Папье-маше

Бельгия подкралась почти незаметно, как-то тихо и вдруг. Перерыв между Гран-при за эти недели успел показаться уже неприлично растянутым, и Шарль откровенно привык к тому, что в свободное время он мог просто расслабляться и проводить его с Максом. Гоночный календарь слегка отодвинулся на второй план, а вот ощущение «мы» — наоборот, стало почти привычным фоном. После того свидания в Эзе всё как будто чуть сдвинулось. Формально до следующего уикенда они успели увидеться всего пару раз, но уже в тот же день, когда остались в отеле, всё ощущалось другим.  В ту ночь они почти не спали. И дело было не в том, что за первым раундом на кровати последовал второй в душе, и уж точно не в том, что после этого они, смеясь, голышом выскочили на террасу, прыгнули в бассейн и позже устроили там третий раунд. Настоящая бессонница началась потом — когда оба выдохлись, когда логичнее всего было бы просто отключиться, уткнувшись в подушку. Вместо этого оторваться друг от друга не получалось. Хотелось оставаться рядом, ближе, тянуться друг к другу ладонями, гладить, целовать, говорить — уже спокойно, приглушённым голосом, без попытки спрятаться за шутки или сдержанность. Если бы Шарль оценивал поездку как в эпизод в сериале, поставил бы ему честные десять из десяти. Единственной помаркой оставалось сообщение от Карлоса. Тот, как всегда со всеми их разборками по официальному расставанию, хотел «поговорить» — и какой бы ни была тема, желания обсуждать её в момент, когда они с Максом выбрались на этот небольшой отдых, не было совсем. Разговаривать с Карлосом казалось чем-то из другой жизни, гораздо более тяжёлой и вязкой. Поэтому отвечать он ему не спешил, отложил до возвращения в квартиру и до момента, когда останется один. Когда он всё-таки написал в ответ, Карлос не удержался от комментария насчёт «чересчур долгого молчания», а затем, почти не делая паузы, начал настаивать на личной встрече. Видеться с ним Шарль совершенно точно не хотел. Сейчас всё было слишком хорошо, слишком легко и спокойно — именно это состояние каждый раз дарил ему Макс, и добровольно перечёркивать его тяжёлым, предсказуемо неприятным разговором с Карлосом не хотелось ни под каким предлогом. И всё же полностью игнорировать его он не мог. В итоге он честно написал, что сильно устал, и предложил вместо встречи созвониться. На удивление, Карлос, похоже, и правда не хотел затягивать с разговором, потому что вместо привычных уговоров «ты должен понять» и «так надо» довольно быстро согласился на звонок.  Уже после разговора Шарль был искренне рад, что они не оказались в одном помещении. Потому что выяснилось главное: про Макса Карлос уже знал. Точнее, знал про Макса и Шарля вместе. И это была не аккуратная формулировка из серии «мне кажется» или «я подозреваю», а подача чистых фактов. Он говорил так, что не оставлял места для «ты всё выдумываешь», «с чего ты вообще это решил» или «между нами ничего нет». Позже Шарль довольно логично пришёл к выводу, что Карлос, скорее всего, просто посмотрел записи с камер у входа в его квартиру. Доступ у него туда, конечно же, был, а сам Шарль об этом успел напрочь забыть и вовремя его не отозвал. Уже одна эта мысль вызывала неприятное шевеление где-то под рёбрами: представлять, что за ним могли так просто подсматривать, было, мягко говоря, некомфортно. Ещё хуже становилось, если допустить, что дело было не в камерах, а в каком-то другом источнике — тогда это уже отдавало полноценным сталкерством. Поэтому он сознательно остановился на первом варианте, а для полного спокойствия допустил, что Карлос мог включить камеры по какой-то своей причине, не сразу вспомнив, чей именно это был подъезд, или открыть нужное окошко в приложении по привычке, без особых мыслей. Но на всякий случай доступ он после этого всё-таки отозвал. И тем не менее к тому моменту у Карлоса уже была не только информация, но и вполне сформированная позиция. Он говорил твёрдо и настойчиво, по нескольку раз возвращаясь к одному и тому же: Шарлю нужно быть осторожнее и ни в коем случае нигде не светиться с Максом. Обосновывал он это, как всегда, через «общее благо». Сначала — через себя. Сейчас на нём и так держалось слишком много внимания: борьба за титул, место в чемпионате, ожидания команды. И, по словам Карлоса, было бы «крайне нежелательно», если бы в новостях начали обсуждать не результаты гонок и не борьбу за титул, а то, что «его партнёр изменяет ему с семейным доктором», и именно это стало бы главным фоном всего сезона. Остановиться на этом он, конечно, не мог. Почти сразу к теме подтянули самого Шарля. Формально тот не участвовал в личном зачёте, но его команда так же боролась за Кубок конструкторов и в тот момент шла впереди. К тому же то самое привычное «золотой мальчик паддока», к которому всегда приковано лишнее внимание. В этом месте Карлос давил уже с другой стороны: такие слова, как «измена», «неверность», «предательство», в паре с фамилией Шарля и фамилией его отца, руководителя Ferrari, не пошли бы на пользу ни одному из них. А потом последовала ремарка, которая вроде бы и прозвучала между делом, без акцента, но у Шарля неприятно звякнула в голове. Карлос обмолвился, что Шарлю нужно думать не только о текущем моменте, но и о том, что будет уже после официального объявления о расставании. Формально это совпадало с тем, о чём и сам Шарль размышлял раньше: какое-то время придётся держать Макса в тени, пока всё не уляжется. Но в устах Карлоса, пусть и с акцентом на нём самом, это прозвучало гораздо тяжелее, особенно когда тот выдал что-то наподобие: «с учетом истории с яхтой и статьей, вы конечно, никогда уже не сможете объявить об отношениях так, чтобы не получить осуждения, но хотя бы постарайся не втянуть в это меня». Он произнёс это так, будто констатировал погодный факт. А у Шарля на слове «никогда» физически дёрнулось внутри. Вроде бы он и не строил иллюзий, что если у них с Максом всё пойдёт дальше и когда-нибудь придётся перестать прятаться, все отреагируют спокойно, и тем не менее услышать вот это «никогда» в таком спокойном, почти усталом тоне оказалось неожиданно болезненно. Он всё же попытался это от себя оттолкнуть. Напомнил себе, что Карлос всегда склонен драматизировать и во главу всего ставить собственный имидж. Что резкие формулировки ему нужны не столько для констатации реальных фактов, сколько для давления — чтобы Шарль напрягся и сделал так, как удобнее Карлосу. В конце концов, скандалы в медиа со временем всегда смывались следующими волнами новостей, и даже если кто-то потом вспомнит про ту самую статью с яхтой, едва ли это будет иметь настолько колоссальный вес. По итогу разговора он всё равно согласился, проговорил вслух, что всё понимал и лишний раз подставляться не собирался. Уж точно не раньше, чем они официально объявят о разрыве. Но после того как звонок закончился, во рту оставался привкус, как от слишком крепкого кофе, выпитого на пустой желудок: вроде ничего страшного, а неприятно. От этого липкого, холодного ощущения первой реакцией была почти физическая потребность — уткнуться куда-нибудь в знакомое тёплое плечо Макса и просто посидеть так, пока внутри всё не отпустит. Но по времени Макс уже должен был быть дома и спать. По крайней мере когда Шарль, выдохнув, наконец оторвал телефон от уха и открыл сообщения, наверху его уже с полчаса ждало «спокойной ночи». Он ответил, провёл пальцем по экрану, проверяя, не загорелась ли ещё одна строчка, но статус так и остался прежним — сообщение не прочитано. Видимо, уже уснул.  Пришлось ложиться, глядя в потолок и буквально руками отгоняя мысли, которые так и норовили вернуться к недавнему «никогда» и «не втягивать в это меня». Следующие свободные дни до вылета в Спа они всё равно провели вместе, и постепенно внутреннее напряжение от разговора с Карлосом подотпустило. Шарль решил не поднимать эту тему с Максом. Не хотел тащить в их маленький нормальный мир чужие правила и чужой страх не так предстать перед миром. Он отложил этот разговор, напоминая себе, что даже если когда-то, когда они будут готовы перестать прятаться, найдутся те, кто начнёт осуждать, выдумывать версии, обвинять и обсуждать — рядом будет Макс. И, зная его, Шарль почти физически ощущал, как тот в подобный момент только пожмёт плечами и вернётся к своим делам, не тратя ни секунды на колонку в таблоиде. От одной этой мысли внутри становилось заметно спокойнее. Когда подошёл день перелёта, тревога вернулась, но уже по другой причине. Во-первых, гоночный уикенд сам по себе означал, что ближайшие несколько дней они с Максом максимум смогут пересекаться в паддоке. Любое Гран-при было сплошным муравейником, где каждый шаг, каждый взгляд ловили профессиональные камеры и случайные телефоны — появись он где-нибудь с Максом вне трассы, это точно не осталось бы незамеченным. Паддок оставался единственной зоной, где они могли хотя бы просто постоять рядом, перекинуться парой фраз о чём-то нейтральном и не вызвать лишних вопросов. Во-вторых, мысли неизбежно возвращались к Карлосу. Раз тот был в курсе, Шарль переживал, как Макс будет проводить уикенд в плотном окружении семейства Сайнсов. С одной стороны, если даже при осведомлённости Карлоса Макса никто не спешил увольнять, значит, либо об этом действительно не знал никто, кроме него, либо, если и знал, то мистер Сайнс был гораздо больше сосредоточен на собственном здоровье, чем на интригах сына. И это казалось самым логичным. С другой — это не отменяло того, что Карлос мог попытаться подпортить Максу жизнь просто из вредности. Не дракой или чем-то явным, но мелкими уколами, разговорами, давлением. Поэтому ещё до вылета Шарль честно предупредил Макса о том, что Карлос каким-то образом уже обо всём знал. В ответ максимум, чего он добился, — лёгкое пожатие плечами и короткое, почти будничное «Ладно». Эта спокойная реакция немного сбила его с толку. Самому Шарлю от этого проще не становилось, и он, уже в процессе уикенда, всё равно ловил себя на том, что писал Максу чаще обычного. Проверял, как там атмосфера, всё ли в порядке, не пытался ли Карлос с ним говорить отдельно. Макс отвечал ровно и уверенно: в целом всё как всегда. Да, Карлос косился более чем недовольно, но это давно вошло в разряд вещей, которые он предпочитал просто не замечать. Этого хватало, чтобы до воскресенья он держался более-менее спокойно. А потом гонка закончилась, и сразу после финиша Макс довольно быстро исчез из паддока. В ответ на короткое сообщение Шарля он объяснил, что у него дела, и больше в тот день они не пересекались. Учитывая, что возвращаться в Монако Максу предстояло с семьёй Сайнсов, Шарль и не особо рассчитывал на то, что они увидятся ещё где-то в тот же вечер. Только как раз тем же вечером, когда сам уже был в Монако и написал Максу спросить, успел ли тот тоже прилететь, в ответ получил лишь короткое «да» вперемешку с «встретиться не смогу, важные дела», и внутри всё всё-таки ощутимо сжалось. Он тут же уточнил про понедельник, хотел заранее зафиксировать хотя бы этот день: за прошедшие четыре дня он успел соскучиться почти до физического дискомфорта. В ответ на саму встречу как таковую Макс согласился, но с уточнением: ближе к вечеру вторника, когда вернётся в Монако. Всё это показалось странным. Пальцы сами просились набрать: «а куда ты тогда прилетел, если не в Монако?» и «что за дела?». Но он остановился. Решил, что если бы Макс хотел поделиться, он бы сказал сразу. Они были вместе не так давно — если вообще можно было назвать их «вместе», когда официально он всё ещё считался в отношениях с другим человеком, — и Шарлю казалось неправильным допрашивать Макса о каждом его шаге и требовать объяснений о личном. Макс сам расскажет, когда посчитает нужным. Мысли при этом, конечно, никуда не делись. Макс однажды упомянул, что отец жил не в Монако, и логично было предположить, что тот поехал именно к нему. Может, просто проведать. А может, и потому что что-то случилось, и пока это была тема, о которой он не хотел говорить. Из обрывков историй про детство Шарль уже сложил картинку, что отношения у них были, мягко говоря, непростыми, особенно после того, как сын, в которого планировали вложить будущее чемпиона, решил уйти из автоспорта совсем. Так что отсутствие Макса, конечно, не радовало, оставляло слишком много пространства для лишних догадок. Но Шарль упрямо пытался удержать себя в рамках: не накручивать, не строить драматичных сценариев и не закидывать Макса сообщениями из разряда «что происходит?». Он выбрал подождать и не нервировать ни себя, ни его, пока тот сам не будет готов расставить все точки. Стоило признать, за это Шарлю Макс был почти болезненно благодарен. Он прекрасно понимал, насколько странно звучали его размытые ответы про «дела» и то, что его не было в Монако. Пытался хотя бы обозначить направление — не врать в лоб, но и не раскрывать ничего лишнего. Молчать совсем казалось уже откровенным лицемерием, но говорить прямо он пока не мог. Причина была и простой, и завязанной в тугой узел одновременно. Сразу после Гран-при Бельгии он улетел во Францию. Гонка приходилась как раз на 27 июля — день рождения Пи. И Макс даже теоретически не допускал вариант не быть рядом. И параллельно совершенно не представлял, как именно должен был сейчас объяснять это Шарлю, которому до сих пор не говорил ни про Келли, ни про Пи, ни тем более про Лили. Вслепую кидать: «я лечу на день рождения к дочери моей бывшей, которую люблю как свою» — точно не было разговором, который хотелось поднимать в самом начале их отношений и ещё и в спешке ближе к событию. Это тянуло за собой слишком много нитей. Приходилось бы объяснять, что да, это ребёнок его бывшей девушки. И да, они с Келли продолжали общаться — не формально, не по остаточному принципу, а по-настоящему тесно. Что да, он жил с ними, когда Пи ещё была совсем крошкой, едва научившейся стоять на пухленьких неустойчивых ножках. Что он привык брать её на руки, успокаивать, укладывать спать, и за это время успел полюбить её как собственного ребёнка. Макс отдавал себе отчёт, что сама по себе эта история не была ни порочной, ни какой-то неправильной. Конечно, не всем было комфортно, когда партнёр ездил к «чужому» ребёнку, проводил с ним выходные, откладывал на отдельный счёт деньги и ежемесячно переводил Келли ещё одну сумму «для неё». Но по странной внутренней интуиции Максу казалось: Шарль из тех людей, кто не стал бы воспринимать это как угрозу. Он не мог дать себе стопроцентной гарантии, но тихое ощущение «он поймёт» сидело довольно прочно. Сложнее было со следующим слоем. Стоило заговорить о Пи и Келли, дальше неизбежно пришлось бы переходить к Лили. К Лили, которая была его дочерью уже не «как бы», а по факту. Совсем ещё маленькой. И которой они с Келли и так с трудом обеспечивали тишину: следили, чтобы её фотографии вообще не всплывали в сети, чтобы нигде не всплывали лишние детали, оставляя миру только сухой факт о существовании второй дочери Келли. Макс категорически не хотел, чтобы на неё разворачивались объективы. Чтобы подросшая Лили жила под прицелом просто потому, что её мама — Келли Пике, и этого уже было более чем достаточно. И на этом фоне весь мир Шарля, с его вниманием прессы, с постоянными «можно с вами сфотографироваться», казался слишком неконтролируемым. Всего одна несчастная прогулка на яхте уже привела к тому, что сотни тысяч людей начали обсуждать «симпатичного доктора, который, кажется, спит с Шарлем Леклером». Подпускать к этой картинке маленькую Лили он не был готов ни в каком виде. Конечно, он понимал, что скрывать это вечно не получится. Понимал, что через пару месяцев всё равно придётся сесть напротив Шарля и рассказать. При этом вопрос был не в доверии к нему — здесь как раз сомнений не оставалось. Вопрос был в том, что всё вокруг пока было слишком шатким. Отношения только начинались, официального объявления о расставании с Карлосом всё ещё не было, и Макс не мог не допускать, что спустя время Шарль, каким бы окрылённым он ни казался сейчас, мог устать от этого «слишком простого» формата и решить вернуться к привычной жизни. Он каждый раз одёргивал себя за такие мысли — они казались несправедливыми по отношению к Шарлю. Но когда речь заходила о ребёнке, он безоговорочно ставил её выше любых новых чувств. Сначала всё с Шарлем должно было устаканиться, стать чем-то устойчивым и понятным, и уже после этого можно было говорить о Лили, знакомить их, если Шарль будет готов принять такую реальность. Всё должно было идти последовательно и ровно, чтобы лишний раз не тревожить спокойствие заботливого отца.  Поэтому пока нет. Пока говорить он был не готов. И то, что Шарль не упирался лбом в дверной проём и не требовал объяснений, а просто принимал эти «важные дела» как данность, было для Макса огромным облегчением. Вечер воскресенья, весь понедельник и половину вторника он провёл так, как и собирался: с Келли и их девочками. Их квартира встретила его привычной, чуть хаотичной, по-домашнему рассыпанной по углам теплотой — игрушки на полу, забытая на диване книжка с закладкой, запах чего-то сладкого из кухни. Всё лежало не по журнальному, зато по-настоящему: живое, мягкое и очень своё. Семья, пусть и в слегка нестандартной конфигурации, оставалась семьёй. Праздник у Пи как будто растянулся на два дня. Официально день рождения пришёлся на воскресенье, но Макс успел только к вечеру, и Пи с абсолютно серьёзным выражением лица заявила, что «это считается не полностью». Поэтому в понедельник «день рождения» продолжился — с тем же азартом, шариками и кучей шуршащих пакетов. Пи сияла так, будто в доме включили дополнительный свет. Она уже успела торжественно объявить всем, что сегодня она имела полное право не идти на подготовительные занятия, и каждый раз, когда Келли напоминала ей о важности подготовки к школе, смотрела на Макса с тем самым хитрым прищуром: мол, «скажи маме, что я права». Он только смеялся и подыгрывал. Подарки занимали отдельный пласт счастья. Яркие коробки с ленточками быстро теряли аккуратный вид: Пи рвала бумагу с таким энтузиазмом, что клочки летели по всей гостиной. Там, где требовалась помощь, беззастенчиво тянула коробку к Максу, усаживалась рядом и терпеливо ждала, пока он разберётся с очередным слоем скотча или хитрой застёжкой, комментируя каждую новую вещь восторженным «ооо» и «какая красивая кукла». Лили радовалась по-своему. Стоило Максу появиться в дверях, как она расплылась в широчайшей улыбке и потянула к нему руки с громким, неровным от возбуждения «папа». У неё это получалось звонко, немного на выдохе, и каждый раз Макс чувствовал, как внутри что-то честно подпрыгивало. Он никогда не оставлял её тянуться слишком долго: подхватывал, прижимал к груди, зарывался носом в макушку, которая пахла детским шампунем и чем-то сладким, вроде ванили. На голове уже гордо торчал забавный чупчик из отросших волос, который упрямо норовил растрепаться, как только она начинала активно махать руками. День катился по кругу, где оба имени мелькали почти через каждую минуту. То Пи с разбега кидалась ему на шею со своим восторженным «покатай меня, Макси», обвивая руками и ногами, будто маленькая обезьянка. Он послушно кружил её по комнате, пока та не начинала смеяться так громко, что Келли строго напоминала про соседей — и всё равно улыбалась. То Лили, стоило ему сесть на диван, сосредоточенно выбирала направление и, шатаясь на своих ещё не совсем уверенных ножках, начинала свой путь. Каждый её шаг сопровождался маленьким взвизгиванием от чистого перевозбуждения, пока, наконец, она не доходила до него, вцеплялась крохотными пальцами в его колено и, тяжело дыша, смотрела снизу вверх так, будто проделала марш-бросок. В ответ Макс, конечно, снова подхватывал её на руки — как будто у него и мысли не могло возникнуть отпустить её хотя бы на пару минут. Между этим были мультики на фоне, детский смех, пролитый сок, липнущий к столу, попытки Пи накормить Лили кусочком торта, пока Келли со смешанным ужасом и умилением пресекала очередной «эксперимент». В редкие спокойные минуты Лили могла уснуть у него на плече, уткнувшись носом в его футболку, а Пи — пристроиться рядом, уткнувшись боком в его другое плечо и рассказывая что-то про занятия, подружек и то, как все обзавидуются её новому возрасту. Спокойнее стало только вечером в понедельник, когда квартира наконец стихла, двери в детские тихо закрылись, и они остались вдвоём с Келли в гостиной. На столе между ними стоял наполовину опустевший чайник, в тарелке доживал последние минуты перекошенный краешек торта, от которого кто-то уже отковырял крем. Они молча допивали чай, лениво доедали кусочки, разложенные по тарелкам, и в этом спокойствии после детского шума было что-то почти нереальное. — Они по тебе скучают, — вдруг улыбнулась Келли, приподнимая взгляд от кружки. — Пи постоянно спрашивает, когда приедешь, а Лили иногда упрямо весь день только и делает, что говорит: «папа». У Макса внутри будто что-то хрупкое прошуршало и осело. Одна только мысль, что Лили, ещё совсем кроха, могла тосковать по нему и ждать, когда он появится в дверях, обжигала мягко и очень глубоко. С Пи было проще: она была постарше, ей можно было объяснить, почему Макса не было рядом постоянно. А Лили просто жила в режиме «есть» или «нет» — и всё это время в её маленьком мире «папы» явно не хватало. — Ходит таскает твои книжки развивающие, будто знает, что это ты притащил, — Келли усмехнулась уже почти нежно, обводя пальцем край кружки. Макс на это невольно ответил тёплой усмешкой, представив, как Лили, переставляя ещё непослушные ножки, таскала по полу замудрёную книгу, которая почти больше её самой, а потом плюхалась рядом с диваном и тыкала в неё пальцем показать маме. — Знает, конечно, — уверенно заявил он с улыбкой. — Я тоже по ним очень скучаю. Постоянно. — По «ним»? Уже не по «вам»? — Келли чуть вскинула бровь, в голосе было больше удивления, чем упрёка, и Макс на секунду растерялся, будто его поймали на чём-то, о чём он сам до конца не успел подумать. — Я же… по ним, да, Кел, — он уставился в собственную кружку, словно там можно было найти нормальную формулировку. — Ты ведь понимаешь… — Макс, я не в плохом смысле, — поспешила заверить она, мягко улыбаясь, чуть отклоняясь на спинку стула. — Ты просто раньше всегда говорил, что скучаешь по нам. Будто включал и меня в эту картинку, хотя это давно было необязательно. — Ты права, наверное. И на самом деле не то чтобы я по тебе совсем не скучаю, ты ведь мне не чужая, — он чуть усмехнулся, пожав плечами. — Ты мама моего ребёнка, я и о тебе, конечно, думаю. Просто не так, как… — Он запнулся. На язык просился только один вариант — Шарль — но произнести его вслух здесь показалось совершенно не к месту. Он ведь даже ни словом ей о нём не обмолвился. — Не так, — закончил он короче, чем хотел, надеясь, что Келли и без уточнений уловит, куда он клонил. — Знаю, — она мягко кивнула. — Я и сама успела соскучиться, тебя давно не было. В этом не было упрёка — скорее спокойное желание понять, что его так надолго вытащило из их повседневной жизни. — Да, я… как-то увлёкся и не заметил, как время пролетело, — признался он, скользнув ладонью по столешнице. И это было чистой правдой. На первых порах эйфория от внезапной взаимности с Шарлем накрыла его так плотно, что он едва успевал отслеживать даты. Последние три недели, которые на бумаге выглядели вполне удобными для поездок к Келли и девочкам, в памяти складывались не в длинный отрезок, а в россыпь ярких вспышек: свидания, прогулки, переписки, чужие ладони, поцелуи. Не то чтобы он совсем о них не вспоминал — просто на фоне этого света время рядом с Шарлем перестало ощущаться «долгим перерывом». Они, разумеется, созванивались, он писал Келли, получал видео и фотографии, слышал, как Пи тараторила в трубку. Но весь промежуток между Сильверстоуном и Спа, если смотреть честно, оказался плотно забит именно свиданиями с Шарлем. По ощущениям, у него не было ни одной свободной минуты — уж точно не для полноценной поездки во Францию. Сейчас, сидя за этим столом и глядя на почти опустевший чайник, ему от этого становилось неловко до сжатого горла. Как бы ни складывалось с Шарлем, здесь его ждали всегда. — Ты будто изменился, — Келли чуть склонила голову, внимательно вглядываясь в него поверх кружки. — Я давно тебя таким несобранным не видела. Если бы эту фразу услышал Шарль, он, наверное, искренне расхохотался бы. Для него Макс был самой стабильной опорой на свете — собранным, чётким, выдержанным. Но Келли знала совсем другого Макса и прекрасно понимала, о чём говорила. Вокруг Шарля он действительно оставался спокойным и собранным, но во всём остальном сейчас ничем не отличался от человека, который просто влюбился. А уж влюблённые никогда особой собранностью не отличались — точно не из тех, кто пунктуально сверял дни по календарю. — Встретил кого-то? — Келли, кажется, уже знала ответ, просто проверяла догадку. Макс, даже если бы хотел включить привычное «ничего такого», не смог бы. Губы успели разъехаться в улыбке раньше, чем мозг предложил хоть одну стратегию. — Рада за тебя, — легко продолжила она, даже не дожидаясь слов, просто сняв это с его лица. — Как зовут? — Шар… лотта, — он чуть запнулся посередине, но вовремя сообразил вывернуть нужное направление, понимая, что сейчас точно не тот момент, когда стоило выкладывать «Шарль» честно и напрямую. Это всё ещё было тайной.  Конечно, ему уже пришлось сказать тому же Дэну, когда он выпрашивал у него крышу пентхауса и потом полвечера слушал нелепые, но неожиданно хорошо рифмующиеся стишки про них, но Дэн и так слишком много знал, чтобы дальше играть в тайны. А вот с Келли можно было подождать. — Красивое имя, — её губы дрогнули в улыбке, она опустила взгляд в чашку, и на секунду Максу показалось, что она всё же сложила пазл полностью. Но вслух больше ничего не сказала. Разговор плавно соскользнул на другие темы — какие-то рабочие мелочи, планы Пи на школу, забавные фразы Лили. Макс был этому только рад. Обсуждать сейчас Шарля с Келли он был не готов. В первую очередь потому, что это тут же возвращало его к самой неприятной точке: самому Шарлю он о Келли, Пи и Лили не рассказал. И пока не собирался. Вина от этого поднималась волной каждый раз, как только он мысленно ставил эти два мира рядом. Во-вторых, если бы Келли решила развить тему, Макс бы не знал, как выкручиваться в ответах на базовые вопросы вроде «как вы познакомились?» — всё же врать он не хотел, а вот историю со шлагбаумом он Келли рассказывал ещё в тот самый вечер, когда она и случилась. Словом, сторонние темы были только на руку.  Следующий день получился тише, как будто кто-то убрал пару верхних слоёв шума. Большую часть времени он провёл с Лили: Пи всё же пришлось идти на подготовительные занятия — строгая мама в этот раз была непреклонна, — а у самой Келли намечались какие-то съёмки. Квартира опустела до странной лёгкости, и в этом вакууме остались только он и Лили. Он с удовольствием провёл почти весь день наедине с ней. Они выбрались погулять: Лили в своей пышной розовой юбочке, крошечных ботиночках и с чупчиком, который торчал из-под панамки, цепляла взгляд каждого прохожего. Макс терпеливо придерживал её за руку, когда она упрямо требовала «сама», позволял пройти несколько шатких шагов и подхватывал, когда та начинала заваливаться набок. Потом они устроились дома с теми самыми развивающими книжками, которые она до этого таскала к маме, будто таким ритуалом действительно могла призвать его обратно. Теперь она, серьёзная и сосредоточенная, переворачивала картонки, тыкала пальцем в картинки, а он вслух называл цвета и предметы. Чуть позже он почитал сказку, устроившись на диване, с Лили, свёрнутой клубочком у него на груди. Он ловил себя на мысли, что не был уверен, понимала ли она сюжет, но как только её дыхание стало глубже и ровнее, а пальцы расслабились на его футболке, оказалось ясно: ей этого было достаточно. Слова, интонация, тепло. На тихий час после обеда она уснула почти мгновенно, уткнувшись носом ему в шею, и Макс ещё какое-то время просто сидел, не двигаясь, слушая её ровное сопение. Только во второй половине дня, ближе к вечеру, он выдвинулся в аэропорт — пора было возвращаться. Нужно было долететь до Ниццы, а оттуда уже добраться до Монако. Рейс, как назло, по каким-то техническим причинам задержали: сначала на двадцать минут, потом ещё, и в итоге зал ожидания успел надоесть до зубного скрежета. Сумка с вещами от уикенда в Спа уже казалась продолжением его руки. До Монако он добрался, когда над городом уже плотным слоем висел вечер. Фонари цеплялись за влажный после лёгкого дождя асфальт, окна домов светились тёплыми прямоугольниками. И он внезапно понял, что домой ехать не хотел. Точнее, хотел — но не первым пунктом. Оказавшись на знакомых улицах, Макс слишком ясно ощутил: даже лишние десять минут без Шарля он сейчас не вытерпит. У двери Шарля он оказался прямо «как был» — с той самой сумкой, которую таскал ещё с Гран-при, в дорожной одежде, немного усталый от лишнего времени в аэропорту, с головой, чуть гудящей от дороги и недосыпа. И без предупреждения. Ему именно этого и хотелось: не переписок с координатами и «я буду через десять минут», а живой, неподготовленной реакции. Увидеть чистую эмоцию, а не результат ожидания «подходи, я уже у двери». В коридоре он инстинктивно встал так, чтобы не попасть под объектив камеры и уйти из прямой зоны глазка — прижался к стене, чуть в сторону от двери. Макс потянулся к звонку и нажал. Мягкая трель едва пробилась наружу, зато из-за двери почти сразу донёсся шорох — чей-то шаг, лёгкое шуршание коврика, который Шарль каждый раз цеплял пальцами, хотя прекрасно знал, что тот всегда ровно на одном и том же месте перед дверью. Макс невольно улыбнулся, поймав себя на том, что начинал считать секунды. Небольшая пауза — казалось, там и правда пытались посмотреть в глазок. Макс вполне допускал, что, не увидев никого прямо напротив, Шарль мог решить не открывать. Списать на случайность, детскую шалость или просто из соображений безопасности не трогать замок, раз кто-то стремился остаться в тени, не показываясь. И всё же Макс не мог не попытаться.  Когда за дверью стихло и ручка так и не дёрнулась, он тихо выдохнул, отлип от стены, достал телефон и открыл их чат. Пальцы пару секунд повисели над клавиатурой, обдумывая формулировку, и всё же набрали: «Я хотел сюрприз, но курьер сказал, ты не открываешь. Откроешь? Ты ведь дома?» Ответ появился практически сразу. «Дома, открою». Следом из-за двери послышались тяжёлые, будто чуть раздражённые шаги — не быстрые, а те самые, когда человек уже второй раз был вынужден вставать с дивана и шёл разбираться, кто там явился. Коврик снова шаркнул, шаги замерли прямо за дверью, и телефон Макса снова коротко завибрировал.  «Передай своему курьеру, чтоб не ныкался вдоль стенок, если хочет, чтобы люди ему открывали». За этим посыпались эмодзи с закатывающимися глазами, и Макс тихо рассмеялся. Замок щёлкнул, ручка опустилась, и он выпрямился, успев отойти от стены и встать ровно напротив. Дверь рывком распахнулась, и в проёме появилось очень явно недовольное лицо Шарля — нахмуренные брови, губы сжаты в линию. Но выражение продержалось всего секунду. Стоило ему сфокусировать взгляд и понять, кто на самом деле стоял у порога, как всё раздражение исчезло буквально на глазах. Он шагнул вперёд почти без паузы, как будто его подбросило. Почти в прыжке оказался у Макса — «почти» было с натяжкой, потому что уже через миг и руки, и ноги обвились вокруг него так плотно, что Максу пришлось отпустить сумку, чтобы не рухнуть вместе с ним, и подхватить Шарля под бёдра. — Соскучился, — выдохнул Шарль, зарываясь носом куда-то в сгиб его шеи и прижимаясь с той силой, как будто пытался компенсировать эти несколько дней одним объятием. — Я тоже соскучился, — ответное признание сорвалось легко, без лишней внутренней паузы. Он перехватил Шарля поудобнее одной рукой, чувствуя, как тот цеплялся за него ещё крепче, второй подтянул к себе упавшую на пол сумку и, не отпуская его, шагнул через порог в коридор. Сумку он оставил у стены, пяткой прикрыл дверь, нащупав её за спиной, и двинулся дальше внутрь квартиры — всё с тем же грузом на руках, который и сам явно не собирался спрыгивать в ближайшие минуты.