Папье-маше

После того вечера в воздухе что-то ощутимо сдвинулось, и, казалось, это уловили вообще все. В первую очередь — Карлос. Уже следующим утром, едва он разлепил глаза, взгляд уткнулся в чужую руку у себя перед носом и зацепился за тонкую красную полоску на запястье Шарля. Совершенно непонятная ему нить.  Разумеется, он не посчитал нужным сдерживаться, стоило Шарлю только прийти в себя и открыть глаза. — Что за верёвка у тебя на руке? — Шарль дёрнулся, рефлекторно поджал руку ближе к себе, будто хотел спрятать. Ответ не сразу сложился в слова. Сначала в голове вспыхнуло всё остальное: настойчивый, почти обжигающий взгляд Макса в полумраке гостиной; тепло его пальцев на коже; то, как нить тянулась по запястью; собственное сердце, стучавшее где-то в горле; лёгкие мурашки от касаний; дрожь в груди, когда он поднимал глаза и видел то самое «почти зеркальное» в ответ. Вся сцена вернулась целиком одним коротким, но очень ярким кадром — и только где-то на краю этого кадра обнаружилась сама нить. — Это не верёвка, это нить-талисман, — он заставил голос прозвучать ровно, без срыва, будто внутри не накатывала вторая волна от только что поднятых воспоминаний. — Когда ты успел её купить? — Карлос хмыкнул на автомате, продолжая разговор скорее по инерции, чем с настоящим интересом, даже не представляя, в какую точку попал. Шарль совершенно не горел желанием озвучивать, от кого именно подарок. Но и сделать вид, что не слышал вопрос, тоже не мог. — Это не я. Макс подарил, — сказал он без выражения, буднично, как будто бросил мимоходом деталь, на которой не стоило заострять внимание. Разумеется, внимание это только притянуло. — От Макса? — реакция вышла ровно такой, какой и должна была быть.  Карлос резко подался ближе, перехватил его руку. В тот же миг Шарль с неожиданной силой ощутил желание выдернуть кисть обратно. Просто потому, что одна мысль вспыхнула так отчётливо, что почти обожгла: только бы чужие пальцы не «стёрли» с кожи ощущение прикосновений Макса. Собственная реакция показалась настолько нелепой и неадекватной, что обожгла сильнее самого рывка за кисть. С какого вообще перепугу он сейчас думал в таких категориях — будто прикосновения Макса были чем-то особенным, а прикосновения Карлоса — чем-то второстепенным? Если уж чья рука имела право лежать на его запястье, так это рука человека, с которым он жил, летал, выходил в свет. А он вместо того, чтобы расслабиться под знакомым касанием, ловил себя на том, что внутренне защищал след от другого, чужого тепла. И вот это казалось по-настоящему неправильным. Он так и не дёрнул рукой. Заставил себя оставить её на месте, пока Карлос рассматривал нить, а потом резко дёрнул за неё пальцами, как будто проверял на прочность. Шарль тут же вывернул кисть, прикрывая браслет второй рукой — почти инстинктивно. — Осторожней, она хрупкая, — вырвалось у него. Сомнительное заявление: сама нить, если честно, была сплетена качественно и выглядела вполне надёжной. Но небрежное обращение неприятно царапнуло не столько из-за страха порвать талисман, а как факт: к ней относились как к чему-то случайному, неважному. — Да? С каких пор он вообще тебе подарки дарит? — тон Карлоса заметно сдвинулся. Из простого недовольства он почти сразу перешёл в откровенно раздражённый. — Он неудачно пошутил, принёс в качестве извинений, — ещё одно утверждение, которое резало собственный слух. Всё же саму шутку Шарль не считал неудачной, лишь несвоевременной и то не по вине Макса. Но хотя бы вторая половина фразы оставалась честной. Объяснение не разрядило, а, наоборот, будто подкинуло дров. Воздух в комнате ощутимо потяжелел. Тишина стала натянутой, вязкой, как простыня, которую слишком сильно тянули с обеих сторон. Карлос резко поднялся с кровати, откинул одеяло с движением, в котором не было ни капли мягкости — сплошные прямые углы. — Будешь носить теперь? — он усмехнулся с тем самым пренебрежением, от которого у Шарля всегда неприятно сжималось в животе. — Не смущает, как нелепо она будет смотреться рядом с Graff, который я тебе подарил? — Значит, твой браслет надену на другую руку, — шикнул Шарль. Внутри тем временем поднималось собственное раздражение — густое, тяжёлое, с привкусом вины. Он прекрасно понимал, откуда росли корни этой сцены. Ситуация и правда вышла за рамки чисто «врачебной заботы» достаточно заметно. Формально Карлос имел полное право быть недовольным тем, что личный врач его отца дарил его парню талисман за неудачную шутку, и это всё уже можно было с лёгкостью трактовать как угодно. При этом в исходной точке жест Макса не нес в себе ничего «лишнего». Он действительно хотел извиниться и сделал это в том формате, который подсмотрел здесь: через материальный знак. Просто после того, как всё закончилось, как это ощущалось — особенно для Шарля — вопрос «где граница» уже не выглядел таким однозначным. По крайней мере, мысленно он бы уже не рискнул утверждать, что в том вечере не было ничего… дополнительного. Он до сих пор не знал, что именно в тот момент чувствовал Макс. Не понимал, пронеслось ли у него внутри хоть что-то похожее на то, что накрыло самого Шарля, когда пальцы держали его запястье. Возможно, Макс и правда считал происходящее чисто символическим жестом — формой извинения и ничем больше. Но после того, как всё переосмыслилось в голове, сцена заиграла такими оттенками, от которых хотелось и отвести глаза, и пересматривать снова. Во-первых, его собственная реакция на Макса была, мягко говоря, слишком сильной. Делать вид, что он даже не допускал возможности, что с его стороны происходило что-то ещё, кроме благодарности, было бы откровенным самообманом. Все его ненавязчивые — очень навязчивые — мысли о Максе тянулись уже не первый день, не одну неделю и даже не один месяц. Просто пока Макс присутствовал рядом в статусе «врач мистера Сайнса» и взаимодействовал с ним в рамках той же плоскости, что и с остальными, эти мысли было удобно отодвигать: говорить себе, что Макс просто хороший, внимательный доктор, а он сам — человек впечатлительный, который остро реагировал на заботу. Очевидно, прошлым вечером он реагировал слишком остро: до того самого колотящегося в горле сердца, до дрожи под рёбрами и до того, что хотелось удержать чужую ладонь на своём пульсе. Пытаться назвать это вслух или даже мысленно было по-прежнему страшно. Потому что всё в этой конструкции выглядело неправильно. Макс здесь работал. У самого Шарля был Карлос. И каждый раз, когда в голове всплывала формулировка «у меня есть Карлос», он спотыкался. Не «парень». Не «партнёр». Не «любимый человек». Просто — «Карлос». Игнорировать эту внутреннюю оговорку не получалось, но и заменить её чем-то другим тоже не выходило: другие слова звучали как ложь, не ложились даже на внутренний язык. Иногда казалось, что честнее всего было именно так: «у меня есть Карлос». Как данность. Как факт. Но не как что-то, что можно было бы назвать теми именами, к которым он привык в чужих историях. Если уж совсем честно, он уже довольно давно затруднялся дать их отношениям какое-то внятное определение. Формально, снаружи, для прессы и публики, всё выглядело однозначно: роман, пара, красивый союз гонщика McLaren и заместителя руководителя Ferrari. В заголовках Карлоса называли его парнем, партнёром, половинкой. Только всё это существовало снаружи, в чужих текстах и сюжетах, и очень мало совпадало с тем, как Шарль на самом деле себя чувствовал рядом. Он помнил, с чего начиналось. Помнил, как лет шесть назад впервые по-настоящему обратил на него внимание. Тогда Карлос ещё не был той фигурой, за которой охотились камеры так, как сейчас, но и новичком «посмотреть разок» его уже не считали. Он как раз начал показывать результаты, и следить за ним становилось действительно интересно. Новичком в каком-то смысле скорее был он сам. Да, он практически вырос в паддоке, но одно дело — ходить там ребёнком, как сын одного из верхушки Ferrari, и восторженно таращиться на болиды, и совсем другое — возвращаться туда уже подростком, у которого по-настоящему горели глаза, потому что он вдруг осознал по-настоящему, где именно он находился. А потом — уже молодым юношей, не просто «сыном босса», а человеком, который начинал понимать, зачем он здесь, даже если для большинства его присутствие всё равно воспринималось прежде всего через фигуру отца-руководителя. Где-то на этом пути он и заметил Карлоса: сперва мельком, через проход, через пару фраз в коридоре; потом ближе — короткими словесными перепалками, потому что они были по разные стороны гаражей. А дальше всё развернулось почти мелодраматично. Он и сам не понял, в какой момент это перешло в то, что они то в паддоке, то в боксах, то на общих мероприятиях находили какие-то тёмные уголки и, спрятавшись от всех, целовались так, будто от этого зависело полмира. Страсть, перемешанная с ощущением, что их вот-вот поймают за руку, добавляла всему адреналина и делала происходящее особенно острым. Разумеется, всё не могло вечно оставаться на уровне «мы просто развлекаемся, пока никто не видит». Сперва это стали подхватывать слухи, шёпот, нечёткие фотографии. В какой-то момент они перестали отрицать очевидное и оформили всё официально. Первое время это, конечно, вызвало волну вопросов, пересудов, лишнего внимания. Но, как это обычно бывало со сплетнями вокруг медийных людей, шум постепенно стих. Когда всё перестало быть тайной и превратилось в норму, окружающим внезапно стало гораздо менее интересно. Вот только Шарль с трудом мог назвать момент, в который то самое живое, яркое, искреннее вдруг незаметно сместилось в то состояние, которое у них было сейчас. Как будто кто-то постепенно убирал один слой за другим: сначала спонтанность, потом открытость, потом часть взаимности — так, что сами отношения превратились в аккуратную, правильную конструкцию, идеально смотрящуюся со стороны, но всё хуже совпадающую с тем, что он чувствовал изнутри. Думать, что всё с самого начала держалось только на азарте, Шарлю не хотелось. Будто поначалу его цепляли исключительно искры, риск быть пойманными и то, что страстный секс в укромной комнате для персонала где-нибудь в глубине моторхоума — за дверью, в которую в любой момент мог влететь кто угодно, — был просто потрясающим. Но и делать вид, что этот драйв не сыграл своей роли, тоже не получалось. Ровно как не выходило отрицать и другое: после того как об их отношениях узнали все, когда прятаться перестало быть необходимостью, когда вместо этого стало нужно постоянно держать лицо, что-то ощутимо сдвинулось. Возможно, перелом начался тогда, когда Дэн взял свой первый титул, в чём Шарль его, конечно, не винил — тот был прекрасным гонщиком и заслуживал этого не меньше остальных. Только он выступал в Формуле меньше, чем Карлос, и уже стал чемпионом. Для Карлоса это было ударом — не таким, который валил с ног, но достаточно чувствительным, чтобы вызвать внутренний перекос. Тот стал работать ещё жёстче, проводил больше времени в симуляторе, бесконечно сидел с инженерами, разбирая настройки, стратегии, телеметрию. И Шарль это понимал, правда понимал: Карлос делал то, что считал необходимым для собственной карьеры. Но параллельно он замечал и другое. Всё это подходило Карлосу, и совсем не подходило ему. Где-то на задворках сознания он честно признавал: внимательным партнёром Карлос, строго говоря, не был никогда. Просто пока их роман существовал в формате тайных встреч, коротких вспышек в тёмных уголках паддока, это так не бросалось в глаза. Любая украденная минута и так была насыщенной и яркой, и общая влюблённость с лёгкостью замазывала все пробелы. А когда всё выровнялось и стало официальным, когда исчез фактор «запрета», наружу лезло уже то, что скрыть было сложнее: внимания становилось катастрофически мало. Он пытался это обсуждать. Они разговаривали, проговаривали, упирались лбами в одно и то же место, но по факту ничего не менялось. И, может быть, в тот момент, когда за плечами был всего год совместной жизни, выйти из этого казалось проще — по крайней мере со стороны. Только не изнутри головы Шарля. Он был «золотым мальчиком» паддока, их пара уже прогремела на весь свет, привлекая внимание сразу по нескольким пунктам: разные команды, заметная разница в возрасте — Шарлю все же тогда было едва за двадцать — да ещё и то, что они оба были мужчинами. К таким историям всегда приклеивалось больше взглядов, чем к сценарию «гонщик и симпатичная девушка из хорошей семьи». Разорвать всё это так, чтобы ни его, ни чья-то ещё репутация не пострадала, с каждым годом казалось всё менее реальным. К тому же, если убрать из уравнения то, чего ему конкретно не хватало, в остальном его жизнь выглядела вполне комфортной. Он жил так, как и привык. Родившись и выросши в более чем обеспеченной семье, в какой-то момент он просто плавно переложил роль обеспечивающего на Карлоса. Тот делал это легко, без надрыва: покупал квартиры с видом туда, куда хотел Шарль, бронировал отпуска, оплачивал рестораны, выбирал подарки. Шарль довольно быстро отучился вообще задумываться, что всё это мог обеспечивать себе и сам. На его собственных счетах денег было более чем достаточно, но так как платил почти всегда Карлос, баланс только рос, превращаясь в абстрактную цифру, которой не придавалось веса. В итоге подобными «организационными» вопросами занимался Карлос, а Шарль постепенно становился красивым украшением рядом. Формально это задевало, но чаще — на уровне фразы, чем реального дискомфорта: он продолжал жить привычную жизнь, и обиды как будто не находили точки, за которую можно зацепиться. Так тянулся год, второй, третий, четвёртый — пока на него, буквально и метафорически, не рухнул тот самый шлагбаум. Сам по себе он был лишь нелепым поводом, случайным триггером. Настоящие мысли начали густо вспыхивать потом — уже когда он столкнулся с последствиями. То есть с Максом. Сначала ещё в клинике. Со стороны это, наверное, действительно выглядело бы смешно. Шлагбаум, лёгкий удар, больничная кушетка — ничего драматичного. И всё же, пока он сидел на этой самой кушетке, пока Макс сосредоточенно его осматривал, складывал вопросы, кивал, проверял реакцию, было ясно всем: Макс просто делал свою работу. Шарль сам настоял, чтобы его срочно проверили на предмет сотрясения. И, скорее всего, уже после первых же слов Макс отлично понимал, что никакого серьёзного повреждения не было. Но даже при всём этом, ни на секунду он не был с ним «на отвали». Ни в интонации, ни в движениях не чувствовалось раздражения, торопливости, попытки поскорее отделаться. И для Шарля это вдруг оказалось огромным, пугающе огромным контрастом. Особенно если вспомнить, что Карлос в тот день в больницу так и не приехал. Кому-то со стороны это показалось бы мелочью. Он сам написал, что стукнулся о шлагбаум, что «может быть сотрясение», но это был его, не врачебный диагноз. Ничего критического и правда не случилось. Вот только в его личной кладовке подобные эпизоды уже не помещались. Мысленная дверь, за которой лежали истории «когда Карлос выбрал что-то другое вместо меня», трещала по швам, отказывалась закрываться. И этот случай туда просто физически не вошёл. Потом был список нейрохирургов для мистера Сайнса, в котором он увидел фамилию Макса. Бесконечные обсуждения, в которых он, сам того не замечая, слишком часто возвращался к теме «того врача, который меня тогда осматривал». Потом — первые поездки, во время которых Макс присоединился к их графику, и Шарль, хоть и пытаясь держать себя в руках, всё равно с живым интересом поддерживал любые разговоры с ним, как только представлялся шанс. И вместе с этим он видел и слышал недовольство Карлоса, не слишком аккуратно спрятанное — тот не особенно старался скрыть раздражение от самого присутствия Макса, и причины, честно говоря, были вполне понятны. Но у Шарля уже не оставалось ни сил, ни желания исправлять что-либо в этой конфигурации. В его собственных действиях не было ничего нарушающего правила: иногда поговорить с врачом — формально это вообще находилось в безопасной зоне. Это не было преступлением, не было поводом для скандала. Если бы только Карлос сам не понимал, почему Шарль так оживлялся именно рядом с Максом. Бахрейн стал отдельной точкой. В очередной раз он оказался физически отрезан от Карлоса по его же решению: отдельный номер, дистанция, «так надо». Шарль уже не ждал ни сообщений, ни звонков, ни попытки хотя бы узнать, как он себя чувствовал. Зато он совершенно не ожидал другого — что Макс не просто зайдёт с осмотром и уйдёт, не просто оставит лекарства и список рекомендаций. А фактически вселится в его номер. Будет заглядывать снова и снова, приносить чай, контролировать температуру, сидеть рядом в те моменты, когда сон не шёл и хотелось просто, чтобы кто-то был в комнате. Шарль, с одной стороны, старательно не придавал этому значения, а с другой — где-то глубоко чувствовал, что вектор незаметно сместился. Да и с яхтой впоследствии всё вышло похожим образом.  Он мог бы продолжать дальше, мысленно расписывая каждое Гран-при по двум столбикам: «Карлос» и «Макс». В одном списке копились всё те же знакомые пункты, от которых он уже давно не ждал ни удивления, ни перемен. В другом — раз за разом появлялись новые строки, которые каждый раз били в какое-то особенно чувствительное место внутри: тёплой заботой, вниманием, неожиданной поддержкой, ощущением, что его видели. Не как красивую часть чужого образа, не как приложение к фамилии, а как отдельного человека. Это накатывало не одномоментно, а постоянно — волнами, с каждой ситуацией чуть сильнее. Он честно пытался объяснить себе всё простой логикой: «в одном месте мне дают внимание, в другом — нет, вот я и реагирую». Это выглядело логично. Но с каждым новым витком становилось всё сложнее притворяться, что дело только в этом. При этом сама ситуация с Карлосом никуда не исчезала. Они были вместе больше пяти лет. Их союз считался стабильным, ровным, надёжным — несмотря на то, что пресса время от времени подкидывала очередную порцию слухов. Так или иначе, на фоне общей картинки они продолжали оставаться «той самой парой» и исправно выдавали наружу привычный образ. Разрушить эту картинку, которую они так долго выстраивали, было по-настоящему страшно. К тому же он не мог до конца понять, насколько эта конструкция действительно пустая, а насколько нет. Карлос держался за него — это чувствовалось. Ревновал, злился, делал жесты так, как умел. Просто это «как умел» почти никогда не совпадало с тем, что было нужно Шарлю. И он сам подстраивался, учась считывать в этих жестах то, что Карлос, возможно, хотел показать. Или, может, он просто обманывал себя, дорисовывая смысл к дорогим подаркам, за которыми в реальности ничего особенного не стояло. Возможно, и Карлос не хотел ломать привычную «идиллию» по тем же причинам: статус, имидж, маячащее впереди чемпионство и необходимость держать планку. Формально Шарлю это тоже было нужно. С детства он слышал одни и те же формулировки: «Познакомься с этой девушкой, она из хорошей семьи». «Хорошая семья» означала богатую, статусную, ту самую глянцевую картинку. С девушками у него никогда по-настоящему не складывалось, но Карлоса родители приняли. Он подходил под все галочки. Вряд ли они знали, как всё обстояло на самом деле, что именно происходило за закрытыми дверями и какие мысли крутил в голове их сын. Со стороны всё выглядело идеально: двое красивых, успешных людей, статус, деньги, правильные мероприятия, привычные бренды. И невероятно красивая, счастливая пара на всех фотографиях. Не то чтобы он вырос с установкой «держать лицо важнее всего, остальное не считается». У него были нормальные, живые родители, которые его любили и действительно о нём заботились. Просто даже эта забота временами сворачивала в сторону, где на первый план выходили дела.  Иногда «важная командировка, от которой зависит контракт на годы вперёд» оказывалась чуть выше, чем присутствие на его дне рождения — подарки в таком случае передавал дворецкий. Это не было правилом, скорее исключением. Шарль не мог честно сказать, что ему мало уделяли внимания, что он рос один никому не нужный — нет. Но иногда так всё равно случалось. Как случалось практически в любой семье: никто не идеален, и если на горизонте маячило соглашение, способное перевернуть жизнь всей семьи, пропустить один праздник ребёнка иногда казалось допустимой ценой. Как и посчитать, что необязательно сидеть у его кровати, когда он болел: можно оставить с ним няню. Или, наоборот, включиться сильнее и аккуратно подсветить, что в будущем важно выбрать «правильного партнёра». Никто никогда не говорил, что «правильный» — это обязательно тот, у кого вилла где-нибудь на островах, пара яхт и собственный джет. Слова вслух не звучали. Но Шарль всё равно считывал. Потому что вокруг у всех было именно так. Потому что у братьев было так. Потому что стоило ему только с кем-то начать встречаться, родители в первую очередь интересовались не тем «откуда она» или «какая у неё семья». И когда заходила речь о Карлосе, отдельно подчёркивали и «прекрасную семью», и его успехи в Формуле-1, и то, что однажды он точно станет чемпионом. Он не думал, что если однажды привёл бы кого-то вроде Макса, родители назвали бы это плохим выбором. Нет, он скорее склонялся к другому: они бы приняли, так или иначе. Просто не мог отделаться от ощущения, что радовались бы меньше. Что куда спокойнее вздохнули именно с человеком вроде Карлоса. Потому что это привычно. Потому что это тоже статус. Потому что это гонщик, да ещё и потенциальный чемпион. А спустя ещё полгода — уже, возможно, не потенциальный, а самый настоящий. Именно поэтому тот разговор в самолёте, когда они летели из Барселоны, для него оказался почти болезненно важным. Если честно, он едва ли ожидал, что Макс сталкивался с чем-то похожим. Не из-за того, что тот был «не публичный» или зарабатывал меньше нулей, чем он сам. Просто, например, тот же Карлос с подобными развилками, похоже, никогда не сталкивался вообще. Того с детства отправили в картинг, он там и остался, последовательно двигаясь туда, куда сам хотел — и туда, куда от него ждали. Почему-то изначально Шарль автоматически записал Макса в тот же тип. Казалось очевидным, что он из разряда людей, которые с детства знают: «хочу быть нейрохирургом», — и просто шаг за шагом к этому идут. Делают ровно то, что выбрали, и живут ровно так, как хотели. Разве что с поправкой на нынешние вынужденные путешествия в качестве личного врача — странную роль в ещё более странном спектакле. Узнать, что Макс сам полжизни провёл в картинге и при желании вполне мог бы стоять на стартовой решётке Формулы-1, было для него неожиданностью. Понять, что решение не идти туда, куда, казалось бы, его толкали с четырёх лет, а свернуть в другую сторону, было для Макса отдельной, осознанной точкой — ударило куда сильнее, чем он ожидал. В какой-то момент он поймал себя на мысли: смог бы он сам так? Просто перестать подстраиваться под чужие ожидания, перестать жить так, как от него ждали, и наконец выбрать то, чего хотел он сам. Совсем уж отдельной проблемой становилось то, что отрицать своё «чего хочу сам» становилось всё сложнее. Как бы он ни пытался это обойти, сейчас это «хочу» всё явственнее складывалось в одно имя. В Макса. Отсюда поднималась новая волна вопросов. Как только в этой системе координат появлялся второй человек, с его желанием тоже приходилось считаться. А вот то, что Макс хотел того же, Шарль сказать уверенно не мог. До вчерашнего вечера он вообще предпочитал в эту сторону не думать. Старательно. Он выстраивал внутри удобную версию: да, Макс ему немножко был интересен, но это просто лёгкая симпатия и благодарность. Просто вчера отрицать собственную реакцию стало уже физически невозможно. И если раньше все действия Макса укладывались в понятную схему «добрый, внимательный человек плюс профессионал, который делает свою работу», то теперь этой схемы вдруг перестало хватать. Когда Макс начал извиняться, он и тогда не подумал ни о чём лишнем. Просто хороший человек, который видел, что задел — и пришёл с извинениями. Всё логично. Подарок тоже вписывался в рамки: видно было, что Макс просто решил, что в их мире без подарка никак, и подстроился под местные правила. Учитывая всё, что тот успел здесь увидеть, это было даже естественно. Сомнения впервые шевельнулись в тот момент, когда Макс объяснил, что именно выбрал. В этих пояснениях слышалось не импульсивное «купил первое, что попалось», а долгие, аккуратные размышления. Выбор, который делали не за пять минут. И всё равно, с учётом того, как складывалось их общение — лёгкое, дружеское, ровное — Шарль ещё мог списать это на то, что «Макс просто такой человек». А вот прикосновения уже не хотели влезать ни в одну из старых категорий. Слишком бережные, слишком мягкие, почти трепетные. Можно было, конечно, списать это на профессию — нейрохирургу по-другому и нельзя. Но даже если так, тогда почему он не отпустил его запястье сразу, как только завязал узел? Почему пальцы всё ещё держали руку, когда логика уже подсказывала отступить? И как объяснить то, как он на него смотрел — так, что у самого Шарля по-честному подгибались колени? Объяснить всё это иначе, кроме как одним, самым простым выводом, становилось всё сложнее. И всё равно ему было страшно. До глупого страшно ошибиться. Страшно, что он сам в тот момент чувствовал то, чего, по идее, «не должен», и так сильно хотел увидеть ответ, что дорисовал его в глазах Макса. Что тот просто был слишком заботливым, мягким и внимательным, а он поверх этого накрутил там, где никакого подтекста не было. Так или иначе, в этом нужно было разбираться. Но не рывком, не первым импульсом — спокойно, без резких движений. Уж точно не бросаться на Макса с требованиями «объясниться» и абсолютно точно не бросаться на него с тем, что бессовестно билось где-то на подкорке: с требованиями разложить его на первой попавшейся поверхности. Мысль была настолько нелепой и в то же время настойчивой, что его самого от неё передёргивало. И так же, как ему нужно было разобраться в себе и в Максе, ему приходилось честно признавать: с Карлосом вопрос никуда не делся. Каким бы ни оказался ответ на тему «чего хочет Макс и хочет ли вообще», это не освобождало его от ответственности за то, что уже было. История с Карлосом не должна была зависеть от Макса. Решение здесь он должен был принять сам. Он не хотел превращать Макса в спасательный круг, за который хватался бы только затем, чтобы вытащить себя из ямы, в которую закопался собственными выборами и собственным бездействием. — Понял, — сухо поджал губы Карлос, возвращая Шарля из размышлений обратно в комнату. Взгляд всё ещё с явным раздражением цеплялся за браслет, который Шарль бережно прикрывал второй рукой. Пара шагов — тяжёлых, отрывистых, — и дверь за ним закрылась.