Папье-маше

По-настоящему запаниковать Шарль так и не успел. Как раз на той самой узкой тропке, что вела вниз, в полосе слабого света от одной из ламп, обозначающих путь, показался Макс. Стоял, оперевшись плечом о перила, руки в карманах, спокойный, с мягкой усталой улыбкой — и смотрел прямо на него. Дышать стало легче почти сразу. Вся дорожная тревога будто свернулась в один комок и отступила куда-то глубже, оставив вместо себя только знакомое, чуть щекочущее в груди волнение. Шарль скорее поспешно шагнул вперёд, чем спустился размеренно, и, подойдя ближе, выдал первое, что крутилось в голове с момента, как они выехали за пределы Монако: — В следующий раз, если я заподозрю, что ты спланировал моё убийство, хотя бы поотрицай для приличия. Сказал без злости, больше выдохнул. По сути, путь занял не так уж много — чуть больше десяти минут от его дома до этой самой бухты — но мысли за это время успели уже накрутить сценариев. Макс тихо рассмеялся, наклонив голову, и кивнул.  — Принял. В следующий раз сразу буду всё отрицать. Повторное «в следующий раз» повисло между ними ощутимее, чем должно было. Оба, кажется, услышали его одновременно только во второй раз; на долю секунды стало неловко, как будто кто-то вслух произнёс то, что они пока не собирались формулировать. Макс первым отвёл взгляд, коротко махнул рукой вперёд и шагнул на тёмную, честно говоря, довольно жуткую тропу, которая больше всего и напрягала Шарля во всей этой затее. И всё равно, двинувшись следом, он уже не особенно тревожился. Рядом с Максом почему-то было почти автоматическое ощущение, что ничего плохого здесь не случится — ни на этой лестнице, ни где-то дальше. Ноги всё так же осторожно искали ступени в полумраке, но внутри стало значительно ровнее. Они спустились вниз по ломаному зигзагу, миновали пару бетонных площадок, где когда-то явно собирались ставить лавки, нырнули под низкие ветки. Влажный, уже явно солёный воздух обдал прохладой, под подошвами тихо поскрипывал песок, который ветер занёс на ступени. Через несколько десятков метров тропа распахнулась — и они вышли на широкий дугообразный пляж. Выбор места показался… странным. Во-первых, пляж был и в самом Монако. Везти его ради этого во Францию необходимости не было никакой. Во-вторых, пляж был не пуст. Людей было немного, но вполне достаточно для того, чтобы кто-то мог заметить и узнать его. Несколько компаний держались ближе к воде, кто-то сидел на полотенцах, дальше по дуге виднелись тёмные силуэты лежаков. Шарль уже открыл рот, чтобы хотя бы намекнуть Максу, что это не самая безопасная идея, но тот резко сменил траекторию. Вместо того чтобы идти к кромке воды, он свернул вправо, ближе к скалам, и шагнул так, чтобы оказаться между Шарлем и открытым пляжем. Локоть мягко перехватили. Макс чуть потянул его к себе, став сам ближе к открытому пространству — так, чтобы, если кто и повернёт голову в их сторону, первым увидел его, а не знакомый всем профиль. Макса в последнее время тоже узнавали чаще, чем ему бы хотелось — всё из-за той проклятой статьи — но далеко не так мгновенно, как Шарля, которого в Монако считывали почти на автомате. Спорить с такой расстановкой смысла не было. Шарль только подстроился под заданный темп и ускорил шаг, пока Макс явно вёл его куда-то дальше, к краю дуги. Они двигались почти параллельно линии воды, но не выходя на самое открытое место: справа — тёмный массив камня, слева — светлая полоса песка, дальше — мерцание моря. Народу по мере движения становилось ощутимо меньше; шум голосов растаял, остался только низкий рокот волн и редкие обрывки чужих разговоров где-то далеко. Наконец, когда дуга пляжа выгнулась почти до конца, Макс остановился, подняв ногу повыше, как на ступеньку, шагнул вперёд — уже на камень — и обернулся, протягивая ему руку. — Идёшь? — Туда? — Шарль настолько явно вытаращился на скалы, что вопрос прозвучал почти лишним. Песок, даже в темноте, хотя бы отбивал немного света. На камнях свет будто проваливался: неяркая луна висела где-то сбоку, тени ложились плотными пятнами, а неровная поверхность впереди выглядела ещё более сумрачной и скользкой, чем была на самом деле. — Да, туда, — Макс кивнул и подался ближе. — Не бойся. Шарль фыркнул — не от уверенности, а скорее на автомате. Ничего он вовсе и не боялся, просто было… странно. Но руку всё равно вложил в протянутую ладонь. Позволил подтянуть себя на первый каменный уступ, почувствовал под ногой шорох мелкой гальки и тут же отметил, как уверенно держал его Макс. Руку тот не отпустил. Наоборот, крепко, но аккуратно удерживал, пока они пробирались по неровным плитам. В темноте Шарль почти не видел, куда ставил ноги, мелкие камешки то и дело пытались уехать из-под подошв, и несколько раз он бы вполне мог соскользнуть, если бы не эта тёплая, надёжная хватка, удерживающая его на месте. Они обошли высокий скалистый выступ, двигаясь вдоль моря, слегка выгибаясь вправо. Шум волн стал ближе, ровнее, в лицо донесло солёные брызги. И уже за этим поворотом, на более ровной площадке, наконец проявилась причина всей этой каменной экскурсии. На плоском участке скалы был расстелен большой плед. Под ним явно что-то лежало — по форме и тому, как плавно проваливалась ткань, там было нечто вытянутое и мягкое, превращавшее холодный камень в подобие матраса. Вокруг пледа стояли небольшие портативные лампы — те самые, что продаются как «кемпинговые», — давая достаточно мягкого света, чтобы пространство казалось отдельным тёплым островком посреди тьмы. И рядом, у одного из углов, покоилась аккуратная чёрная сумка — прямоугольная, жёсткая, больше похожая на странный ящик, чем на что-то безобидное. Шарль автоматически поднял свободную руку и ткнул пальцем в её сторону. — Что там? Макс перевёл взгляд на сумку, потом обратно на его напряжённое лицо — и не сдержал смеха. — Я правда не планировал никакое идеальное убийство, — он чуть потянул его ближе к пледу и только там отпустил руку. — Я обещал тебе ужин, так что это, чтобы еда не остыла. Сумка с работы, она для… — он запнулся на полуслове, неожиданно нервно покосившись на него, — в общем, это термосумка. Садись лучше. Звучало логично. Более чем. Если не зацепляться за то, что Макс так и не конкретизировал, для чего именно на работе нужна такая сумка. Додумать можно было и самому, но для личного спокойствия на этом моменте Шарль решил, что ему проще не вдаваться в детали. Он опустился на плед медленно, почти осторожно, чувствуя, как под тканью пружинило что-то мягкое. Любопытство пересилило: он чуть приподнял край, заглянул вниз и увидел вытянутый белый пласт — то ли тонкий матрас, то ли совсем странная плоская подушка. — Ты где это взял? — он не удержался от улыбки, представляя, какие ещё странные вещи могли храниться у Макса дома. Тот сначала уклончиво качнул головой, опускаясь рядом, потом всё-таки махнул подбородком в сторону пляжа, откуда они пришли.  — Там на пляже частная зона с платными лежаками. Ну и… я… — Ты их украл! — выдохнул Шарль, распахивая глаза и уже не особенно скрывая смех. — Одолжил, — с подчеркнутой серьёзностью поправил Макс. — Я их верну. Шарль тихо расхохотался, так и представляя себе картинку: Макс, который перелезает через ограждение, раздевает минимум пару шезлонгов до «голого каркаса» и потом тащит под мышкой эти самые матрасы через полпляжа, на ходу изображая, что ничего необычного не происходит. Судя по тому, как у Макса одновременно вспыхнули уши и всё равно не сошла улыбка, примерно так оно и выглядело в реальности. Макс подтянул сумку ближе, расстегнул молнию и откинул клапан. В нос сразу ударило чем-то до смешного знакомым. Жирный, тёплый, чуть пряный запах, который ни с чем не спутаешь — Шарль рефлекторно вытянул шею, пытаясь заглянуть внутрь. Впрочем, это уже было лишним: через пару секунд Макс вытащил из сумки пару огромных шуршащих пакетов с логотипом McDonald’s. — Макдональдс? — Шарль честно попытался удержать лицо нейтральным, но уголки губ всё равно поползли вверх. — Ресторан долго, — спокойно пояснил Макс, устраивая пакеты между ними. —  Я не хотел заставлять тебя ждать, так что да.  Пакеты мягко зашелестели, и начался настоящий парад коробочек и пакетиков. Макс, похоже, действительно попытался охватить половину меню. — Я не знал, что именно ты любишь, — он чуть виновато усмехнулся, вытаскивая всё новые позиции. — Так что взял разное. На плед одна за другой перекочевали порции картошки фри, коробочки с наггетсами, хрустящие креветки в панировке, несколько чизбургеров, более увесистый Биг Мак, пара Макчикенов, ещё какие-то фирменные бургеры с салатом и соусами, пару пирожков — яблочный и с малиной, — маленькие пакетики соусов, несколько средних стаканов с разной газировкой и два картонных стакана с молочными коктейлями — ванильным и клубничным. Шарль не стал особенно долго выбирать. Быстро подтянул к себе картошку фри и знакомый оранжевый пакетик кисло-сладкого соуса, следом прихватил креветки и, чуть помедлив, выбрал Биг Мак. В качестве напитка потянулся за ванильным молочным коктейлем — холодный стакан приятно лег в пальцы, и он сразу чуть отпил уже подтаявшую часть.  Макс удовлетворённо кивнул, будто проверил, что тот действительно что-то взял, и тоже сформировал себе «набор»: картошка, наггетсы с соусом барбекю, пара чизбургеров. Остальное аккуратно сгреб обратно в пакеты и вернул в сумку, подальше от края, чтобы ничего случайно не уехало по пледу. Потом на секунду задумался, скосил на Шарля взгляд — как будто что-то прикидывал — и снова нырнул в сумку. На этот раз наружу выбралась упаковка красных пластиковых стаканов и бутылка вина. Брови у Шарля сами собой поползли вверх. Красное вино в паре с едой из McDonald’s он точно не закладывал в список сегодняшних ожиданий. Хотя, если честно, ему казалось, что он уже на каждом шагу ловил себя на мысли «этого я тоже не ожидал». Макс ухитрился удивить его буквально на каждом этапе вечера — от такси до ворованных матрасов — и от этого внутри разливалось какое-то странно тёплое, спокойное чувство. Если смотреть чуть шире, картинка выглядела вообще почти неправдоподобно. По сути, всё это Макс собрал где-то за полчаса. Идея родилась буквально за минуту: был обычный вечер, свои дела, короткое сообщение о сгоревшем ужине — и всё. Дальше человек, вместо того чтобы отшутиться, выбрал место, всё подготовил, украл сюда матрасы, успел заскочить в McDonald’s, закупить еды «про запас», при этом подобрать вино, выдернуть Шарля из дома машиной и встретить его на полутёмной тропинке так, будто всё это — самая естественная вещь на свете. И теперь сидел рядом и абсолютно буднично предлагал выпить. — Красное сухое, Франция, — Макс отвлёкся, выуживая из глубины сумки штопор. — Две тысячи десятый. — Десятый… — рассеянно повторил Шарль и только потом догнал смысл. — Прекрасный год. Две тысячи десятый действительно был одним из удачнейших урожаев. С таким годом промахнуться было тяжело — даже если брать далеко не самую дорогую бутылку, шансы «попасть» были очень высоки. Либо Макс в этом разбирался, либо за те же полчаса умудрился ещё и это выяснить. Удивляться уже почти не оставалось сил — удивление начинало перерастать во что-то устойчивое, как новая норма. — Знаю, — губы Макса тронула лёгкая улыбка. Он перехватил бутылку удобнее, крепко обхватил её одной рукой и принялся за пробку. Шарль поймал себя на том, что просто смотрел. И оторваться не получалось. Движения были точными, спокойными. Штопор вошёл в пробку чётко по центру, без лишних перекосов. Пальцы уверенно провернули рукоятку, постепенно ввинчивая металл внутрь; мышцы на тыльной стороне ладони чуть обозначились под кожей. Макс слегка наклонил голову, проверяя угол, и продолжил — размеренно, без рывков. В какой-то момент Шарль понял, что смотрел уже не столько на сам процесс, сколько на руки. Длинные пальцы, аккуратные ногти, сухие, чёткие линии сухожилий, которые просматривались при каждом движении. Отдельная история — то, как легко и привычно эти пальцы обходились с чем угодно: ножом, браслетами, инструментами, сейчас вот бутылкой. Он столько раз ловил себя на том, что буквально залипал на этих руках, что успел пару раз задаться вопросом, не развивался ли у него какой-то очень специфический фетиш. Особенно учитывая, что этот эффект распространялся только на Макса. Это были не просто красивые руки — это были руки хирурга, и именно это почему-то добавляло отдельный ток в ощущения. От этого мысли про какой-то совсем уж странный фетиш беспокоили ещё сильнее.  Пробка вышла с негромким «чпок», в воздухе повеяло вином — тёплым, плотным, с лёгкой пряностью. Макс, будто ничего этого не замечая, ловко поддел пробку пальцами, отложил её в сторону и разлил вино в красные пластиковые стаканы. Тёмно-рубиновая жидкость в этом простом, почти детском пластике выглядела странно, но по-своему правильно — под лунным светом, над камнем, рядом с коробками из фастфуда. — Я бы взял бокалы, — пояснил он, протягивая один стакан Шарлю, — но подумал, что здесь это не очень безопасно. Легко разбить, сложно собирать, а если не заметим все осколки, кто-то может пораниться. Шарль опустил взгляд на стакан, чуть растерянно повёл пальцами по ребристому пластиковому бортику. — Ты не пьёшь? — Макс сам же и споткнулся на полуслове, моргнул и поправился. — Вроде пьёшь. Не хочешь? — Хочу, — Шарль чуть усмехнулся и перехватил стакан привычнее. — Просто… ты так всё организовал, я… — он замялся, чувствуя, как дрогнул уголок губ. — Я удивился. Спасибо. — Пожалуйста, — ответ прозвучал тихо, но очень искренне. У Макса в этот момент появилась точно такая же мягкая, осторожная улыбка. Они пару секунд просто смотрели друг на друга — как будто пытались привыкнуть к тому, что всё это действительно происходило. Потом Макс будто спохватился, коротко кивнул на пакеты. — Еда остынет. Он подтянул к Шарлю его «набор», сдвинув картошку, креветки и бургер ближе, забрал к себе свои коробочки — и ужин официально начался. Разговоры стали заметно тише. У обоих на это было совершенно банальное оправдание: рот занят едой. Картошка хрустела ровно так, как и должна была, кисло-сладкий соус обволакивал, вино приятно согревало изнутри. Свободной оставалась только голова — и она, разумеется, не спешила молчать. Шарль думал о том, что всё происходящее уж слишком похоже на свидание. Они сидели вдвоём на отдельном каменном выступе, отрезанном от остального мира высокой скалой. Внизу раскатывалось чёрное море с полосой лунной дорожки, рядом мягко светились лампы, под ними — тёплый плед и совершенно незаконно «одолженные» матрасы с частного пляжа. Между ними — пакеты из McDonald’s и прекрасное французское вино в красных пластиковых стаканчиках, потому что Макс заранее подумал о том, чтобы никто не поранился. Это просто добавляло ещё один пункт в ту условную кладовку в голове у Шарля под ярлыком «Макс и чем ещё он меня сегодня удивит». У этой кладовки дверь уже еле закрывалась: каждый новый штрих вечера цеплялся за предыдущие, и от этого внутри становилось только теплее. Разум подсказывал, что со стороны Макса вряд ли всё это задумывалось как свидание. Согласно информации, которой располагал Макс, формально Шарль всё ещё числился парнем Карлоса, а значит, сознательно тащить его на «свидание» в текущей ситуации было бы на Макса совсем не похоже. И всё равно, как он ни пытался, назвать происходящее в своей голове как-то иначе у него не получалось: уж слишком легко всё складывалось в эту категорию — место, способ, с которым его сюда доставили, ужин, вино, вдвоём, отдельно от всего остального мира. Макс, со своей стороны, по правде не записывал вечер в разряд «настоящих свиданий». Хотя прекрасно видел, как это выглядело, если посмотреть со стороны. Стоило мысленно чуть отстраниться — и картинка действительно сама складывалась в условный список: дорога за город, двое, ужин, вино, море, ночной пляж. Почти каждый пункт в этом списке без труда получал бы уверенную галочку в столбце «очень похоже на свидание». Он это понимал, но внутренне всё равно упрямо держался за другую формулировку. Почти как свидание, по ощущениям местами неотличимо — и всё же для него это было «нет».  К тому же значительная часть всей конструкции родилась не из романтического порыва, а из жёсткого ограничения, которое задал сам Шарль: ужинать там, где их могут увидеть, нельзя. При таких вводных вариантов у Макса оставалось не так много. Он просто вспомнил это место — тихое, укромное, с хорошим обзором и минимумом лишних глаз — а дальше за какие-то полчаса дособрал вокруг него всё остальное. — Коктейль с вином я, наверное, не буду, — голос прозвучал вслух немного неожиданно.  Рука автоматически потянулась к стакану с бледной ванильной шапкой, намереваясь поставить его обратно в подставку в сумке — подальше от вина, чтобы не мучила совесть за странные сочетания. Но Макс, дожёвывая бургер, только энергично мотнул головой. Движение вышло настолько уверенным, что пальцы Шарля сами собой остановились на полпути. — Давай мне, — спокойно предложил Макс. Он перехватил стакан, легко снял крышку, и, даже не давая Шарлю времени осознать, что происходит, окунул в мягкую массу картошку фри и отправил её в рот. — Ты… это… что ты делаешь? — у Шарля на лице за пару секунд промелькнул целый спектр эмоций: сначала чистый шок, затем почти искренний ужас от такого обращения с едой, потом скривившееся «фе», и снова округлившиеся от неверия глаза. — Это вкусно. Ты никогда не пробовал? — Макс, кажется, тоже решил использовать сегодня полагающуюся только Шарлю эмоцию удивления и приподнял брови с такой невинной миной, будто сейчас сделал что-то совершенно обыденное. Пальцы Макса сами собой потянулись к коробочке. Он ухватил следующую картофельную соломинку — «жертву», как окрестил в голове Шарль  — и опустил её в ещё не растаявший до конца коктейль, по консистенции больше похожий на мягкое мороженое. — Попробуй, — Макс протянул «искупанную» соломинку ближе к его лицу. Взгляд сам собою стал скептичным — смесь недоверия и осторожного интереса. И, если быть честным до конца, пугало его сейчас не столько сочетание вкусов — картошка фри плюс почти растаявшее ванильное мороженое — сколько сам факт того, что эту картошку к его губам подносил Макс. Тот явно не вкладывал в жест никакого дополнительного смысла и держал соломинку так, как держали бы вилку или палочку с маршмеллоу — а вот Шарля это вдруг выбило из колеи сильнее, чем странный гастрономический эксперимент. Губы всё же разомкнулись. Шарль чуть подался вперёд и аккуратно перехватил картошку губами, стараясь не задеть пальцы. Макс легко отпустил и уставился на него с откровенно выжидающим интересом. Пришлось медленно, с тем же недоверием в глазах, пережёвывать предложенную комбинацию. Вкус оказался… странным, но не в плохом смысле. Тёплая солоноватая картошка и холодная сладкая ваниль слепились во что-то неожиданное: по ощущениям язык одновременно получал и соль, и сахар, и жир, и молочный привкус. Ничего отталкивающего, никакого обещанного «фе», которое он сам себе уже успел нарисовать. Скорее, просто слишком непривычно, слишком противоречиво, чтобы захотеть повторять это осознанно. — Это однозначно не ужасно, — честно оценил он после паузы, проглотив, — но, кажется, я больше по классике. — А мне нравится, — с лёгкостью принял отказ Макс и тут же отправил в коктейль следующую картошку, закинув её себе в рот с явно довольным видом. — Я думал, такое только беременные едят или вроде того, — хихикнул Шарль, не удержавшись. Макс посмотрел на него как-то особенно подозрительно — с тем самым прищуром, который он иногда включал перед операцией, когда замечал в анализах что-то «интересное». Макнул ещё одну соломинку в белую толщу, а потом резко подался вперёд и, почти не целясь, мазнул кончиком картошки по его носу. — Ты просто ничего не понимаешь, — вынес он свой окончательный вердикт. Холодное липкое пятно от мороженого осело на переносице и кончике носа. Кожа тотчас ощутила резкий контраст: прохлада и лёгкая липкость. Воздух стал пахнуть ещё сильнее молоком и ванилью именно в этой точке; хотелось то ли немедленно вытереть, то ли замереть, чтобы случайно не размазать это всё по лицу. Шарль рефлекторно сморщился, и ощущение стало ещё отчётливее — будто маленький ледяной след нарисовали прямо посередине лица. — Ах ты… — только и выдохнул он, так и не найдя достойного продолжения. Вместо слов руки среагировали быстрее. Он сгреб в ладонь несколько картофельных соломинок, развернулся и просто запустил ими в Макса. Пара хрустящих полосок с глухим звуком прилетела тому в щёку, ещё одна зацепилась за капюшон худи и, отскочив, упала на плед. Макс чуть дёрнулся от неожиданности, повернул голову, поймал его взгляд — и, даже не улыбнувшись сначала, почти зеркально повторил манёвр: ухватил горсть картошки и отправил её ответным залпом. Одна попала в плечо, другая — куда-то в волосы, третья отскочила от его колена и укатилась по пледу к краю. Они оба замерли на пару секунд, как будто кто-то нажал паузу. Молчание продержалось ровно до того момента, пока у одного из них не дрогнули уголки губ. Следом сорвался второй — и через миг они уже смеялись вслух, не пытаясь сдержаться. Смех был лёгким, почти до слёз, с теми самыми неловкими, живыми выдохами, которые обычно старались прятать в высоком обществе. Здесь же прятаться было не от кого. Плечи сами собой дрожали, дыхание сбивалось, то и дело приходилось хвататься ладонями за живот, чтобы хоть немного унять судорожные спазмы от хохота. В какой-то момент Шарль вскинул руку к носу, машинально вытирая остатки липкого мороженого, и это почему-то вызвало новый приступ у обоих. У Шарля в груди разливалась такая лёгкость, что было смутное ощущение, будто он сидел не на импровизированном матрасе, а где-то на несколько сантиметров выше, как на воздушной подушке. Мир сузился до этого скального выступа, пледа, мягкого света ламп и человека напротив, который смеялся так же открыто и чисто. Макс перед ним был просто Максом — без приставок, без должностей, без «врача мистера Сайнса» и без бесконечного списка обязанностей. И от этого ощущение детского, честного счастья только усиливалось. Шарль поймал себя на мысли, что не помнил, когда в последний раз чувствовал себя настолько просто, по-настоящему спокойно и хорошо. Вечер казался почти волшебным — настолько, что хотелось схватить Макса за его худи, притянуть ближе и очень прямолинейно, слишком прямолинейно объяснить ему, что это всё-таки свидание. Но, как и у всех хороших вещей, у этого момента тоже был свой предел. — Ты ещё будешь есть? — первым нашёлся Макс, отсмеявшись и переведя дыхание. — Нет, — автоматически мотнул головой Шарль. В животе было достаточно тепло и сытно, чтобы даже не смотреть в сторону пакетов. Остатки еды быстро вернулись в сумку: коробочки сдвинули, открытые пакеты сложили плотнее, один из пустых пакетов стал новым домом для разбросанной по пледу картошки. Макс двигался спокойно, но с заметной собранностью — как будто завершал какой-то этап, а потом снова повернулся к нему, будто ожидая следующего шага. Шарль, угадывая этот момент по интонации, посчитал, что продолжения уже не будет, и привычно приподнялся, опираясь ладонями на плед. Рука Макса тут же сомкнулась на его кисти и уверенно удержала на месте. — Куда ты? — негромко спросил он. — Мы поели, — Шарль немного растерянно опустился обратно, оглядываясь, — я подумал, что мы уже будем возвращаться. Лицо напротив почти незаметно изменилось. Уголки губ опустились, брови сдвинулись к переносице, взгляд стал сосредоточеннее. — У нас ещё целая бутылка вина, — напомнил Макс, чуть приподнимая свой стакан. — И даже когда она закончится, мы можем просто посидеть. Если ты захочешь. Все внутренние раскладки, которые Шарль успел построить, рушились и собирались заново. Предложение Макса в чате звучало как «сходим поужинать», и в его голове картинка сложилась предельно логично: ужин — значит, пока едим, это «время встречи», поели — встречи как будто бы и нет. На продолжение вечера, тем более такого, где можно просто сидеть и не смотреть на часы, он даже не смел всерьёз рассчитывать. Оказалось, он ошибся. И тело отреагировало быстрее мыслей: напряжение в плечах спало, дыхание стало глубже, пальцы сами собой расслабились в Максовой ладони. Шарль кивнул — коротко, но абсолютно согласный. Одновременно с этим в голове всплыла мысль, которая давно уже крутилась где-то на заднем плане. Фактически Макс изначально даже не ужин предлагал. Он предлагал встретиться. Потом уже добавил про футболку — как будто подстраховываясь. Но у Шарля от самого первого сообщения появилось ощущение, что дальнейшая «футболка» была скорее оправданием, чем первопричиной; просто дополнительные слова, которым дали появиться, когда пауза в ответах стала слишком долгой. И если отбросить это прикрытие, оставался простой факт: Макс хотел встречи. Значит, у него была какая-то своя причина. Шарль смутно догадывался, какая именно. У Макса более чем были основания хотеть поговорить о прошедшем Гран-при и обо всём, что вокруг него происходило. И он, наверное, имел право хотеть услышать ответы. Он немного сжал пальцы в ответном жесте и, прежде чем успел испугаться собственной прямоты, спросил: — Ты ведь хотел не просто так встретиться? Макс чуть сощурился, на секунду опустил взгляд и, как будто перебирая слова, ответил: — И да, и нет, — он всё-таки отпустил его руку, перевёл взгляд на чёрную гладь моря перед ними. — Даже если бы я знал, что спросить не получится или ты не станешь отвечать, я всё равно хотел бы встретиться. С той лёгкостью, с которой он выдавал подобные фразы, было особенно сложно справляться. В словах звучало именно то, что Шарлю отчаянно хотелось слышать — без украшений, без дополнительной упаковки. И одновременно в них катастрофически не хватало явно сформулированного подтверждения его догадок. Всё приходилось достраивать самому, а в этом он себе доверял куда хуже. Казалось бы, при том количестве всего, что уже случилось между ними, сомнений должно было оставаться меньше. Ради всего святого, он уже даже просыпался у Макса в кровати, под одним одеялом, вписанный в круг его рук и впечатанный в его тело, как будто так и было задумано изначально. Но даже вспоминая это, он тут же самому себе напоминал: уснул он один. Значит, как именно это произошло, Шарль не знал. Обнял ли он его потому, что хотел… или просто потому, что в полудрёме тело потянулось к теплу и всё случилось само собой? Больше всего его тревожило даже не то, чувствовал ли Макс что-то похожее на то, что чувствовал он. В глубине души Шарль всё больше склонялся к тому, что «что-то» там всё-таки было. Иначе не было бы всех этих полудвижений, нерешительных жестов, ночи на одном матрасе, ладони, зависшей в нескольких сантиметрах от его тела, так и не опустившейся до конца. Основная тревога была в другом: даже тогда, в той ночи, Макс не решился сделать шаг дальше. Или Шарль об этом не знал.  Макс в целом выглядел человеком, который как будто всё время двигался к нему — но каждый раз останавливался в паре шагов. «Хочу, но нельзя», «готов, но не сейчас» — так это читалось для него со стороны. Простейшим объяснением, разумеется, был Карлос. Но даже если убрать его из уравнения, Шарль всё равно не знал, насколько далеко Макс был готов зайти, насколько серьёзно мог воспринимать идею их общего «потом». — Что ты хотел спросить? Про прошлое Гран-при? — всё же уточнил он, давая ему возможность сформулировать прямо. Макс кивнул — коротко, без лишних слов. — Я не буду больше с вами ездить, — сказал Шарль, осторожно, почти по слогам. Реакция последовала мгновенно. Макс резко повернулся к нему, будто его кто-то дёрнул за невидимую ниточку. Взгляд впился прямо в глаза, не отпуская. Он смотрел долго, очень пристально, словно пытался дочитать то, чего не было в озвученной фразе. От этого прямого внимания у Шарля ладони стали заметно влажнее, и он непроизвольно переплёл пальцы, чтобы спрятать нервный жест. Даже без прямого упоминания Карлоса сказанное звучало достаточно ясно. Если Шарль больше не будет ездить с ними на Гран-при, значит, он больше не будет сопровождать именно Карлоса на этапы. А это, в свою очередь, почти прямо говорило о том, что их отношения закончились — или, по крайней мере, очень уверенно катились к этой точке. Никаких формулировок про «пока», никакой надежды на то, что вот-вот что-то изменится. В голосе не чувствовалось ожидания разворота назад. Осознание того, что Шарль теперь, судя по всему, был свободен, странно отозвалось внутри. Это была хорошая новость — или, по крайней мере, новость, которая потенциально открывала пространство, в котором не нужно было каждый раз напоминать себе: «он не один, у него есть партнёр». Но радость от этого всплывала какой-то глухой, не до конца разрешённой. Во-первых, потому что даже сейчас он по-прежнему не понимал до конца, что именно между ними происходило. Свобода Шарля автоматически не означала, что он был готов или вообще хотел чего-то с Максом. Во-вторых, недавнее расставание делало Шарля в его глазах особенно уязвимым. И мысль о том, чтобы воспользоваться этим состоянием ради собственной выгоды, казалась Максу категорически неправильной. Он поднял свой стакан чуть выше, будто переключаясь на что-то более простое и понятное, и придвинул его к стакану Шарля. — За принятые решения? — предложил он. — За принятые решения, — отозвался Шарль, позволив себе маленькую улыбку и легко чокнувшись с ним. Внутри действительно словно что-то легло на место. По двум причинам сразу. Макс не стал расспрашивать и вытягивать подробности — ни про сцены, ни про разговоры, ни про то «а что вообще теперь». И одновременно очень доступно дал понять, что не считал его выбор ошибкой. До этого момента о том, что творилось между ним и Карлосом, знали только только сами Сайнсы. Разумеется, никаких тостов там никто не поднимал — максимум сухие, тяжёлые разговоры о том, как правильно разойтись. Теперь знал и Макс — и его «за принятые решения» звучало как первое по-настоящему лёгкое, поддерживающее признание: ты имеешь право сделать так, как тебе будет лучше. Они чокнулись, сделали ещё по глотку. Вино мягко прокатилось по языку, разлилось вниз к груди приятным жаром. В ту же секунду по открытому вырезу рубашки скользнул ветер — прохладный, чуть солёный, от моря. Шарль невольно повёл плечами, словно пытаясь вжаться в ворот, и по коже побежали мурашки от странного смешения: внутри согревало, снаружи аккуратно обдувало. Где-то рядом он услышал короткое, недовольное «цок» — еле слышный, но очень в стиле Макса звук. Тот тут же потянулся к сумке, снова полез внутрь и через пару секунд вытащил оттуда сложенную толстовку, протянул её Шарлю. — Я подготовился, — спокойно пояснил он. — Знал, что написал не сильно понятно, но был тогда за рулём. И знал, что ты не наденешь ничего тёплого. Так что захватил тебе толстовку. — Спасибо, — пальцы сами крепче сжали ткань. На лице у него снова появилась чуть неловкая улыбка — тот самый смешанный оттенок «мне очень приятно» и «я не понимаю, как вообще это всё выдерживать». Внутри уже просто жгло от желания с разбегу сигануть в море, лишь бы хоть как-то эмоционально остудиться. Макс в очередной раз оказался на один шаг впереди; ощущения, что о нём думали заранее, становилось слишком много. Шарль нырнул в толстовку, пропуская голову через мягкий ворот, просовывая руки в рукава. Плечи тут же чуть опали, как будто мышцам наконец дали команду «можно не держать оборону». Ткань оказалась плотной, тёплой, с лёгкой тяжестью — обволакивала, как хорошее одеяло. И очень отчётливо пахла Максом. Он даже не успел об этом толком подумать, как тело само выдало на автомате: пальцы подхватили край ворота, чуть приподняли его, нос уткнулся в мягкую хлопковую складку, и Шарль глубоко вдохнул. Запах накрыл сразу. Смешалось всё: привычный гель для душа, что-то древесно-пряное из парфюма, тёплая, чуть металлическая нотка кожи, и поверх — солёный воздух вечера. Было ощущение, будто он на секунду буквально прижался к Максу лицом куда-то в область ключицы, а не просто вдохнул чужую вещь. В груди странно потянуло, внутри всё как будто чуть сжалось и одновременно развернулось, и он машинально прижал ворот ближе. Рядом, совсем близко, раздался рваный, почти беспомощный вздох — не то осечка воздуха, не то срыв. — Kut, schatje, — выдох прозвучал хрипло. Шарль дёрнулся так, словно его поймали за чем-то запретным. Руки тут же выпустили ткань, ворот упал обратно на грудь. Он резко повернулся к Максу. Тот приподнял голову кверху, будто пытался вглядеться в небо, веки немного опустились, взгляд ушёл в сторону. Вся поза излучала что-то вроде «я сейчас очень стараюсь собраться». — A? — вырвалось у Шарля почти автоматически. Непонимание у него было написано на лице настолько явно, что не понадобилось никаких дополнительных вопросов: широко распахнутые глаза, быстрые, растерянные моргания, лёгкая растянутая пауза между вдохом и выдохом. Он смотрел на Макса, а тот, наоборот, упрямо делал вид, что смотрел куда угодно, только не на него. — Что ты сказал? Я ничего не понял. — Знаю, — слово сорвалось у Макса с выдохом, но хотя бы заставило его повернуть голову обратно к Шарлю. — Это голландский. — И что ты сказал? — не отставал Шарль. Макс только едва заметно качнул головой и улыбнулся — так, по-кошачьи, уголком губ, с упрятанным до времени смыслом. — Ты можешь выучить голландский и узнать. Реакция внутри получилась такой же странной, как и всё остальное за вечер. Первым делом что-то ощутимо дёрнулось в животе — смесь обиды, любопытства и странного предвкушения. Мозг возмутился: ему только что сказали явно что-то важное, а доступ к этому повесили за целый язык. Щёки чуть нагрелись, в горле застряло непонятное «ну и ладно тогда», которое сразу же захотелось компенсировать чем-то симметричным. Он пару секунд молча сидел, чувствуя, как внутри по кругу крутилась мысль «он правда не скажет», потом выдохнул чуть резче, чем собирался, и почти по-детски недовольно попыхтел носом. Подбородок сам собой взлетел чуть выше, осанка выпрямилась, как у человека, который только что решил, что замахнулись не на того.  — Я тоже так могу, — объявил он с демонстративно серьёзным видом. Сделал паузу — ровно ту, что обычно делают перед чем-то важным, — собрал лицо в максимально деловую маску и чётко, с красивой дикцией произнёс: — Je veux que tu me laisses cette veste à capuche, parce qu’elle sent toi, et j’aime ton odeur. Et tes mains m’excitent aussi. — Ещё немного подумал, будто выбирая, что бы еще добавить, и так же деловито объявил. — Et je veux que tu me dises que c’est un rendez-vous. Тишина, которая повисла после этого, на звук была всё той же — тихий рокот моря, лёгкий треск ламп, далёкие голоса с пляжа. Но по ощущению воздух резко стал тяжелее. Как будто между ними что-то физически сгущалось. Шарль не сразу понял, в какой момент улыбка сошла с лица Макса. Ещё секунду назад тот улыбался — пусть и сдержанно — а сейчас её не было совсем. Лицо стало собранным, внимательным; он весь как будто подтянулся, мышцы под тканью худи чуть напряглись. Макс повернулся к нему уже полностью, разворачивая корпус, так, будто от всего остального мира отказался — остался только он и человек напротив. — Эй, schatje, — голос прозвучал севшим, ниже обычного, почти шепотом, но без единой смешливой ноты. — Je parle français.