Папье-маше

Мягкий свет просачивался в комнату узкими полосами. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы пробиться сквозь тонкий полупрозрачный тюль и разложиться на постели тёплыми прямоугольниками. Один из них как раз медленно полз по подушке, пересёк одеяло и лёг Шарлю на лицо — сначала на висок, потом на закрытое веко. Он поморщился, попытался отвернуться глубже в подушку, но наволочка была прохладной только с одной стороны, а полоска света упорно находила его снова. Пришлось сдаться: веки дрогнули, приоткрылись, зрение на секунду размылось от резкого контраста, а потом выровнялось, зацепившись за знакомый рисунок маленькой трещинки на потолке. Он ещё немного полежал так — ровно дыша, ощущая, как матрас мягко подстраивался под его вес при лёгком движении, чувствуя под ладонью тёплую складку одеяла. Голова была удивительно лёгкой, тело — расслабленным до приятной усталости. Мысли медленно выстраивались в цепочки, не спеша. Когда шум в голове чуть улёгся, он перевернулся на бок. Простыня прохладно скользнула по голой коже бедра, одеяло мягко соскользнуло ниже. Привычным движением он нащупал рукой край тумбочки, нашёл телефон и подтянул его к себе. Экран вспыхнул, освещая пальцы и половину подушки. На экране висело входящее — пришло несколько минут назад. «Доброе утро, schatje». Улыбка поднялась сама. Он чуть прикрыл глаза, немного задержал вдох и плавно выдохнул, позволяя воспоминаниям хозяйничать в голове без лишних ограничений.  — Эй, schatje. Je parle français. Кровь схлынула от лица Шарля мгновенно. Всё то аккуратно выстроенное важное выражение, которое он так старательно держал, сдуло, как лёгкий надувной шарик: щеки побледнели, губы чуть приоткрылись, но слов не последовало. Сердце дёрнулось где-то в районе горла и начало долбиться так громко, что на секунду показалось, будто его можно услышать снаружи. В висках тоже участился глухой, тяжёлый стук, пальцы рефлекторно сжались в кулаки, ногти впились в ткань пледа. Всё, что он только что произнёс с деловым видом, разом прокрутилось в голове уже не как шутка, а как чистый, оголённый смысл. Ни одного заикания, ни одной смягчающей ноты, всё предельно конкретно. И человек напротив понял каждое слово. Каждое. Мир на пару секунд сузился до ровного взгляда Макса. Тот смотрел прямо в глаза — без насмешки, без облегчения, без попытки отвести взгляд и сделать вид, что «ничего не слышал». В этом спокойном, очень прямом взгляде было слишком много всего: и внимательность, и осторожность, и что-то такое, от чего хотелось одновременно и спрятаться, и не моргать. Шарль не знал, куда девать руки, плечи, глаза, дыхание. Всё казалось чересчур громким и заметным — даже то, как он сглотнул. В груди было чувство, будто его очень мягко, но настойчиво прижали к стене и предложили наконец перестать делать вид, что он говорил в шутку. Макс чуть наклонил голову, не разрывая зрительного контакта, и спокойно, почти мягко произнёс: — Et c’est un rendez-vous. Он едва ли успел по-настоящему осознать услышанное. Макс качнулся ближе — движение вышло плавным, но в нём было слишком много собранности. Сначала он поднялся на колени, выровнялся по высоте, затем перенёс вес на одну руку, поставив ладонь на плед совсем рядом с бедром Шарля. Вторая рука поднялась медленно, без резких жестов, и уверенно легла ему на щёку: большой палец у линии скулы, остальные пальцы исчезли за ухом, мягко прижимаясь к коже там, где тонко прощупывался пульс. Тепло от этой ладони разошлось мгновенно — от точки контакта вниз по шее, вверх к виску. Пальцы подтянули его чуть ближе, но не рывком, а осторожно, словно оставляя пространство для шага назад, если вдруг… И в тот момент, когда мозг ещё пытался сформулировать «это действительно происходит?», губы Макса уже коснулись его собственных. Первый поцелуй был почти невесомым. Не жадным, не глубоким — просто касание, проба, обозначение намерения. Мягкие, тёплые губы, лёгкое нажатие, едва заметное движение, будто кто-то провёл по ним тёплым, осторожным штрихом. Никакой спешки, только проверка: можно ли вообще. Он длился всего несколько секунд. Макс первым отстранился, совсем чуть-чуть — ровно настолько, чтобы рассмотреть его лицо. Рука на щеке никуда не делась, пальцы всё так же держали, большой палец едва ощутимо провёл по скуле наверх и остановился у виска. Взгляд с расстояния нескольких сантиметров был внимательным до прозрачности: не «понравилось ли», а «в порядке ли ты вообще». Шарль — нет. Не в порядке.  Он выдержал паузу, наверное, в одну секунду. Максимум — в две. Этого хватило, чтобы ощутить, как в груди что-то сложилось в чёткое «да», насколько вообще возможно «чётко» в таком состоянии. Он сам сократил расстояние обратно — чуть резковато, но аккуратно, без удара. Подался вперёд, цепляясь пальцами за ткань на плечах Макса, и снова нашёл его губы. Второй поцелуй уже не был таким сдержанным. Не то чтобы резко другим — скорее, глубже. Макс встретил его мягко, без борьбы за инициативу, просто принял, подстроился. Дышать стало сложнее: внутри кто-то одним движением поднял уровень шума до максимума, сердце стучало так, будто пыталось догнать всё сразу — и их, и последние пару месяцев. Шарль чуть неуклюже сам поднялся, опираясь коленями о плед, подвинулся ближе, чтобы выровнять рост — так, чтобы Максу не приходилось тянуться вниз и удерживать на одной руке собственный вес. Он почти физически чувствовал, как напряжены мышцы у того в плечах, и мысль о том, что одна из этих рук могла бы обнимать его, а не держать тело, вытолкнула его ещё на полшага вперёд. Макс поддался легко. Слегка оттолкнулся свободной рукой назад, сместил опору и тоже поднялся выше, выравниваясь с ним по линии плеч. Всё это — не разрывая поцелуя. Единственное, что менялось, — угол наклона и чуть более уверенные движения губ. Вторая рука нашла своё место сама. Сначала лёгкая тяжесть ладони на его боку, чуть ниже рёбер. Потом пальцы скользнули назад, зашли на поясницу, вернулись к линии талии. В движениях не было ни тени резкости — скорее, аккуратная, дозированная уверенность, как будто каждый следующий сантиметр он брал только после того, как чувствовал, что Шарль не отодвигался. У Шарля же ничего дозированного не получалось. Мозг, по ощущениям, выключился где-то сразу после фразы «Et c’est un rendez-vous» и дальше только иногда подкидывал короткие вспышки: «его руки», «его губы», «дыхание», «это правда происходит». Всё остальное делало тело. Руки гуляли — то на затылок, то на шею, то цеплялись за ворот худи, пытаясь подтянуть Макса ещё ближе, хотя, казалось, дальше было некуда. Пальцы путались в коротких волосах, поглаживали кожу за ухом, сжимали ткань на плечах. — Tu peux prendre ma veste à capuche, — Макс выдохнул прямо ему в губы, не прерывая поцелуя. — Même toutes. Et les mains aussi… — Он на секунду чуть улыбнулся в поцелуй, скользнул ладонью вверх по его спине, прижал плотнее и уже почти шёпотом, всё тем же хриплым голосом договорил: — Tout ce que tu veux. Шарлю откровенно сносило крышу. Голос Макса — хрипловатый, чуть севший, — будто проваливался прямо в грудную клетку. Немного грубый акцент, с тем самым тяжёлым оттенком, в котором отчётливо слышались немецкие — как теперь точнее знал Шарль, голландские — нотки заставлял колени подрагивать сильнее любого вина. Он подтолкнул Макса чуть назад — не отталкивая, а ведя. Макс послушно сел, опираясь на руки, вытянул ноги вперёд, оставив их чуть согнутыми в коленях, создавая естественную «опору». Шарль тут же устроился сверху — движения вышли почти инстинктивными. Оседлал его бёдра, двинулся плотнее, снова прижался, как будто боялся, что между ними могло появиться пространство. Руки Макса будто сами нашли новый маршрут. Сначала — под свою же толстовку, приподнимая её край, чтобы не мешала. Потом — под рубашку Шарля. Шарль краем сознания ожидал, что будет холодно. Вместо этого пальцы оказались тёплыми. Ладони мягко прошлись по пояснице, обхватывая её с двух сторон, чуть нажимая подушечками пальцев вдоль позвоночника. От этого Шарль рефлекторно прогнулся, ещё сильнее вжимаясь в него всем телом, и еле удержал на границе между выдохом и стоном то, что очень хотело сорваться наружу. Поцелуи менялись. То становились глубже, спокойнее — с тем самым ощущением, когда мир вокруг чуть поплыл и под руками переставали ощущаться чёткие границы. То, наоборот, срывались на короткие, быстрые, жадные касания, когда дыхания не хватало, губы сами искали снова, будто боялись, что сейчас всё закончится. В животе стоял непрекращающийся рой — лёгкие, почти щекочущие взрывы, от которых хотелось то смеяться, то зажмуриваться, то просто не отрывать губ ни на секунду. Макс оставался мягким до безобразия. Бережным, как будто каждая грань этого момента была хрупкой. Ни рывков, ни попытки взять под контроль то, к чему сам же только что подтолкнул. Он позволял Шарлю вести — задавать темп, глубину, паузы. Отвечал на каждый поцелуй, подстраивался под каждый новый угол, но не давил, не торопил. Под этой мягкостью чувствовалась спокойная уверенность: в пальцах, которыми он держал его за талию; в лёгком напряжении мышц, когда подтягивал ближе; в том, как его грудь тяжело поднималась при каждом вдохе. На секунду поцелуи сбились — не из-за паузы, а от того, что дыхание сорвалось сильнее. Шарль только крепче вцепился руками в Макса: одна ладонь оказалась на шее, под линией челюсти; другая снова нашла дорогу в волосы, чуть сжала их у затылка. Руки Макса скользнули выше по спине — к лопаткам, затем вернулись по диагонали к бокам, обняли за талию, словно закрепляя его на месте. Потом поднялись ещё — к ребрам, к груди — и каждый новый сантиметр почему-то отзывался в теле громче предыдущего. Ладони прошли выше, пальцы задели соски, и Шарль снова дрогнул всем корпусом. Звук, который он попытался удержать, всё равно прорвался наружу, растворившись в поцелуе — низкий, сдавленный, почти удивлённый. Макса, кажется, от этого откровенно повело: пальцы невольно повторили траекторию, как будто проверяя, действительно ли это из-за него. Ответ оказался тем же — дыхание сорвалось, губы приоткрылись, звук снова застрял где-то между их губами. В отместку — или просто потому что иначе уже не получалось — Шарль слегка качнул бёдрами вперёд, потираясь о него и слишком отчётливо чувствуя через ткань чужую ответную реакцию. Макс тоже дёрнулся. Нерезко, но ощутимо. Пальцы на ребрах на секунду сжались сильнее, будто он пытался ухватиться за что-то более устойчивое, чем этот момент. Потом подозрительно быстро выдохнул, оторвался от губ и выпустил воздух уже словами: — Не здесь, — голос был всё ещё тихим, хрипловатым, явно сбившимся с привычного тона. — Холодно, небезопасно и… просто не здесь. В этом «не здесь» отчётливо слышалось гораздо больше, чем просто запрет. Скорее — «не так», «не наспех, на скале, под риск чужих фонариков и ветра». Шарль это услышал. И почему-то то, что Макс поставил предел именно по этим причинам, стало отдельным, тяжёлым, но очень правильным камешком в копилку того, как он к нему относился. Он медленно кивнул, всё ещё тяжело дыша, и всё равно потянулся вперёд. Уже не за поцелуем — просто ближе. Лбом к его лбу, так, чтобы дыхание смешивалось где-то посредине. Носом — к щеке, едва касаясь кожи, вдыхая тёплый, знакомый запах совсем рядом. Руки Макса не отстранились. Одна так и осталась на его спине, между лопаток, словно фиксируя, что он — здесь и никуда не денется. Другая спустилась чуть ниже, к талии, просто удерживая, без новых движений. Их дыхание постепенно выровнялось; сердце всё ещё стучало громко, но уже не пыталось выбить грудную клетку изнутри.  Стало просто тепло и спокойно.  Шарль широко распахнул глаза и только тогда наконец разблокировал телефон. Экран вспыхнул слишком ярко, резанул по зрачкам, и на секунду захотелось зажмуриться обратно в подушку. Он всё равно позволил себе пару лишних секунд просто смотреть на строку уведомлений, полулёжа, с тяжёлым тёплым одеялом на груди, будто оттягивал момент, когда утро станет настоящим. Потом пальцы всё-таки шевельнулись, скользнули по экрану, набрали короткий ответ и отправили. «Доброе утро». Ответ прилетел почти сразу, будто Макс сидел с телефоном в руках и только ждал, пока тот проснётся. Новый пузырёк выскочил под его сообщением: «Ты хорошо спал? Голова после вчера не болит?». Вопрос был до смешного обычным, ничего особенного — но у Шарля всё равно внутри что-то предательски кольнуло, лёгким тёплым толчком под рёбра, как будто к нему аккуратно прикоснулись издалека. «Нет, всё хорошо. А ты?» — быстро набрал он, не давая себе зависнуть над клавиатурой. «Тоже» — отобразилось в чате почти без паузы. На экране замигали три точки, оставив его на долю секунды в подвешенном ожидании, и к этой сухой отметке добавилось: «Выглянешь за дверь? Тебя там кое-что ждёт». Ноги сами оказались на полу. Организм ещё не до конца проснулся, но всё равно отреагировал быстрее головы: Шарль соскочил с кровати, чувствуя, как прохладный воздух комнаты облизал голые щиколотки, и почти бегом вылетел в коридор, по дороге плечами собрав все углы, какие только можно было задеть. Уже у двери притормозил, упёрся ладонью в косяк, пару раз глубже вдохнул, сбивая лишнюю суету, потом провернул ключ и чуть резче, чем нужно, дёрнул ручку. Челюсть сама поехала вниз от чистого, искреннего «что за хрень?». На площадке, прямо напротив двери, сидел плюшевый медведь, облокотившись спиной о стену, — и, судя по размеру, был почти с самого Шарля ростом. Огромная мягкая туша с пустым стеклянным взглядом «я теперь тут живу», аккуратно припарковавшаяся у его квартиры. Они действительно на секунду будто встретились глазами — он и игрушка. Шарль нервно хмыкнул, звук вышел где-то между смешком и сдавленным вздохом, и тут же юркнул обратно в телефон, одной рукой придерживая дверь. «Макс?» — отправил он, уставившись в чат. «Мм?» — всплыло почти моментально. Шарль выставил телефон так, чтобы влезла вся эта абсурдная сцена, щёлкнул камеру, прикрепил фото и вдогонку дописал: «???». Сначала в ответ прилетели эмоджи покосившихся глаз, как будто Макс тоже пытался осмыслить увиденное. Потом — несколько смеющихся смайлов, и только после паузы появилось: «ЭТО не моё». Шарль выдохнул заметно свободнее, словно в эту секунду узнал, что медведь хотя бы не был текущей его проблемой в полном объёме. Но до конца напряжение не ушло: если не Макс, тогда кто и главное — зачем?  Телефон снова дрогнул в пальцах — пришло новое сообщение. В чате оказалось то же самое фото, только увеличенное, а поверх него аккуратный, почти идеально ровный кружок обводил чёрный уголок в самом краю кадра. Шарль непроизвольно отодвинул телефон от лица, снова высунулся в коридор, уже тщательнее оглядывая пространство вокруг мишки. И наконец увидел то, на что Макс ему и сигналил: самый обычный чёрный пакет из плотного картона, строгий, без надписей, прижатый лапой медведя к стене так, будто тот его охранял. Всё ещё с лёгким подозрением косясь на лохматую громадину, он подошёл ближе, нагнулся, ухватился за шнурки-ручки и одним движением выдернул пакет, тут же шмыгнув обратно внутрь квартиры. Дверь за спиной щёлкнула, отрезая плюшевого свидетеля снаружи. Пакет оказался на столе, и Шарль почти сразу склонился над ним. Даже через картон чувствовалось что-то знакомое, приятно домашнее — как будто запах уже пробивался наружу, не дожидаясь, пока его выпустят. Он раздвинул края и заглянул внутрь почти с головой. Внутри первым привлёк внимание насыщенный алый круг — крупная роза, распустившаяся ровным, тяжёлым бутоном. Стебель был обрезан совсем коротко, очевидно, чтобы цветок спокойно помещался в пакет и не торчал. Чуть ниже темнело что-то чёрное, мягкое, плотное, и Шарль даже не успел по-настоящему увидеть, прежде чем просто узнал. Пальцы уверенно нырнули внутрь, ухватили ткань, вытянули её наружу — и на свет легла чёрная худи. Он не стал разглядывать. Поднёс ворот к лицу, спрятал в него нос и вдохнул глубже, чем собирался. Пахло Максом. В голове будто щёлкнул невидимый переключатель, и всё то, что ещё минуту назад лежало под слоем сна и утренней ваты, поднялось разом.  Прохладный воздух позднего вечера, приглушённый шелест моря где-то снизу, мягкий плед под ладонями. Макс совсем рядом, на расстоянии дыхания; его ладони — сильные, уверенные — держали его крепко, но аккуратно. Шарль жался ближе, и вместо привычной тревожной пустоты под рёбрами только спокойный, тяжёлый, почти до дрожи в пальцах комфорт. Конечно, они не застыли в таком положении до самого рассвета. Спустя какое-то время, когда первая оглушающая волна притихла и сердце перестало лупить так, будто пыталось устроить перестановку в грудной клетке, Шарль смог чуть отлепиться, выдохнуть и устроиться поудобнее. Вино они допивали уже в более ровном темпе, перекидываясь спокойными фразами вполголоса и то и дело наклоняясь друг к другу за неторопливыми, мягкими поцелуями. Шарль при этом так и остался сидеть у него на коленях — тепло, удобно, лениво — и, скорее всего, именно это в комплекте с вином и без того чуть кружившейся головой в итоге оказалось не лучшей идеей. В какой-то момент пластиковый стакан просто выскользнул из пальцев, будто они внезапно решили взять отдых после всех приложенных усилий, когда Шарль цеплялся до этого за Макса.  Шарль дёрнулся, сам испугавшись резкости движения. Стакан хлопнулся об грудь, отскочил, вино тёмным пятном растеклось по ткани. — Извини, — выдохнул он почти на автомате, уже осматривая себя, как полевой ущерб после аварии, — Я постираю.  Толстовка на нём была тёмно-синей, и всё равно пятна читались отчётливо. Но уже через секунду стало ясно, что этим неприятности не заканчивались. Взгляд, перескакивая, наткнулся на белую худи Макса, и там рисунок бедствия был заметен куда лучше. «Своя» темно-синяя внезапно откатилась в категорию «меньшее зло». — Чёрт, прости, — быстро добавил он, поднимая глаза на Макса и нервно сглатывая. — Я и твою сдам в химчистку, — пообещал уже совсем серьёзным тоном. У Макса при этом едва заметно подрагивали плечи. Шарль наконец оторвался от изучения пятен, посмотрел ему в лицо и обнаружил, что тот не просто улыбался, а честно, по-настоящему хихикал, как человек, которого случившееся развлекло, а не расстроило. — Всё в порядке, — Макс протянул руку и большим пальцем мягко провёл по его щеке, возвращая внимание к себе. — Мне надо было лучше думать при выборе одежды. — Я всё равно сдам в химчистку, — упрямо повторил Шарль, глядя прямо, без тени шутки. — Правда, не нервничай. Знаешь, сколько я одежды не то что от вина — от крови отстирывал? Фраза врезалась в уши настолько вразрез с моментом, что мир на секунду завис. Шарль моргнул, пытаясь совместить в голове пластик, вино и кровь в одном предложении, и только потом вспомнил: перед ним врач. И с кровью ему приходилось иметь дело явно не только в стерильном свете операционной. — Никаких идеальных убийств, — напомнил Макс, уловив, как тот запнулся, и неожиданно юркнул рукой ему под толстовку, нащупывая живот. Ладонь легла тёплым пятном на кожу, и эта внезапная проверка сбила Шарля с мысли окончательно. — Но теперь нам и правда пора уходить. У тебя и рубашка промокла, холодно так сидеть. Он осторожно снял Шарля со своих колен, давая ему опору, чтобы тот встал, а сам включился в привычный режим «собрать всё и всех». Вещи отправились по местам по какой-то внутренней схеме: он быстро пролистал взглядом пространство, собрал разбросанное, проверил, не оставили ли чего-то на пледе. Пока Шарль приходил в себя и расправлял одежду, плед уже был аккуратно свёрнут плотным рулоном и уложен в его большую «термосумку», как он её называл. Ремень лёг на плечо, и под ту же руку Макс запихнул сразу два матраса от шезлонгов — благо, вино до них не добралось. Стакан оказался почти пуст, и основной удар приняли, как и положено, их кофты. Потом он просто перехватил чужую ладонь — уверенно, но мягко — и потянул в сторону пляжа. По ощущениям, ночь уже переломилась далеко за два: воздух стал плотнее и холоднее, шум людей совсем исчез, вокруг не осталось ни одного тёмного силуэта. Песок под ногами отдавал прохладой, шорохи глуше, и они без помех дошли до зоны с огороженными шезлонгами. Там Макс оставил его караулить сумку, а сам одним лёгким движением перемахнул через невысокий забор, будто делал это каждый день. Из темноты виднелись два «лысых» лежака — пустые каркасы без матрасов. Шарль без труда узнал в них те самые, откуда их мягкие сиденья были временно реквизированы. Макс всё вернул на место, расправил, аккуратно закрепил ленточки, проверил, чтобы ничего не болталось, и только после этого так же легко перескочил обратно. Забрал у Шарля сумку, снова вплёл пальцы в его руку и повёл к узкой, тёмной лестнице, по которой они сюда спускались. Наверху он опустил сумку на землю, рывком освободив плечо, и полез в карман за ключами. В следующую секунду справа вспыхнули фары, коротко моргнув им навстречу, — машина пряталась в тени так хорошо, что раньше Шарль её просто не замечал. Сухой щелчок — сработали замки. Макс привычным движением закинул сумку в багажник, и ровно в тот момент, когда у Шарля внутри начал подниматься знакомый комочек тревоги насчёт того, что они оба пили и им точно нельзя садиться за руль даже на десять минут, крышка уже захлопнулась, а машина тут же вернулась на сигнализацию. Макс набрал в телефоне ещё что-то короткое — проверил, глянул, убрал обратно в карман. После этого просто шагнул к нему ближе, без лишних слов, обвил руками, притянул к себе и устроил подбородок у него на плече, как будто это и была конечная точка вечера. Шарль откликнулся сразу, без паузы и вопросов. Потянулся навстречу, обнял его за талию, прижался плотнее и тоже уложил подбородок на его плече, цепляясь пальцами за спину через ткань худи. В этой простой, почти неподвижной позе было столько спокойствия — того самого, из-за которого ему и не удавалось отпустить Макса даже мысленно, — что от него внутри тихо звенело.  Они так и стояли, уткнувшись друг в друга, пока сбоку не донёсся глухой звук подъезжающей машины — шорох шин, тихий отголосок мотора. Макс первым чуть отстранился, ладонью ещё на секунду задержался у него на спине и свободной рукой накинул капюшон на голову Шарля, аккуратно потянув край вперёд. Тот сразу понял намёк, опустил подбородок и позволил капюшону закрыть половину лица. Просто лишняя страховка: чем меньше водитель видел, тем меньше было шансов на лишние вопросы. До Монако домчали быстро. Для Шарля это ощущалось почти как обратная телепортация — во всяком случае, гораздо легче, чем путь от дома к бухте, когда он сидел в салоне один, не понимая, куда его по какой-то темени везли и зачем вообще вытащили из Монако. Сейчас направление было знакомым, понятным, и от этого внутри было спокойнее. В дороге они вели себя тихо. В салоне не было ни неловкой болтовни, ни попыток громко шутить: только редкие короткие фразы, да и те — по делу. Шарль устроился сзади, прямо за водителем, сел почти по-солдатски и какое-то время просто смотрел в пол, следя взглядом за тем, как свет от фонарей мелькал на коврике. В какой-то момент сбоку что-то едва заметно шевельнулось. Макс, сидевший рядом, как будто просто поменял позу и невзначай положил руку на свободное сиденье между ними. Жест выглядел так, будто он банально облокотился, не придавая этому значения. Но Шарль всё равно заметил. Сердце почему-то отреагировало быстрее мысли. Он медленно вытянул руку и положил её рядом — так, чтобы мизинцы чуть касались. Макса, судя по всему, такое «рядом» не устроило. Его мизинец слегка приподнялся и аккуратно лёг сверху, прижимаясь к его пальцу мягко, но намеренно. Ни один из них так это и не прокомментировал. Связь в одну крошечную точку кожи оказалась громче любых разговоров. Минут через десять машина уже сворачивала к дому, где жил Шарль. Они выбрались из салона вместе, и Макс, к его лёгкому удивлению, не ограничился проводами до подъезда. Он вошёл в холл, встал с ним в лифт, спокойно доехал до нужного этажа и дошёл вплоть до двери квартиры. Когда Шарль отпер замок и приоткрыл дверь, Макс тоже шагнул внутрь — но не глубоко. Дверь он притворил, оставив тонкую щёлку. Этого было достаточно, чтобы стало понятно: обувь он не снимал и на ночь здесь задерживаться не планировал. Шарль, конечно, предпочёл бы другой расклад. И если уж потом ему предстояло жалеть, он хотел хотя бы сделать это честно — после прямого вопроса, а не недомолвок. — Не останешься? — выдохнул он, не маскируя того, что именно хотел. Макс мягко улыбнулся, наклонился и коротко поцеловал его — как будто сначала хотел ответить так, а уже потом словами. — Не сегодня. Нам обоим нужно отдохнуть, а если останусь, то могу гарантировать, что отдыхать не буду и тебе не дам, — сказал он, даже не пытаясь завернуть смысл в вату. Очередная эта слишком уж голая честность Макса выбила Шарля из колеи сильнее, чем сам отказ. Он всё никак не мог привыкнуть к тому, что кто-то мог вот так прямо говорить вещи, которые другие обычно облекали в намёки. — Мы ведь никуда не спешим? — Макс чуть склонил голову, снова улыбаясь уже мягче. — У нас было всего одно свидание. Я бы хотел ещё за тобой поухаживать. Кончики ушей у Шарля вспыхнули почти моментально, как будто кто-то подкрутил температуру изнутри. Ему снова остро захотелось нырнуть во что-нибудь холодное — в душ, в море, в ведро со льдом, неважно, лишь бы сбить этот перегрев от прямоты Макса. — Что, я девчонка, что ли, — пробурчал он, больше от неловкости, чем от реального возражения. Просто не привык, чтобы за ним «ухаживали» — этим словом, этим смыслом. До Карлоса его романтический опыт в основном был связан с девушками. Родители охотно подсовывали «подходящие варианты», и уже ему приходилось за ними ходить, выслушивать, выгуливать и ухаживать — галочками по списку. С Карлосом всё выглядело иначе: их обжимания по углам ухаживаниями назвать было сложно. Карлос был пылким, прямым, свои права заявлял скорее руками и поцелуями, чем словами или символическими жестами. Максимум условной «романтики» выражался в том, что Шарль получал любую блестящую штуку, на которую успевал положить взгляд. И то это началось не сразу. Сначала у них сложились крепкие физические отношения, а уже потом к ним подвезли материальную часть. В такой ситуации, как сейчас, он не оказывался ни разу. И, если быть до конца честным с собой, даже не представлял, что окажется. Чтобы кто-то вот так спокойно и открыто говорил, что хотел бы за ним ухаживать. Это было непривычно, странно, местами почти неправдоподобно. Он действительно никакой девчонкой не был — он был взрослым мужчиной, с плотным багажом жизни. Но при этом жесты Макса были чертовски приятными. Он вёл себя как настоящий старомодный джентльмен: позвал, довёз, накормил, привёз обратно и сейчас стоял на пороге, не требуя ничего, что обычно по негласным правилам «не раздают на первом свидании». И отказываться от такого подарка судьбы совсем не тянуло. — Нет, не девчонка, — Макс покачал головой, уголки губ дрогнули. — Принцесса Шарлотта. Слова сорвались почти шёпотом, сами собой, но Шарль всё равно их уловил и тут же вскинул голову. — Чего? — он даже не был уверен, правильно ли расслышал, и от этого нахмурился ещё сильнее. — Нет, ничего. Иди сюда, — Макс не дал развить тему, сам шагнул ближе, ладонью обхватил его за шею сзади и потянул к себе, в поцелуй, явно задуманный как отвлекающий манёвр. Шарль ответил, конечно, но параллельно всё равно шевелил губами уже по другому поводу, почти впритирку к Максовым. — Ты мне зубы не заговаривай, — промычал он между поцелуями, и у Макса вырвался тихий смешок. — Зубы я тебе не заговариваю, я только губы зацеловываю, — спокойно пояснил тот, и на этом сопротивление окончательно сдулось. Поцелуй стал глубже, мягче. Макс не торопился, не прижимал к стене, не пытался всё же пойти дальше, просто чуть крепче притянул его ближе, свободной рукой обнимая за талию. Воздух между ними прогрелся так, что даже просторный коридор начал казаться тесным. На секунду Шарлю показалось, что если сейчас не оторваться, он реально просто сползёт по нему вниз киселёчком — не от слабости, а от переизбытка всего сразу. Но Макс сам аккуратно сбавил темп, как будто чувствовал, где у другого заканчивался ресурс. — Шарль, ты правда никакая не девчонка, — уже серьёзнее повторил он, чуть отстраняясь, чтобы заглянуть ему в глаза, — но это не значит, что я не должен хотеть за тобой ухаживать. Я тебе больше скажу: ты точно так же можешь и за мной поухаживать. Если хочешь. Шарль медленно кивнул. Такой расклад казался странным, непривычным — и при этом правильным. Равным. От этого внутри стало спокойнее. Макс вдруг потянулся к подолу его толстовки и начал стягивать её через голову. Шарль даже не подумал сопротивляться — просто позволил, подняв руки. Толстовка легла Максу на руку, и тот по привычке закинул её себе на плечо. На этом моменте у Шарля всё-таки сработал рефлекс собственника. — Я хотел оставить, — выдохнул он и потянулся вернуть вещь, но Макс мягко перехватил его запястье. — Она вся в вине, её всё равно в стирку, — спокойно напомнил он и по выражению лица уже догадался, в чём дело. — Я дам тебе новую. — Хорошо, — прозвучало честно. Шарль чуть помедлил, но всё же опустил руку, перестав упираться. — Иди отдыхать, — Макс снова качнулся вперёд, легко коснувшись его губ. — Доброй ночи. Он чуть улыбнулся, развернулся к двери и, придерживая толстовку, вышел в подъезд, прикрыв за собой. — Доброй ночи, — отозвался Шарль уже почти в пустоту. Глаза начинали закрываться сами ещё на пути до спальни, и к тому моменту, как он оказался в горизонтальном положении, тело окончательно сдалось — будто весь день и вся ночь догнали его разом. Теперь обещанная худи уже лежала там, где ей и полагалось — аккуратной складкой на краю кровати. Роза перекочевала в вытянутый стакан на тумбочке, стебель упрямо упирался в стекло, бутон чуть перевешивал, но так даже казалось уютнее. Шарль провёл по ткани ладонью, словно проверяя, всё ли на месте, и только потом вернулся к телефону. «Спасибо», — напечатал он, немного прикусив губу. Пальцы замялись всего на секунду, и следом добавилось: «Когда ты вообще успел?» Ответ упал быстро, как будто Макс и не отходил от экрана. «С утра, когда ехал к мистеру Сайнсу». «Как он, кстати?» — спросил Шарль, автоматически чуть замедлив набор, как будто вопрос требовал аккуратности. «Стабильно. Взял у него кровь на анализы, потом посмотрю картинку уже конкретнее». «То есть ты уже закончил?» — вопрос сам вылез под пальцами. Логичный, но за ним сразу потянулась другая мысль: если да, если Макс свободен, может, он бы не был против заехать? Или хотя бы увидеться где-то не просто между делом. «Пока в клинике», — появилась строка на экране. Шарль поймал себя на том, что невольно наклонился ближе, словно так мог ускорить ответ. «Свободен после?» — пальцы в этот раз почти не раздумывали. «Мне после к тебе?» — возникло в чате одновременно с его сообщением. На его облачко тут же прилепился смеющийся смайлик; Шарль фыркнул, заулыбался в экран как идиот. Через пару секунд внизу добавилось: «Понял, значит, к тебе». Он опустился на кровать, телефон перекатился к краю правой ладони, а другая сама нащупала худи и сцепила ткань в пальцах. В груди было лёгкое, ни на что не похожее волнение — как будто ему опять было лет семнадцать, и кто-то интересный только что пообещал прийти «после занятий». Едва он успел выдохнуть, экран снова дрогнул. «Со стражем на пороге что делаем?» — напомнил Макс. Шарль дёрнулся так, будто только сейчас вспомнил. Точно. У него за дверью по-прежнему сидел плюшевый шкаф размером с человека. «Его не было, когда я оставлял худи», — пришло ещё одно сообщение, как будто Макс уже параллельно раскладывал ситуацию по полочкам. — «Я у тебя был в районе девяти. Если есть камеры, можно посмотреть всего час времени в перемотке». Камеры, конечно, были. Шарль о них помнил и без подсказки. Просто заранее считал, что толку от них в этой истории немного: если уж говорить о конкретных людях, которые вообще были способны подбросить ему что-то под дверь, список был коротким. А с таким масштабом — по-честному, оставался почти один кандидат. Подарки под дверь, да ещё в подобном духе, мог устроить только Карлос. Но сам бы он этого медведя, естественно, не тащил — максимум заказал, и тогда в записи они увидели бы только курьера. Что им это дало бы? «Не думаю, что мы там увидим что-то полезное», — всё-таки ответил он. «Карлос сам не повёз бы, да?» — вернулась строка. Шарль чуть хмыкнул. Похоже, Макс целился в ту же мысль, что и он. Карлос звучал закономерно, вот только гигантский медведь совсем не походил на привычные от него подарки. И, если уж смотреть правде в глаза, сейчас они вообще находились в подвешенном состоянии перед официальным расставанием, чем к «фазе плюшевых подарочков», — логика подкидывать под дверь плюшевого монстра сюда явно не вписывалась. Разве что Карлос решил внезапно сыграть в «милого», да ещё и под Макса закосплеить: выбрать не что-то с биркой и бесконечным числом нулей, а «просто забавную штуку». Однако даже для него это звучало сомнительно. «Просмотри камеры всё равно. Мало ли, может, не он». В целом, возразить было не с чем. Хуже точно не станет, максимум потратит пару минут на перемотку видео. Он открыл приложение, нашёл нужный ракурс возле двери и потянул ползунок к 8:30 — с запасом, на случай, если Макс пришёл раньше абстрактного «в районе девяти». Включил просмотр и начал ускорять запись, наблюдая, как по пустому коридору мотались туда-сюда пиксельные тени. Где-то ближе к 8:50 в угол кадра заползла чья-то макушка, затем силуэт выпрямился, и Шарль без труда узнал Макса. Вообще-то эту часть можно было смело проматывать, он и так знал, чем всё закончится, но палец сам отнялся от экрана.  Макс подошёл к двери, коротко на неё глянул и поставил пакет совсем близко к порогу. Присел на корточки, подтянул к центру ручки и устроил сверху розу так, чтобы бутон выглядывал из пакета, аккуратно держась за края. Потом, как ни в чём не бывало, чуть подправил пакет, выставляя его ровно по шву между плитками, словно ему было принципиально важно, чтобы всё смотрелось идеально. На это всё ушли секунды, но он всё равно кивнул себе под нос, едва заметно улыбнулся и только после этого вышел из кадра. Шарля от этого мягко разрывало изнутри. Сам момент был коротким, почти ничего не значащим с точки зрения действий, но таких «почти ничего» за последнее время накопилось уже вагон и маленькая тележка. Именно поэтому у него снова едва не треснули щёки от улыбки. Он заставил себя выдохнуть, прогнал глупое довольство и вернулся к перемотке. Он промотал ещё минут сорок — и на экране вдруг поперёк кадра просвистела гигантская нога, которая с лёгкостью задела пакет. Тот отъехал к стене, роза провалилась внутрь. Дальше в кадр, как лавина, ввалилась непонятная толпа — по виду подростки. Шарль даже включил звук: в динамик сразу посыпались приглушённые смешки, шиканье друг на друга и шёпот «тише, тише». Кто-то переспросил: «А он точно тут живёт?» — ему тут же уверенно ответили «Да точно, точно», и процесс продолжился. Они гурьбой усаживали у двери непомерно здоровенного медведя, переставляли его, подпирали лапами стену, о чём-то совсем неразборчиво перешёптывались и хихикали ещё громче, пока наконец не остались довольны композицией и не убежали из кадра. Шарль только закатил глаза. С одной стороны — цирк. С другой — по крайней мере стало полегче: по итогам расследования выходило, что до такого маразма Карлос всё-таки не дошёл. Всего лишь какие-то слишком воодушевлённые фанаты решили, что ему будет жутко приятно обнаружить под дверью медведя ростом с себя. Конечно, от них это было отчасти мило, если бы он ещё представлял, как теперь поступать с медведем.  Это, если честно, был не первый случай, когда вот такие «неизвестные» оставляли ему что-то под дверью. Чаще всего «что-то» выглядело куда скромнее: аккуратный рисунок, бережно заламинированный коллаж, иногда кастомизированная кепка Ferrari специально под него — с подшитой изнутри подписью. Такие вещи он действительно забирал и складывал на отдельную полку, которую однажды специально отвёл под подобные презенты. Но всё равно большую часть времени он жил у Карлоса, а значит, довольно редко лично натыкался на послания под этой дверью.  Обычно те, кто всё-таки умудрялся вычислить и дом, и этаж, и квартиру, и вообще протиснуться мимо охраны — тут медведь вызывал больше всего вопросов — приносили, оставляли и исчезали, а дальше этим занимался персонал: собирали в кучу, ждали, пока горка вырастет до неприличного размера, отзванивались Шарлю и просили приехать разобраться, что с этим делать. И, если говорить совсем честно, он подозревал, что до него доходило далеко не всё. Того же медведя, будь он обнаружен кем-то из сотрудников раньше, вполне могли бы просто пристроить куда-нибудь и он о его существовании так никогда бы и не узнал.  «Какие-то подростки оставили», — отписался он Максу и, отправив сообщение, почти автоматически вернулся взглядом к кровати. Худи всё так же лежала на прежнем месте. Всё так же пахла Максом. Шарль двинулся ближе, снова взял её в руки и пару раз уткнулся носом в ворот, вдыхая до лёгкой, почти щекочущей дрожи между рёбер. Он понимал, что Макс и сам скоро появится — как только вырвется из клиники. Но иметь рядом что-то «его», ощутимое, реальное, было отдельным счастьем. Как маленькая переносная точка опоры. Запах упрямо возвращал его туда, в первый раз, когда он надел чужую вещь и на чистом автопилоте зарылся в неё носом, даже не успев подумать, насколько это… интимно? Неловко? Очевидно? В целом этот эпизод тоже шёл в ту же копилку, из-за которой он вообще начал подозревать, что у него из-за Макса формировался какой-то отдельный, странный списочек фетишей. Только теперь относиться к этому как к чему-то тревожному выходило куда сложнее: если бы он тогда, на чистом автопилоте, не сделал бы именно так, не потянулся, не уткнулся, кто его знает, прозвучало бы вообще то тихое, неровное «schatje» или так и осталось бы чем-то, что никогда не вырвется вслух.