Папье-маше

Квартиру Дэна Макс знал уже почти наизусть, и каждый раз она всё равно чуть по-новому удивляла. Просторные комнаты, высокие потолки, много света — но при этом не музейный лоск, а живое, тёплое пространство, в котором можно было ходить босиком и оставлять кружку не строго на подставке. На полках вперемешку стояли какие-то сувениры из разных городов, фотографии, книги и фигурки, на одном кресле неизменно лежала давно сдавшаяся в плен толстовка, а на журнальном столике соседствовали пульт, журнал и забытый кем-то зарядник. Лёгкий кавардак, но из тех, которые не раздражали, а создавали ощущение, что здесь действительно кто-то жил. Макс развалился на диване, оперевшись плечом о подлокотник, и лениво крутил в пальцах пустую стопку, пока на кухне Дэн с увлечением колдовал над бутылками. Оттуда доносился звон стекла, звук льда, стук шейкера о столешницу и довольное вполголоса бормотание — он недавно научился делать какие-то особенно хитрые шоты и теперь с миссией просвещения втягивал в дегустацию всех подряд. — Сейчас, сейчас, это надо правильно слоями налить, — доносилось из кухни. — Восторженная похвала принимается! Макс в этот раз и не думал отказываться. После Монреаля он уже честно признавал: Дэн оказался более чем прав, когда в прошлый разговор сказал, что подобные темы трезвым лучше не трогать. Такие штуки, по его словам, по протоколу обсуждались «хотя бы под парой шотов» — непосредственно шоты, конечно, вылезли недавно, но сути не меняли. В прошлый раз Макс ещё пытался возражать, доказывал, что и без алкоголя способен разложить свои мысли по полочкам, но практика показала — спорить было бессмысленно. Он принял совет старшего и сейчас ждал положенный «градус» без внутренних протестов. Причиной вечерних «посиделок с напитками» всё так же оставался Шарль. Вернее, то, что Шарль устроил Максу в Монреале в его собственной голове. Честно говоря, после их разговора и извинений Макс рассчитывал на максимально простой сценарий: они оба выдохнут, всё тихо вернётся в привычное русло, в котором и жило до того. Подарок виделся чем-то вроде аккуратной точки — символичным жестом, который закроет неприятный эпизод и позволит всем спокойно идти дальше. Он точно не ожидал, что та самая нить повлечёт за собой такое продолжение. Ничего катастрофического не случилось — формально. Но в тот момент, когда воздух между ними стал почти осязаемым, когда казалось, что ещё немного — и он действительно заискрит, Макс внезапно поймал себя на мысли, что вообще не понимал, в какой плоскости они сейчас существовали. Когда он завязывал на его руке браслет — ту красную нить, которую выдумывал и выискивал две недели, — ощущения были, мягко говоря, феерические. Сам факт того, что он держал его запястье, был странно приятен сам по себе, даже под вполне приличным предлогом «я завяжу, а ты загадывай желание». Кожа под пальцами, тепло, пульс — всё это складывалось в слишком яркий набор ощущений, чтобы отмахнуться. Но сильнее всего его выбила не собственная реакция, а Шарля. Он не прыгал от восторга, не кидался ему на шею, не сиял ослепительной улыбкой — и всё равно было видно, что подарок попал глубже, чем Макс рассчитывал. В глазах мелькнуло то самое «зацепило», которое сложно перепутать с чем-то ещё. А потом начались детали. Шарль реагировал на прикосновения странной смесью трепета и сдержанности. Пальцы чуть дрожали, дыхание сбивалось, пульс под прикосновениями Макса упрямо стучал в каком-то бешеном ритме, будто вырывался куда-то наружу. Сначала Макс честно списывал всё на нервозность от самих извинений, которых Шарль даже не ждал, и от того, что кто-то только что преподнёс ему довольно личный подарок. Логичное объяснение. Но чем дольше он держал его запястье, чем дольше чувствовал этот пульс, который не собирался приходить в норму, тем сложнее становилось убеждать себя, что срабатывали только «контекст и обстоятельства». Поначалу Шарль не сводил взгляда с его пальцев — следил, как нитка обвивала кожу, как он подтягивал кончики, выравнивал узел. Это ещё можно было объяснить обычным интересом. Но когда узелок уже был на месте, логика подсказывала отпустить руку, а Макс этого не сделал — и в этот момент Шарль поднял взгляд. Их глаза встретились, и у Макса сердце вдруг сделало тот самый загнанный кульбит, от которого перехватило дыхание. Потому что в этом взгляде он прочитал слишком много. Не абстрактную благодарность, не вежливое «я ценю твой жест», а что-то куда более плотное, живое, электрическое. И при этом Шарль не дёрнулся, не попытался вытащить руку, не отодвинулся — он просто стоял и смотрел на него открыто, почти слишком честно. Пульс под пальцами всё так же лупил в безумном темпе, и от этого ощущалось только сильнее, насколько всё происходящее выбивалось из рамок «невинной сцены с браслетом». Когда Шарль выдохнул его имя — тихо, чуть хрипло, будто воздух стал слишком густым, — Максу пришлось буквально вцепиться свободной рукой в собственое самообладание. Желание просто потянуть его ближе, убрать эту смешную дистанцию между ними и поцеловать было настолько резким, что кисть чуть свело от напряжения. Он чувствовал, как пальцы немели от усилий не поддаться. Он не знал, что именно Шарль собирался сказать дальше. После «Макс» он успел сказать лишь «это…», и продолжение могло быть любым. Комплимент подарку. Неловкое «это лишнее». Что-то совсем не по теме. Или вообще никакой заранее сформулированной фразы — по тому, как в его взгляде тогда плавили мысли, было понятно, что там тоже всё спуталось в клубок. Но как бы то ни было, Макс всё равно никак не мог вытравить из головы ощущение, что в тот момент Шарль чувствовал что-то очень похожее на его собственные чувства. А потом дверь щёлкнула, и тот буквально взлетел на месте, отскакивая как от ожога. Макс до сих пор не знал, было ли это хорошо или плохо. С одной стороны, его разрывало от любопытства — что именно Шарль хотел сказать, чем всё могло закончиться, если бы их не прервали. С другой — он честно сомневался, что смог бы держать себя в руках до конца. И если бы Рейес не появилась в гостиной в ту секунду, он был на слишком высокий процент уверен: удержаться от поцелуя у него бы не получилось. А это уже было бы совсем иное поле боя, с последствиями, к которым никто из них не был готов. Приходилось реагировать быстро. С оправданием проблем не возникло вовсе — к стрессовым ситуациям он привык, отрабатывать их научился ещё задолго до всей этой истории. Непринужденная фраза про воду сложилась сама собой — тем более что по одному виду было ясно: Шарль сейчас всё равно ничего членораздельного из себя бы не выдавил. Нейтральный тон, привычное спокойствие — и вот он уже шёл к холодильнику, чувствуя затылком, как Шарль буквально не знал, куда девать глаза. Потом, уже у себя в комнате, с абсолютно ненужной бутылкой воды в руке, он долго крутил в голове один и тот же вопрос: чего ждать утром? Попытается ли Шарль завести этот разговор сам? Скажет ли, что «так больше не нужно»? Попросит ли больше не делать ничего подобного? Любой из этих вариантов казался логичным. Но меньше всего он был готов к тому, что Шарль… просто выберет дистанцию. Не холодную, не демонстративную. Наоборот — такую, которую было сложнее всего расшифровать. Никакого «шараханья», никаких резких отдалений. Он вёл себя так же, как и до этого вечера. С той же лёгкостью, с тем же дружелюбным тоном, будто после подарка они просто разошлись по комнатам, и на этом всё. Никакого намёка на то, что между ними накануне, казалось, что-то наэлектризовалось до предела. И вот это Макс искренне не понял. Натуральность поведения Шарля была такой безукоризненной, что он пару раз поймал себя на абсурдной мысли: а не привиделось ли ему всё? Но каждый раз, когда эта мысль появлялась, он вспоминал красную нить на его запястье — она никуда не делась, крепко лежала на руке, как очень материальное доказательство того, что всё было. Самому подходить к Шарлю он теперь не спешил. После истории в самолёте он вынес для себя один простой урок: он мог запросто ошибиться в собственных выводах. Там он решил, что смертельно его обидел, — и оказался совсем не прав. Теперь всё могло быть зеркально наоборот: ему казалось, что момент был до боли интимным, почти опасным, а для Шарля он, возможно, прошёл на совершенно другом уровне. И именно поэтому тот так спокойно и непринуждённо общался, будто никакого «перегиба» не произошло. Даже когда после Монреаля они вернулись в Монако, ничего не поменялось. Шарль продолжил время от времени присылать лёгкие сообщения — короткие, ни к чему не обязывающие, про мелочи: какую-то ерунду из дня, смешную переписку с кем-то из команды, фотографию вида из окна. Всё в том же тоне, в котором они переписывались раньше. Макс отвечал так же — подстраивался под этот тон, шутил, поддерживал разговор. И с каждым разом понимал всё меньше. А когда Макс переставал что-либо понимать, все дороги довольно закономерно приводили к Дэну. Это превратилось в привычку ещё в юности: если в голове застревало что-то, с чем он не мог совладать в одиночку, он шёл туда, где можно было сесть на диван, взять стакан и выложить всё по пунктам. Дэн уже был в курсе общей картины. И Максу казалось, что вместо того, чтобы бесконечно перематывать одно и то же, пытаясь самому найти логическое объяснение, куда эффективнее будет проговорить всё вслух с тем, кто посмотрит со стороны. Тем более теперь ему нужно было не просто выговориться — ему требовалось сформулировать, куда ему самому двигаться дальше. Продолжать вести себя так же, как Шарль — будто ничего не произошло, будто и он сам ни на секунду не сорвался с внутренней оси. Сделать вид, что это был просто немного переигранный жест извинения. Либо наоборот — честно поднять тему, рискнуть и спросить, что тот тогда чувствовал. Либо, третий вариант, от греха подальше самому нажать на тормоз и шагнуть назад, пока всё ещё можно отозвать. Если вдруг для Шарля та сцена оказалась не более чем слегка неловким моментом, который он уже благополучно отправил в архив, Максу точно не стоило додумывать лишнее и строить фантазии там, где реальность была гораздо проще. С кухни донёсся размеренный стук шагов, и через пару секунд в проёме появился Дэн, балансируя с воодушевлённо нагруженным подносом. На нём стояла целая россыпь крошечных рюмок, аккуратно выстроенных рядами. В одних плескалась однотонная жидкость непривычных, почти мультяшных оттенков — густо-синяя, ядовито-зелёная, — и Макс машинально подумал, что, если там чистый абсент, лучше бы Дэн отнёс это обратно на кухню. Другие были чуть мутными, с какими-то непонятными разводами, от которых казалось, что бармен перепутал рецепт. А часть шотов вообще уходила цветными слоями, будто флажки: полоска к полоске, ровные границы, почти не касающиеся друг друга. Поднос мягко опустился на журнальный столик, металл звякнул о стекло, и Дэн с характерным «плюх» осел рядом на диван. Одной рукой он уже тянулся к первому шоту и практически тут же сунул его Максу. Рюмка была полосатой: снизу — плотный тёплый оранжевый слой, посередине шла тонкая белая, немного мутноватая полоска, а сверху поблёскивал прозрачный «колпачок». — Что там? — Макс прищурился с явным подозрением, всё ещё в достаточной степени в здравом уме, чтобы не пить безоговорочно всё, что Дэн радостно подсовывал под нос. — Мандариновый сироп, лимонный сок и водка, — Дэн без стеснения вложил шот ему в пальцы и сам перехватил такую же рюмку. — На брудершафт? — он выразительно поиграл бровями. Макс в ответ только закатил глаза и сходу одним движением опрокинул содержимое в себя. Водка прошлась по языку резким жаром, полоснула горло, следом по нёбу царапнула терпкая лимонная кислинка — захотелось поморщиться, но в этот момент сверху как раз догнал сладкий мандариновый сироп, сгладил все острые углы и оставил после себя странно приятное послевкусие. — Ну как? — Дэн подался вперёд так близко, что едва не упёрся лбом в Макса, и уставился на него с откровенно детским энтузиазмом. Макс пару секунд посмаковал вкус, провёл языком по нёбу, прислушался к ощущениям и наконец коротко улыбнулся. — Вкусно. И выглядит симпатично, — он скользнул взглядом по оставшимся на подносе таким же полосатым рюмкам, и Дэн моментально засиял, явно польщённый тем, что его новый навык не остался без признания. Не раздумывая, тот тут же схватил следующую рюмку и снова протянул её Максу. Теперь это был тот самый зелёный шот, который с первого взгляда нервировал его больше всех. Вблизи стало видно, что сверху тонким слоем тоже лежало что-то прозрачное, но общее впечатление тревожной зелени это почти не исправляло. — Абсент? — осторожно уточнил Макс. Дэн только хохотнул и шустро выпил свой. — Мятный сироп. Но насчёт абсента — отличная идея, организую в следующий раз, — хмыкнул он. Отсутствие семидесятиградусного кошмара слегка успокоило, и Макс сделал глоток. Прозрачный верх встретил характерным вкусом текилы, а под ним мята вперемешку с уже знакомой лимонной нотой слегка освежала и одновременно бодрила. — Мандариновый вкуснее, но этот тоже ничего, — честно отчитался он и, заметив, как Дэн уже потянулся за следующим шотом, поспешил пресечь инициативу. — Если ты продолжишь, я выползу отсюда, так ничего и не решив. Комментарий вызвал у Дэна искренний смех, тот широко расправил губы в улыбке. — Ты себя переоцениваешь, ты максимум до гостевой спальни доползёшь, — фыркнул он, но всё же сжалился и оставил остальные рюмки в покое. — Давай, что там опять с нашей Шарлоттой? Макс выдохнул, собираясь с мыслями. Он уже кратко пробегался по этой теме с ним раньше — рассказывал, как они «поругались» в самолёте, когда ломал голову над подарком и, в приступе отчаяния, решил спросить совета у Дэна. Тогда в ответ сначала прилетела ссылка на магазин амуниции, потом короткое «Ой, не то» и уже следующая — на секс-шоп с подписью «Вот тут ошейники поинтереснее». Но в финале того разговора Дэн всё же снизошёл до вполне серьёзного тона и посоветовал ему не выдумывать велосипед: извиниться словами и не смотреть в сторону того, как извинялся Карлос. Но Макс всё равно упрямо донашивал в голове свою идею и в итоге выудил ту самую красную нить, решив, что такой формат будет достаточно личным, но не запредельно. Как показали события, промахнулся он разве что по последствиям, но точно не по сути. — Я в итоге извинился. Подарил ему подарок. Знаешь, красные браслеты, чтобы загадывать желание? — Дэн кивнул, и Макс продолжил. — Ну вот, ему очень понравилось. Даже больше, чем я ожидал. И я завязал ему на руке его сам, — он поднял собственную руку, показал запястье и другой ладонью чуть обхватил его, словно воспроизводя жест. — Пока завязывал, у него сердце колотилось так быстро, что я как врач даже занервничал, — Макс прижал палец к своему пульсу, будто показывая, на что это было похоже. — На моей руке покажешь? — Дэн ухмыльнулся. — Может, и у меня сердце застучит? — Шути-шути, будто не застучало бы, — подхватил Макс, шутливо перехватывая чужую руку, и только сейчас по-настоящему осознал, как алкоголь уже разлился по крови ровным теплом, слегка расслабляя всю систему. Дэн только громче рассмеялся, но кивнул, давая понять, что готов слушать дальше. — В общем, я и потом его руку не отпустил. Он не вырвался, и я подумал… просто это так выглядело, что ему нравилось. Пульс зашкаливал, он смотрел мне прямо в глаза, прошептал моё имя, — Макс потёр ладонью глаза, будто пытался немного размыть чересчур живую картинку, которая сама всплывала перед внутренним взглядом. — А на следующий день вёл себя так, будто ничего не было. То есть… может, и правда ничего не было? Для него. И он просто не заметил.  Между ними повисла пауза. Макс замолчал, ощущая, что, по сути, уже всё назвал и дальше просто начнёт повторяться. Дэн, в свою очередь, задумчиво смотрел в точку где-то над столиком, прикидывая, как сформулировать ответ так, чтобы, с одной стороны, не подлить бензина в общий пожар, а с другой — не отмахнуться от проблемы. В то, что Шарль «просто не заметил», Дэн не верил ни на секунду. В его картине мира вопрос стоял не в этом, а в другом: имело ли это для Шарля какой-то вес. По ощущениям Дэна, в подобных вещах Шарль как раз относился к категории слишком чувствительных людей, которые любое сдвинутое дыхание в комнате считывали моментально. А значит, то, что он вёл себя потом так, как обычно, было не случайностью, а осознанным выбором. И хороший вопрос заключался в том, с чем именно этот выбор был связан: он сам слишком многое понял и решил выдержать ровную, нейтрально-дружелюбную дистанцию, чтобы Макс не додумывал лишнее? Или, наоборот, сам перепугался собственных выводов и отступил, сделав шаг назад, потому что не был к ним готов? — Поговори с ним, — наконец выдохнул Дэн. — Опять? Я даже ещё не смог поговорить с ним по прошлому поводу, а теперь ещё и это? — Макс вскинул бровь. — Ещё немного — и будет пора просто в комнате допроса его посадить и списком всё выспросить. — А прошлый вопрос разве сам не закрылся? Макс непонимающе моргнул, уставившись на него. С его точки зрения, ничего не закрывалось. В самолёте он только собирался поднять тему, всё пошло наперекосяк, потом были извинения, подарок, вся эта сцена. Дальше Шарль просто молча вернул их общение в прежний, спокойный формат, а Макс так и не нашёл момента, который бы показался достаточно уместным, чтобы вновь перебирать всё по косточкам. Поэтому вопрос Дэна только сильнее сбивал с толку. Недоумение на лице вышло настолько явным, что уточнять не потребовалось. — Не интересны ему деньги, — коротко подсветил Дэн. Понимания от этого не прибавилось, и Дэн чуть конкретизировал. — Ты сам сказал, твой браслет ему понравился. Носит? — Макс кивнул. — Носит. Уверен, ты не спустил на него половину зарплаты. Значит, ценник не первостепенный. В этом была своя до обидного логичная мысль, которую Макс на фоне общей каши в голове как-то даже не выделил. Ситуация была разовой, но уж точно не пустой. — Ладно, хорошо. Это, конечно, не показатель, что ситуация применима ко всему, но лучше, чем ничего, — согласился он, подхватывая с подноса следующий шот. — Ну и всё. А насчёт Монреаля — поговори, — Дэн, кажется, окончательно поймал нужную линию и немного оживился. — Не прямо, конечно, подведи его мягко. Может, даже лучше не словами, — он вдруг явно загорелся собственной мыслью, продолжая. — Он вон какой пугливый, лучше с ним не в лоб. Попробуй просто аккуратно приблизиться, создать похожую атмосферу и посмотри, что сам скажет. Если говорить вообще потребуется, — Дэн снова выразительно поиграл бровями. Макс невольно усмехнулся. Чёрт, шоты и правда были крепкие — раз уж шуточки Дэна в такой ситуации заставляли его улыбаться, а не паниковать. Разговор плавно сполз на безопасные, бытовые темы. Дэн с тем редким энтузиазмом, с которым обычно рассказывал только про гонки и свои самые удачные приключения, развернулся на тему нового увлечения — барменства. В какой-то момент его явно перестало устраивать, что Макс только дегустировал, и он практически силой утащил его на кухню: «будем обучаться технике». На кухне Дэн устроил почти мастер-класс. Показал аккуратно изогнутую ложку, на которой надо «ломать струю», объяснил, как важно лить медленно, под нужным углом, чтобы слои не смешивались. По пути трижды подчеркнул, что ничего страшного, если у Макса с первого раза всё поплывёт — в этом и суть тренировки. Кажется, единственное, чего он не учёл, — кто именно стоял у него сейчас у барной стойки. У Макса руки не дрожали вовсе. Пальцы ложку держали так ровно, будто она была продолжением кисти, не позволяя ей съехать даже на миллиметр. Вторая рука уверенно обнимала бутылку и направляла поток идеально ровной, плавной струйкой. Жидкость слушалась безоговорочно: один слой за другим ложилась на место гладкой, аккуратной границей. Пара рюмок — и стало очевидно, что у Макса слои выходили не просто удачными, а даже чётче, чем у самого Дэна. Тот сначала выразительно поцокал языком, посмотрел оценивающе, а потом довольно быстро пересчитал варианты. Завидовать было глупо. Гораздо разумнее было эти золотые руки немедленно припахать к делу. Так на кухне организовался небольшой конвейер по производству слоёных шотов. Раз уж Максу больше всего зашли мандариновые, именно их и пустили в основную линию. Дэн только двигал всё новые и новые рюмки ближе, а Макс быстро и отточенно повторял один и тот же цикл: ложка, сироп, сок, водка. Одно движение, второе, третье — с точностью хирурга, и сравнение тут, по сути, даже не было фигурой речи. Когда ему это наконец надоело и очередной идеальный слой перестал приносить какое-либо удовлетворение, они вернулись в гостиную и ещё долго, с переменным успехом, пытались расправиться с тем арсеналом крошечных рюмочек, который Макс только что собственноручно наштамповал на кухне. Когда оба уже были достаточно пьяны, чтобы мир ощущался чуть мягче по краям, в стекло неожиданно кто-то постучал. Макс дёрнулся так резко, словно за окном минимум был двадцатый этаж, и кто-то только что решил туда забраться. Он резко обернулся, потом вопросительно посмотрел на Дэна. Тот лишь устало выдохнул, поднялся и пошёл к окну с видом человека, который очень хорошо представлял, что именно там увидит. Створка приоткрылась, и Макс обнаружил на перекладине… чайку. Та с важным видом устроилась прямо напротив окна и, казалось, смотрела внутрь, как завсегдатай местного заведения, ждущий свой заказ. Объяснений это не добавило. — Вот же прицепилась, — вздохнул Дэн и поплёлся на кухню. Через пару минут он вернулся с небольшой пиалой и поставил её на край подоконника, ближе к гостье. Чайка, не раздумывая, сунула туда клюв. Макс от этого зрелища только сильнее растерялся. — Да я как кататься постоянно перестал, она прилетать стала, — небрежно пояснил Дэн. — Не знаю, сначала пару раз сидела перед окном, пялилась на меня. Ну я ей огурец и предложил. Взяла. А потом снова прилетела, я ей ещё один. И вот теперь почти каждый день заглядывает. Не пойму, что ей надо. Макс пару секунд молча переводил взгляд с Дэна на чайку, которая радостно что-то пережёвывала в пиале, и обратно. Картина постепенно складывалась в слишком очевидный пазл. — Так ты ей бесплатную кухню устроил. Конечно, она и возвращается теперь, — он всплеснул руками, словно говорил о самой очевидной вещи на свете. — Думаешь? — Дэн чуть склонил голову, посмотрел на чайку, потом пожал плечами. — Ну и ладно. Пусть ест, мне не жалко. Макс чуть выпрямился на диване, вытянул шею, пытаясь разглядеть, что именно чайка так увлечённо клевала. В миске поблёскивало что-то нежно-розовое. — Что ты ей даёшь? — Сейчас — курица. — Курица? Ты что, из неё каннибала сделал? — Не драматизируй, у неё очень разнообразный рацион, — Дэн поднял указательный палец с важным видом и начал перечислять. — Рыбка, говядина, морковка, листья салатные, креветки. Вчера вот мидии ела. Макс снова моргнул, медленно переваривая услышанное. Рацион и правда был впечатляюще разнообразным и, если честно, довольно адекватным для дикой чайки. Но сам факт оставался фактом: у его друга была, по сути, персональная птица на полном пансионе. Он устало потёр переносицу и выдохнул: — Ладно. Развлекайтесь, — махнул рукой. Дэн ещё пару секунд постоял у окна, глядя то на миску, то на чайку, которая методично ковырялась клювом в розовых кусочках, потом неловко почесал затылок и перевёл взгляд обратно в комнату. — А что, думаешь, она меня кем-то вроде хозяина теперь считает? — Дэн заметно воодушевился, снова разглядывая «свою» чайку почти с гордостью. — Ага, скорее халявного повара. Смотри ещё, чтоб она всё своё семейство сюда не притащила, — Макс перехватил очередной шот и залпом его выпил. — Может, мне ей имя дать? — Дэн, похоже, Макса уже не слишком внимательно слушал. — Как узнать, мальчик это или девочка? — К ветеринару своди, — больше в шутку бросил Макс, но идея, кажется, была воспринята не как сарказм, а как рабочий план. — И то верно. Как её отловить только? Я гладил пару раз, но не хватать же её? — он задумчиво уставился на чайку. Макс в ответ только закатил глаза. — Гнездо ей совью. Пусть знает, где её дом, а там посмотрим, как к ветеринару с ней идти будем. Потом он ещё какое-то время рассуждал про чайку, по ходу дела прикидывая, из чего лучше делать гнездо, как закрепить его на подоконнике так, чтобы не рухнуло вниз, и каким образом он потом будет решать вопрос с транспортировкой «питомца» ко врачу. Дальше пошла более фантазийная часть: из чего бы стоило мастерить «жилище»; как он будет выбирать имя; кого он вообще больше хотел бы — мальчика или девочку. Мальчик, по его логике, был бы как мини-бро, с которым можно сидеть, смотреть телек и есть попкорн — только самому, потому что чайке вредно. Девочка — маленькая принцесса, которой можно украсить гнёздышко, чтобы «прям уют-уют». Макс слушал это уже наполовину. Где-то на уровне сознания он отмечал очередную особенно фееричную идею, пучил глаза, делал очередной глоток шота и приходил к выводу, что, возможно, алкоголь ему сейчас нужен даже больше, чем в начале вечера.