мимика, слишком честная радость, без расчёта и без стеснения. — Как насчёт взять любимого крёстного Лили с собой? — он поиграл бровями, отчего Макс рассмеялся. — Хорошо, думаю, Келли будет рада тебе. Первые секунд пятнадцать, а потом, как в прошлый раз, станет меня упрашивать забрать тебя. На лице Дэна расправилась довольная усмешка — такая, которую он даже не пытался скрыть. Он уже будто видел это по кадрам: как зайдёт, как Келли выдохнет, как закатит глаза, как через минуту начнёт торговаться и давить на Макса привычными уговорами «спаси». И от того, насколько уверенно он это представлял, Максу стало почти легче — хотя бы потому, что в этой части мира всё оставалось предсказуемым. — Сделаем в этот раз десять секунд? — не то в шутку, не то на полном серьёзе кинул Дэн, склоняя голову.  Макс чуть прикрыл глаза и тихо засмеялся. Да, десять секунд звучали вполне как новое достижение — из тех мелких, дурацких и почему-то приятных, которые хотя бы на мгновение отвлекали от того, что по-настоящему сидело в голове и не отпускало.