Папье-маше

Венгрия перед летним перерывом ощущалась не просто очередной точкой в календаре, а чем-то вроде подведения промежуточных итогов. С одной стороны, впереди маячили почти четыре свободные недели — редкая роскошь в их расписании. С другой — от этого в воздухе только сильнее тянуло напряжением. После летнего перерыва сезон обычно начинал стремительно катиться к развязке, и Шарль это чувствовал каждой клеткой. К тому же именно к концу лета у Макса истекал контракт с мистером Сайнсом, и мысль об этом теперь лезла в голову постоянно. Формально это Гран-при становилось последним, где Макс был вместе с семьёй Сайнсов — а значит, и последним, где Шарль мог видеть его в паддоке как часть привычной компании. Все следующие выезды до конца сезона означали одно: если он и будет ловить Макса, то только между гонками, в перелётах и редких окнах, но не здесь, среди боксов и гаражей. На бумаге это звучало не катастрофой. И так было ясно, что всё самое близкое между ними происходило как раз вне гоночных уикендов. Но мысль, что в паддоке Макса больше не будет, всё равно ощущалась почти неправильной. Тем более сейчас, когда на этом уикенде они неожиданно вышли за рамки привычных кивков, вежливых улыбок и коротких нейтральных фраз, чтобы не привлекать внимание. То ли просто уже не было сил дожидаться возвращения в Монако, то ли Шарль слишком остро чувствовал, что это их последний общий гоночный уикенд, но именно в Венгрии всё сложилось куда иначе, чем в Спа. На первой практике увидеться толком не вышло. Вернее, Шарль, прогуливаясь по паддоку с видом человека, который просто решил размяться, вполне целенаправленно прошёл вдоль зоны McLaren. Венгерское солнце уже ощутимо грело, воздух стоял тёпло-запылённый, с характерным запахом резины, тормозных колодок и чего-то жареного от фанатской зоны. У боксов McLaren царила привычная суета: механики сновали туда-сюда, на пит-уолле инженеры склонились над мониторами, а Макс стоял рядом с мистером Сайнсом, что-то тихо комментируя. Рейес нигде не было видно — и только сейчас Шарль поймал себя на том, что даже не уточнял, поехала ли она в этот раз с ними. Логично было бы предположить, что да: последняя гонка перед перерывом, семейные традиции и всё в этом духе. Возможно, она просто отошла или не стояла прямо в зоне видимости во время первой практики. Как бы там ни было, подойти ближе было нельзя. По крайней мере не при мистере Сайнсе. Даже если тот ничего не знал про то, что происходило между Шарлем и Максом, про их с Карлосом неофициальный, но уже очевидный разрыв он был в курсе точно. И выходить из ниоткуда сейчас, чтобы просто перекинуться с Максом парой слов «между делом», казалось не просто странным, а почти демонстративным. В конце концов, Макс всё ещё числился частью их «компашки», а Шарль — нет. Появляться просто так возле родственников бывшего, как ни крути, было не лучшей идеей. Макс, кажется, заметил его издалека: взгляд скользнул, коротко задержался, уголки губ чуть дрогнули в знакомой улыбке — и на этом всё. Ни шага навстречу, ни намёка на движение. И Шарль прекрасно понимал, почему. Это всё длилось всего три дня, но от того, что он не мог просто подойти и коснуться хотя бы плеча, было обидно сильнее, чем хотелось признавать. На второй практике он решил, что так больше не пойдёт. Он знал, что во время сессий Макс, привычно утомлённый наблюдением за катающимися машинами по кругу, почти всегда отходил к автоматам — взять Red Bull или, если энергетик уже категорически не лез, хотя бы воду. Какой именно напиток тот выберет, Шарлю было совершенно всё равно. Главное было другое: в такие моменты Макс оставался один, без мистера Сайнса, без посторонних людей рядом, без лишних глаз. Ему нужно было всего несколько минут этой паузы. В итоге всё сложилось почти по учебнику. Между прогоном кругов Макс действительно появился у автоматов в коридоре за боксами. Металлические стенки дрожали от дальнего гула моторов, где-то на фоне щёлкали рации, пахло кондиционированным воздухом вперемешку с резиной и кофе из соседней комнаты. Макс, чуть нахмурившись, выбрал на панели Red Bull, нажал кнопку. Банка с глухим стуком упала в нижний лоток. В этот момент Шарль буквально вынырнул из-за угла, где до этого прятался в полосе тени вдоль стены. Почти рывком перехватил Макса за локоть и, не давая опомниться, дёрнул обратно, за угол, туда, куда со стороны паддока уже не было видно. Чуть дальше в стене пряталась неприметная дверь в одно из служебных помещений — из тех, что обычно оставались на периферии внимания. Именно туда он и втиснул всё ещё ничего толком не успевшего понять Макса, захлопнув за ними дверь. — Что ты…? — вопрос родился на полном автомате, с искренним удивлением, но закончить Макс не успел. Шарль перехватил его за шею, дёрнул на себя и прижался к губам, которых не касался уже полтора дня. За полтора дня, если честно, можно было пережить и не такое расстояние, но лично для него это уже ощущалось почти преступлением. — Тебя так легко похитить, — хихикнул он прямо в губы, даже не думая отлипать дальше, чем на пару сантиметров. Пальцы нырнули в волосы на затылке, сжали, потянули, прижимая Макса ближе, плотнее к себе. Макс в ответ лишь крепче сжал его бёдра ладонями, позволяя Шарлю толкнуть его ближе к стене так, что воздух между их корпусами почти исчез. — Такой податливый. Так легко позволил себя увести. И как тебя вообще можно оставлять без присмотра? — Шарль чувствовал, как в голосе расползалось смешливое, едва не ребяческое довольство, и совершенно не пытался его скрывать. Вся ситуация его откровенно забавляла. При всей той всепоглощающей нежности и тепле, которые он ощущал рядом с Максом, ему не хватало именно подобных моментов — безумно рискованных, почти подростковых. Просто взять и утянуть его у всех из-под носа, захлопнуться за служебной дверью, где никто даже не подозревал бы, чем они занимались, но в любой момент вполне мог зайти и увидеть. В этом было своё особое электричество. И раз уж это был их последний совместный гоночный уикенд, Шарль не собирался упускать шанс прибрать Макса к рукам и на «своей» территории тоже. — Я же видел, что это ты, глупый, — хмыкнул Макс, уголок губ заметно дёрнулся, когда он отметил, с какой старательностью Шарль вжимал его лопатками в стену. Макс не пытался перехватить инициативу, не стал сам зажимать его между собой и стеной. Ему было видно, что Шарлю сейчас откровенно весело, и он без сопротивления позволял ему играться, подставляясь под каждый новый рывок, под каждый поцелуй. Он и сам за эти полтора дня успел соскучиться так, что сейчас готов был отдать бразды правления, лишь бы просто чувствовать его рядом. — Другим бы не дался? — выдохнул Шарль, чуть прикусив его нижнюю губу. Вопрос был с очевидным ответом, и всё же ему хотелось услышать его вслух. Играть с ним в эти мелкие, почти детские проверки ему нравилось не меньше, чем сами поцелуи. И нравилось, что Макс позволял — не одёргивал, не закатывал глаза, не уставал от его настойчивости. В груди всё подбрасывало только от самой мысли, что серьёзный, собранный Макс позволил вот так просто увести себя в какую-то подсобку, прижать к стене и целовать посреди практики, когда по всем правилам должен был находиться возле мистера Сайнса. — Ты сам знаешь, — ответил Макс, отстраняясь буквально на пару сантиметров. Смотреть, как у Шарля от такой формулировки чуть свелись брови от недовольства, было отдельным развлечением. — Скажи, — уже в лоб потребовал Шарль, без намёка на стеснение. — Другим бы не дался, — спокойно подтвердил Макс, удовлетворяя чужую мимолётную, хоть и немного нелепую потребность, и тут же потянул его обратно, в новый поцелуй. На этот раз он продлился недолго — всего несколько секунд, прежде чем Макс, нехотя, но всё же отлип. — Мне нужно возвращаться. Мистер Сайнс там один, Рейес в этот раз прилетит только вечером, — напомнил он ровно, но без холодка — скорей мягко, как факт, который нельзя игнорировать. Шарль, разумеется, остался недоволен — на лице это читалось слишком отчётливо — но спорить не стал. Чуть отодвинулся, освобождая ему пространство, и тут же получил лёгкий, почти смешной чмок в кончик носа. — Увидимся завтра, schatje, — Макс приоткрыл дверь, выглянул в коридор и осторожно выскользнул наружу так, словно ничего необычного не произошло. Шарль выждал ещё минуту, прислушиваясь к звукам снаружи и давая себе время хоть чуть-чуть прийти в себя. Только потом толкнул дверь следом и вернулся в сторону гаражей Ferrari. Губы всё ещё покалывало от слишком жадных, быстрых поцелуев в полутёмной подсобке, а внизу живота всё ходило ходуном. Конечно, хотелось никуда его не отпускать и продолжить — до логического конца, а не останавливаться на том, что они успели украсть за несколько минут. Но у Макса была работа, и Шарль это понимал. Да и, если честно, он сильно сомневался, что Макс вообще позволил бы ему зайти дальше, чем эти поцелуи, в таком месте и в такой момент. Из них двоих именно Макс оставался более аккуратным и собранным, когда дело доходило до границ и осторожности. Шарль куда легче поддавался эмоциям, несся вперёд, пока не врезался в стену здравого смысла. И, наверное, было даже правильно, что хотя бы один из них умел вовремя затормозить. Иначе риск «поймать их с поличным» был бы слишком велик. И речь даже не только о ком-то из персонала, с кем, теоретически, ещё можно было бы договориться, чтобы увиденное не разлетелось по всему паддоку. В коридор в любой момент мог заглянуть случайный человек — кто-нибудь из гостей, из других команд, журналист, кто угодно. Объяснять уже ему было бы куда сложнее, ровно как и упрашивать держать язык за зубами. И всё же на следующий день Шарль точно так же не сдержался. На третьей практике он ещё с горем пополам держал себя в руках: ограничился тем, чтобы просто перекинуться с Максом парой фраз. В этот раз уже прилетела Рейес, и Макс не торчал всё время рядом с мистером Сайнсом — тот и так был под присмотром жены. Это давно стало привычной конфигурацией: стоило Рейес оказаться рядом, необходимость в постоянном присутствии Макса возле её мужа стремительно таяла. Его не просто переставали звать каждую минуту — его иногда почти прямо выталкивали куда подальше, чтобы у мужа с женой оставалось пространство поговорить спокойно, без третьего человека в роли постоянного фона. Макс, конечно, за полгода успел стать для них чем-то гораздо большим, чем «чужой», но и до статуса из разряда «член семьи» дело всё равно не доходило. Зато после третьей практики, уже во время квалификации, когда и сотрудники, и гости стянулись плотнее к трассе, а жизнь в паддоке сместилась ближе к пит-лейну, у Шарля появилась куда более комфортная свобода манёвра. Люди вокруг словно растворились в общем потоке, и выцепить Макса стало проще. Стоило тому ненадолго отойти от боксов, возвращаясь ближе к зоне хоспиталити, Шарль, уже отработанным за пятницу движением, перехватил его и, не оставляя ни единого шанса на «подумать», затолкал в ещё одну неприметную дверь. В прошлый раз за дверью была просторная, относительно светлая комнатка с каким-то оборудованием и щитками, на которые Шарль даже не обратил внимания. В этот — откровенная коморка для уборочного инвентаря. Моповая, что называется, без прикрас: крошечная, без окна, даже свет не был включен, и Шарль так и оставил его выключенным. Вдоль стены тянулся узкий ряд шкафчиков, дальше начинались простые стеллажи с моющими средствами, ведёрками, рулонами тряпок и прочей утилитарной мелочью. В дальнем углу неловко прислонялась швабра — судя по положению, её действительно часто выдёргивали отсюда в спешке, чтобы оперативно стереть очередное пятно с чистого пола. Макс, как и в прошлый раз, не сопротивлялся. Позволил утянуть себя внутрь, прижать спиной к холодной стене и едва успел втянуть воздух, прежде чем Шарль накрыл его губы. Целовал он жадно, в спешке — как человек, который отлично понимал, что времени у них немного. Пусть Максу и не требовалось проводить всю квалификацию вплотную к мистеру Сайнсу, а самому Шарлю никто не запрещал на пару минут исчезнуть из зоны Ferrari, пропадать на неопределённый срок всё равно было нельзя. Да и сам факт, где именно они были, заставлял нервно считать минуты: чем дольше они торчали посреди моповой, тем выше становилась вероятность, что кто-нибудь случайно зайдёт за самой банальной шваброй. Шарль понимал, что стоило бы быть осторожнее. Что вряд ли Макс всю жизнь мечтал о том, чтобы заниматься неизвестно чем по углам паддока. Но удержаться всё равно не смог. Пальцы сами нащупали пряжку ремня и привычным движением дёрнули, расстёгивая. — Шарль, — выдохнул Макс, дёрнувшись. Он попробовал отодвинуться, но был и так прижат к стене так плотно, что этот порыв вышел скорее символическим, чем реальным. — Это не лучшая идея, — всё равно выдавил он, чуть отклоняя голову и перехватывая его руки, не давая двинуться дальше. — Тише, — выдохнул Шарль ему в губы и снова прижался. Макс держал его за запястья не сильно, скорее как знак, чем как реальную попытку остановить — донести до него мысль, а не применить силу. Мысль, в свою очередь, до адресата не дошла. Губы Шарля скользнули по шее, оставляя горячие, быстрые поцелуи, от которых у Макса невольно сбивалось дыхание. Пальцы всё же уверенно нырнули под пояс джинс и потянули ткань вниз, синхронно с тем, как он сам опустился на колени. — Шарль! — Макс прошипел, пытаясь разглядеть в полутьме его макушку. Он нащупал рукой чужие волосы — сначала осторожно, будто боялся случайно задеть или ударить. Конечно, он прекрасно понимал, где сейчас находился Шарль: угадывал по касаниям, по теплу, по тому, как двигались его ладони. Но инстинктивно всё равно двигался плавно и аккуратно, чтобы в этой темноте не сделать резкого движения, о котором потом придётся жалеть. — Шарль, какого чёрта ты делаешь? — шёпот вышел странным: одновременно встревоженным, немного раздражённым и слишком явно возбуждённым. Пальцы скользнули с макушки к виску в поисках линии плеча, готовясь ухватить и оттащить от себя эту неугомонную бестию — хотя бы попытаться. Но в тот момент, когда он собирался потянуть, всё оборвалось: чужие губы сомкнулись, тёплые, влажные, непривычно мягкие. Тёплый выдох обжёг низ живота, язык скользнул по тонкой чувствительной коже, и Макса будто дёрнули изнутри; воздух застрял где-то в груди, а мир на секунду сузился до этого движения рта Шарля и ни одного лишнего ощущения вокруг. — Блядь, Шарль, — вырвалось у него просто дыханием; пальцы невольно вцепились в волосы крепче, чем он изначально собирался. Дальше сопротивляться не вышло. И, если честно, не могло выйти. Макс пытался удержать какой-то контроль хотя бы над дыханием, но оно тут же пошло сбоями: то срывалось на слишком громкие вдохи, то и вовсе застревало, выталкиваясь из лёгких короткими рывками. Он упёрся затылком в стену, стиснул зубы, чтобы не выдать себя лишним звуком, и всё равно не смог до конца остаться тихим. В узкой, закрытой моповой любой шорох казался громче, чем был на самом деле; собственное сердце грохотало так, будто пыталось пробиться наружу через рёбра. Колени под ним неприятно дрогнули, мышцы ног начинали подрагивать в такт тому, как рвалось из груди дыхание. Он чувствовал, как каждый новый рывок удовольствия волной прокатывался вверх по позвоночнику, размывая способность думать. В какой-то момент он поймал себя на том, что уже не просто не удерживал Шарля — наоборот, сам притягивал его ближе, сдавался целиком, без остатка, как будто другого варианта здесь никогда и не существовало. Когда напряжение окончательно сорвалось, всё случилось быстро: тело чуть выгнулось от стены, пальцы ещё раз болезненно сжались в чужих волосах, дыхание перешло в сдавленный, почти беззвучный стон, который он всё-таки попытался задавить в зубах. Несколько секунд всё вокруг было чистым белым шумом — только гул в ушах, дрожь в коленях и отчаянное желание не рухнуть прямо сейчас на пол. Потом накрыло слабостью, как это всегда происходило после слишком бурного выброса. Макс тяжело выдохнул, с трудом сфокусировался на настоящем моменте и почувствовал, как ладони наконец отпустили волосы, скользнули вниз по чужой шее. Шарль поднял голову, провёл тыльной стороной ладони по губам — коротко, буднично, как если бы просто стирал с лица лишнее тепло, — и поднялся обратно на ноги. Он придвинулся ближе, прижался грудью к Максу, как будто отрезая от того мира, где был шум трассы, люди и камеры. Здесь осталась только их тесная темнота и его горячее дыхание в нескольких сантиметрах. — Ты… — Макс выдохнул, но так и не закончил фразу. Вместо слов он просто потянулся и поцеловал Шарля — медленно, почти лениво, с той усталой благодарностью, когда сил на длинные формулировки уже не оставалось. А потом опустил голову ему на плечо, позволив себе пару секунд честной слабости. — Тебе никогда не нравилось в паддоке, — улыбнулся Шарль, водя пальцами по его волосам на затылке успокаивающими кругами. — Я подумал, нужно оставить положительные воспоминания напоследок. — Ага, я так и понял, — Макс хмыкнул, руки сами по себе обвились вокруг его торса, прижимая ближе, как будто ему было мало даже этой тесноты. — Ты у меня совсем дурной, конечно, — пробормотал он, уткнувшись губами в изгиб шеи и сжав руки чуть крепче. В ответ Шарль только тихо, довольным выдохом хихикнул, как человек, который сделал ровно то, что хотел, и ни секунды об этом не пожалел. В воскресенье Шарлю пришлось поторопиться и успеть перехватить Макса ещё до гонки. Во время самой гонки его место было в гаражах Ferrari, и уже тогда было ясно, что после финиша ни о каких уединённых моментах речи не пойдёт: все рванут к подиуму, будут вопить, махать флагами, обниматься, и, с учётом почти стопроцентных шансов Карлоса на подиум, Макс двинет следом за мистером Сайнсом и Рейес. А потом — отель, пока Карлос будет отдуваться на медиа-активностях и интервью. Ни единой щели для того, чтобы где-то оказаться вдвоём. В паддоке Макс появился, честно говоря, позже, чем рассчитывал Шарль. Время поджимало, и в итоге выцеплять его пришлось уже не где-то в общих коридорах, а прямо у гаражей McLaren. Он поймал его взгляд издалека, едва заметно кивнул, обозначая направление. Макс понял с полусекунды: наклонился к Рейес, что-то тихо ей сказал — скорее всего, стандартное «я на минуту» с просьбой присмотреть за мужем, — и только после этого шагнул в сторону. Формально Рейес и без подсказок не отходила от мистера Сайнса слишком далеко, но Макс был слишком ответственным, чтобы исчезнуть, не предупредив и не попросив прямо, даже если его отсутствие на пару минут не могло ничем закончиться. На пит-лейне, по-хорошему, прятаться было негде. Камеры, операторы, инженеры, механики, руководители, гонщики, члены семей, VIP-гости — всё это смешивалось в плотный поток, где каждый шаг мог попасть в чей-нибудь объектив. Манёвр получался откровенно рискованный. Единственным спасением было то, что к простому общению между ним и Максом у большинства не должно было возникнуть вопросов. Во всяком случае, так надеялся Шарль. Чтобы не привлекать лишнего внимания к тому, что он вёл кого-то «на сторону», он повёл Макса туда, где его собственное появление выглядело максимально естественным, — в свои же боксы. Лицо в паддоке у него было слишком узнаваемое, но вот тащить кого-то за собой в зону Ferrari на фоне общей суеты казалось куда безопаснее, чем идти вместе к McLaren или в какое-то непонятное тёмное местечко неизвестно где. Людей и без того было полно, особенно перед стартом: гости, партнёры, какие-то знакомые, случайные приглашённые, и на фоне этой толпы тот факт, что следом за ним шёл ещё один человек, вряд ли кого-то особенно заинтересовал бы. Шарль двигался быстро, не оглядываясь по сторонам, чтобы не производить впечатление человека, который делал что-то «подозрительное» и проверял, не смотрел ли на него весь паддок. Внутрь боксов он затащил Макса так же решительно, как и в предыдущие разы, и уже почти по привычке толкнул в сторону крошечной комнатки сбоку. На этот раз Макс, наученный горьким — горьким? правда что ли? — опытом моповой, не стал ждать, чем закончится очередная инициатива Шарля. Он даже не успел толком оглядеться — развернулся сам, перехватил его, мягко, но настойчиво развернул спиной к стене и прижал. — Ты вообще понимаешь, как это могло выглядеть со стороны? — прошептал он, пальцы сжали талию крепко, почти предупреждающе. При этом губы параллельно касались скулы, щеки, уголка губ, линии челюсти — поцелуи выходили мягкими, осторожными, как будто он пытался одновременно и донести мысль, и сгладить её. — Ты увёл меня буквально у всех на глазах из боксов McLaren в боксы Ferrari. — Зачем тогда пошёл? — Шарль попытался изобразить невинность, хотя оба прекрасно знали ответ. — Нравишься, — Макс коротко хмыкнул и уже нормально поцеловал его в губы. — Но мне лучше пойти обратно, пока всё выглядит так, будто ты увёл меня на минутку по делу. Губы у Шарля тут же поджались в явном недовольстве. От Макса подобные настроения привычным образом не ускользали, хотя он по-честному считал, что сейчас для капризов было совсем не время и не место. — Schatje, мы увидимся завтра. И послезавтра. И после послезавтра, — большой палец лёг Шарлю на нижнюю губу и мягко надавил, вынуждая расслабить её. — Когда захочешь. Но сейчас мне нужно идти и не привлекать внимание. Ты ведь сам говорил и просил подождать, пока всё не решится с Карлосом, верно? — Верно, — нехотя признал Шарль, но всё равно успел украсть ещё один, быстрый поцелуй, прежде чем Макс выскользнул из комнатки обратно. Шарль понимал всё до последней буквы. Макс был абсолютно прав. Изначально идея держать их отношения в тени принадлежала именно ему, Шарлю. Как минимум до того момента, когда они с Карлосом официально объявят о расставании. Причём он отдавал себе отчёт, что и после этого какое-то время придётся вести себя так же осторожно, чтобы не было ощущения, будто причина разрыва — Макс. В таком разрезе логика была простой и неприятной: если всё равно придётся шифроваться и после объявления, то по большому счёту не было принципиальной разницы, начнут они «светиться» сейчас или через пару месяцев. Проекция скандала получалась одинаковой. И всё равно от одного только понимания, что это их последний совместный гоночный уикенд, что они вряд ли ещё где-то успеют «позажиматься», в Шарле вспыхивало желание успеть именно сейчас. Не потому что ему казалось, будто тайком целоваться по углам в паддоке интереснее, чем честное «вместе» без пряток. Просто почему-то именно это место вдруг стало важным. Он ловил себя на странной формулировке: как будто хотелось зафиксировать Макса здесь, в этой части жизни, не хуже, чем когда-то тут был зафиксирован Карлос. До этих выходных единственные более-менее романтические воспоминания, связанные с паддоком, были связаны именно с Карлосом. И Шарлю хотелось, чтобы последней жирной чертой здесь оказался Макс. Чтобы, оглядываясь назад, он вспоминал не только старую историю, но и эту тоже. Примерно так он пытался это себе объяснить — что-то из разряда «поставить точку своим человеком» и не оставлять пространство только за прошлым. А может, всё было проще, без сложной психологии. Запретный плод, классика. Чем больше «нельзя» и «надо быть осторожнее», тем сильнее тянуло. К тому же банальное: Макс ему нравился до безумия, и желание быть рядом было естественным, без дополнительных конструкций. Хотелось целовать его губы каждый день, а не выжидать гоночные уикенды ради пары украденных минут. Сколько он ни пытался разобрать свои мотивы, окончательного ответа всё равно не находил. В какой-то момент просто махнул на это рукой. Тратить на такие раздумья время гонки не входило в планы — сейчас важнее были команда, пилоты, стратегия. А уже после всё это показалось ещё менее важным — гоночный уикенд всё равно формально завершался. Насколько он знал, вечером Макс так же должен был возвращаться в Монако — как и он сам. Значит, теоретически можно было даже не ждать завтрашнего дня и увидеться сразу после прилёта. Мысль о том, что не придётся тянуть паузу, сразу делала всё вокруг легче. Уже в отеле он написал прямо, без обводных манёвров: «Снова соскучился. Не хочу ждать до завтра». Ответ пришёл почти мгновенно, ровно такой, какой он и ожидал. «Значит, увидимся сегодня». С Максом в этом плане было удивительно просто. Его не нужно было уговаривать на «лишние минуты» вместе — он сам тянулся и без сопротивления соглашался, когда Шарль просил. От этого у Шарля привычно растягивалась улыбка, и что-то тёплое поднималось из груди к горлу, стоило только взглянуть на экран. Когда через полчаса после этого короткого обмена сообщениями в дверь номера постучали, он почти подпрыгнул на месте. Теоретически Макс знал, где он остановился, но они обычно избегали вариантов, чтобы тот приходил к нему под дверь: слишком велик был шанс, что кто-то лишний увидит даже мельком вот так в коридоре перед каким-то «отдельным от Карлоса» номером. А уж сегодня, когда у Макса вскоре был самолёт, да ещё и заботы о мистере Сайнсе, это казалось почти невозможным сценарием. И всё-таки Шарль сорвался с места, в пару шагов оказался у двери, уже чувствуя внутри привычный скачок радости. Открыл — и замер. — Карлос? — брови сами собой сдвинулись в недоумении. — Я зайду? — спокойно уточнил тот. Шарль растерянно кивнул, отступил в сторону, пропуская его в номер, и тихо прикрыл дверь. Они прошли внутрь, уселись на небольшой диванчик. Карлос несколько секунд просто смотрел на него — внимательно, сосредоточенно, и Шарль терпеливо ждал, к чему всё это. — Шарль, я просил тебя быть осторожным, — начал он без прелюдий. Голос звучал неожиданно спокойно, без раздражения; скорее устало. — Я всё понимаю: адреналин, влюблённость. У нас с тобой было ровно так же. Но меня уже даже механики спросили, зачем ты заходил за Максом в мои же боксы, — он коротко выдохнул. — Не знаю, пытаешься ли ты всё успеть, пока тебя от него не отпустило, или… — Что? Нет. Я вовсе ничего не пытаюсь, — Шарль отреагировал почти на рефлексе, перехватывая формулировку, как нечто оскорбительное. — Что вообще значит «пока не отпустило»? — Яркие эмоции, желание, да даже влюблённость — всё так или иначе проходит. У всех, — Карлос чуть пожал плечами. — Это биология. Макс доктор, ещё и мозг — его специальность, он тебе расскажет, — он махнул рукой, будто отмахиваясь от побочной темы. — Не об этом сейчас. Вас видела куча народу, и у моих механиков возникли вопросы. Меня просто беспокоит, чтобы вы не наделали ещё больше неприятностей, потому что это, как я уже говорил, скажется на всех. Шарль нервно поджал губы. Такой спокойный, почти объяснительный тон Карлоса раздражал до зуда под кожей. В первую очередь потому, что он уже не помнил, когда тот в последний раз говорил с ним в подобных ситуациях именно так — без рывков, без давления, без повышения голоса. Какая-то часть его в ответ хотела сорваться на крик: спросить, какого чёрта все эти годы он не мог разговаривать с ним подобным образом, почему только сейчас, почему когда они уже разошлись. Где это было полгода назад, год назад, когда всё ещё можно было исправить хотя бы форму общения. Он, разумеется, сдержался. Напомнил себе, что сейчас это уже не имело значения, и любая попытка перевести разговор на счёты из прошлого только испортит обоим вечер. — Это скажется на мне и моей семье, — продолжил Карлос, — на тебе и твоей семье. И даже на Максе, — он добавил новый пункт, и Шарль едва заметно дёрнулся, сводя брови. — Макс тут при чём? — вырвалось гораздо резче, чем он хотел. — А ты думаешь, эта ситуация, если вскроется, обойдёт его стороной? — Карлос смотрел прямо, без попытки смягчить угол. — Он закрутил роман на рабочем месте с партнёром сына своего пациента, а потом вместо выполнения обязанностей по контракту обжимался с тобой по углам. Достаточно непрофессионально, чтобы к нему как к специалисту возникли вопросы. Ответа у Шарля не нашлось. Просто потому, что по сути Карлос был прав. Ничего страшного за те минуты, пока Макс был рядом с ним, не произошло, но с точки зрения профессиональной этики это было последнее, что стоило бы выносить на чей-либо суд. Любая утечка выглядела бы именно так, как он сейчас описал — в худшем, максимально упрощённом варианте. — Ты прав, — всё-таки признал Шарль после короткой паузы. — Но это в любом случае последний гоночный уикенд, куда он ездил с вами, так что можешь не переживать о том, что подобное повторится. В Монако мы достаточно осторожны. Карлос кивнул коротко, без театральности. — Хорошо. Надеюсь на твоё благоразумие. И надеюсь, Макс не сильно расстроен тем, что вы вынуждены ещё неопределённый срок держать всё в секрете. — Не сильно, — отчеканил Шарль почти автоматически и поднялся, мягко давая понять, что разговор для него закончился. Жест был понят, Карлос тоже поднялся и направился к двери. — Карлос, — вдруг окликнул его Шарль, когда тот уже тянулся к ручке. — Спасибо. Ну… что дал Максу спокойно доработать на последних Гран-при, несмотря на… нас. И всё остальное. Тот лишь кивнул, уже опуская руку на ручку, но на полпути замер и снова обернулся, оставаясь стоять в проёме. — Мы оба знаем, что далеко это не уйдёт, — произнёс он ровно. — Рано или поздно ты и сам поймёшь, что вы слишком разные, так что не вижу причин как-то отыгрываться на нём. Ты и сам с этим справишься. В его голосе не было ни капли злорадства, ни намёка на попытку уколоть. Звучало так, будто он констатировал какую-то простую, очевидную вещь: как прогноз погоды на завтра, в котором он почему-то был уверен. От этих слов у Шарля внутри всё нехорошо съёжилось. Поспорить хотелось до скрежета зубов — но было ясно, что толку не будет. Карлос верил в свою картину мира искренне. И самое неприятное было в том, что речь шла не про «ты наиграешься и вернёшься ко мне» — этот подтекст вообще нигде не звучал. Только про Макса. Только про то, что «далеко не уйдёт». Именно из-за этой нейтральной, спокойной подачи не получалось выдать в ответ ничего едкого. Не было за что зацепиться, чтобы сказать привычное «мечтай» и отмахнуться. Оставалось только молча смотреть, как дверь тихо, почти бесшумно закрылась, оставляя его одного в номере — с собственными мыслями и чужой уверенностью, которая неприятно завибрировала где-то под рёбрами.