Папье-маше

Время потихоньку подбиралось к середине сентября. Дни по календарю уже числились осенними, но в Монако это чувствовалось странно: днём по-прежнему было светло и тепло, люди ходили в футболках, на набережной кто-то всё ещё загорал, а по вечерам воздух становился ощутимо суше и прохладнее. Солнце садилось раньше, чем в августе, тени от домов удлинялись, и в клинику Макс приезжал уже не в той яркой, залитой светом утренней картинке, а через чуть более тусклый, приглушённый город — где-то менялись витрины на более «осенние», в магазинах появлялись куртки и длинные рукава, у кого-то на террасах убирали летние тканевые навесы. Макс отмечал это как набор фактов, почти автоматически. Он знал, что неделю назад был ровно один день, когда по дороге в клинику впервые за долгое время захотелось включить подогрев сиденья. Знал, что пару раз вечером он всё-таки закрыл окно в квартире, потому что с моря тянуло чересчур прохладно. Знал, что где-то там, за пределами его обычного маршрута «дом — парковка — клиника», сезон смещался. Но внутренне всё оставалось на одном уровне — как если бы август так и не закончился, просто растянулся серой полосой. Всё остальное шло сплошной кашей. Он не считал, сколько именно дней прошло с того утра с запиской. Мог бы поднять телефон, посмотреть по сообщениям, по чужому гоночному расписанию — но не делал этого принципиально. Отдельные точки ещё выхватывались: какой-то особенно тяжёлый случай в операционной, консультация с коллегами по редкому диагнозу, звонок от отца. Всё, что было «между», проваливалось в одно и то же состояние, где время замерло, но при этом каким-то образом умудрялось ползти вперёд. Записка продолжала жить у него в голове отдельным, очень громким кусочком. Чем больше времени проходило, тем абсурднее она казалась — не в смысле «что за бред написал Шарль», а в самом факте: всё, что между ними было, всё, что успело вырасти за это лето, оборвалось сложенным пополам листком бумаги на подушке. Макс не строил планов «переубеждать» его с первого же прочтения. Он говорил себе, что не будет показательно заявляться к нему домой, не собирался устраивать сцену и доказывать, что они всё-таки «подходят друг другу». Но поговорить нормально он хотел. Очень. Из содержания было понятно достаточно. Шарль прощался. Не сгоряча, а аккуратно, продуманно — это чувствовалось по тому, какие формулировки он выбирал. Было видно, что тот переживал не только за себя, но и за него. Переживал и за их общую ситуацию, и за своё место, и за положение Макса. Там было не только про «мы из разных миров» — это как раз было самым ожидаемым пунктом. Это Макс допускал с самого начала. Где-то в глубине всё время болталась мысль, что в какой-то момент история могла повернуть тем же маршрутом, что и с Келли: миры не сложатся, и человек выберет свой, привычный. Но дальше шли вещи, которых он не ожидал. Шарль буквально расписывал, что, по его мнению, их отношения могли ударить по работе Макса. Что сам факт того, что он — личный врач отца бывшего партнёра Шарля, а теперь крутил с ним роман, уже находился на грани профессиональной этики. Между строк читалось, что он видел в этом именно непрофессиональное поведение. И чем больше Макс возвращался мыслями к этим фразам, тем абсурднее это звучало. Не потому, что этика его не интересовала — как раз наоборот. Он годами строил свою репутацию как врача и именно поэтому считал, что в этой части всё делал так осторожно, как только мог. Разобраться хотелось. Он видел, что ещё до записки с Шарлем было что-то не так. Но началось это почти рывком. Как будто кто-то за день щёлкнул переключателем. Ещё один вечер — всё было ровно, привычно. Следующий — будто перед ним уже другой человек, который погружён в мысли куда-то, куда его самого не пускали. Это было странным, резким, нелогичным. Макс слишком хорошо знал Шарля, чтобы поверить, что тот сам, в одиночку, шаг за шагом пришёл к таким выводам просто в моменте. Слишком уж всё выглядело так, словно он оттолкнулся от какой-то внешней точки — от чужих слов, чужого действия. Он, конечно, написал. Сразу, как только пришёл в себя после первого шока. Без обвинений, без требований. Спокойное сообщение: что он прочитал записку, что хотел поговорить. Ему важно было хотя бы понять, что именно произошло, чтобы не додумывать самое неприятное. Ответа не было. На следующий день — тоже. Макс пару раз ловил себя на том, что проверял экран чаще, чем нужно, но очень быстро вырубил в себе эту привычку. Один раз написал — и на этом остановился. Всё остальное уже выходило за грань. Он всегда был упрямым и настойчивым — в работе это помогало. В личной жизни тоже не раз выручало. Но здесь речь шла не о проекте и не о пациенте. Это был другой человек со своим решением, и любая попытка «дожать» его превращалась не в настойчивость, а в давление. В принуждение. Та черта, которую он никогда не хотел переходить. В какой-то момент он просто сказал себе, что принял этот выбор. Не потому что легко, а потому что иначе это рисковало превратиться в бесконечную погоню.  Частично он и правда был к этому выбору готов. Мысль о том, что Шарль мог «наиграться», была с ним с того момента, как всё началось. Не в уничижительном смысле, а как возможный исход: попробовать, понять, что ему в действительности нужен человек с другим статусом, с другим набором «подходящих» параметров. Макс никогда не обманывался насчёт того, как он выглядел со стороны. В профессиональной среде у него была репутация почти идеального врача; в личной — человека, который когда-то уже «не подошёл» под нужную картинку. И как бы он ни пытался оправдать эту записку тем, что Шарль беспокоился о его репутации, на дне всё равно жила более простая и болезненная версия: он правда просто решил, что Макс ему не подходил. Это просто нужно было пережить. Он делал это не первый раз и знал, что получится и во второй.  Клиника была тем местом, где всё по-прежнему имело более-менее понятные правила. Утром — привычный шум приёмного отделения, машинально-вежливые приветствия в коридорах, запах кофе от аппарата у сестринского поста и антисептика, которым пахло из процедурных. Дальше — лист назначенных консультаций, обсуждение планов операций, стандартная рутина: снимки, анамнезы, решения. Он начал брать на себя больше, чем было нужно. Вписывался в дополнительные дежурства, соглашался подменять коллег, задерживался до позднего вечера, хотя никто этого не требовал. В операционной было проще всего. Там не оставалось места ни для чего лишнего. Свет ламп, холод металла инструментов, сосредоточенные голоса ассистентов, ровные цифры на мониторах. Здесь всё зависело от точности его рук, от того, насколько чётко он видел и понимал, что делал. В такие часы он почти не вспоминал о записке. Память включалась, только когда он выходил в коридор, снимал шапочку, ощущал, как потели ладони в перчатках, и на секунду задерживал взгляд на экране телефона, лежащего в шкафчике. Несколько раз он всё-таки позволял себе вынырнуть из этого режима. Пару вечеров Дэн вытаскивал его выпить. То в бар у порта, где было шумно и пахло солью, пивом и жареной рыбой, то в тихое место поближе к его дому. Макс пил мало — он не любил состояние, когда голова становилась расхлябанной, а сейчас такое состояние ещё и казалось опасным — расстроенным и пьяным можно было наделать слишком много глупостей. Дэн, разливая пиво или виски, каждый раз, упёрто и с разной степенью дипломатичности, повторял одно и то же: всё это какая-то полная херня и единственный нормальный выход — просто пойти и поговорить с человеком. Не через сообщения, не через бестолковое молчание, а прийти лично и выяснить. Макс каждый раз отмахивался. Иногда вслух, иногда только внутри. Он уже пошёл на риск — позволил себе то, от чего довольно долго уходил. И идти теперь кого-то «вразумлять» он не хотел принципиально. Если человек сам пришёл к каким-то выводам, сам по кирпичику выстроил в голове конструкцию, в которой ты — плохое решение, то один разговор этого не отменит. Можно объяснить, почему это не так. Можно даже добиться того, что он кивнёт и скажет, что понимает. Но потом, когда накроет следующая волна сомнений, всё с теми же аргументами вернётся по кругу. Просто поговорить с Шарлем он, конечно, всё ещё был готов. Но теперь — только если тот сам этого захочет. Если записка окажется не последним словом, а будет новое сообщение, звонок, любая, даже самая хрупкая попытка с его стороны вернуться к разговору. До тех пор Макс оставался там, где хотя бы что-то было под контролем: в стенах клиники, под светом операционных ламп, в расписаниях, которые не меняли решение за ночь. Он бы ещё долго так и шатался по клинике, цепляясь за привычную рабочую рутину — посмотреть снимки, перекинуться парой фраз с анестезиологом, заглянуть к ординаторам, — если бы его к себе не вызвала Элен. Он только что вышел из операционной: тяжёлые двери за спиной мягко закрылись, он на ходу стянул стерильный одноразовый халат поверх формы, сунул перчатки в контейнер для отходов, почувствовал, как плечи чуть опали от смены напряжения. Сделал буквально пару шагов по коридору — воздух здесь казался заметно прохладнее, чем под лампами, — когда его почти сразу перехватила медсестра: — Доктор Ферстаппен, доктор Морель просила, как освободитесь, сразу к ней зайти. Макс кивнул, мысленно проверил, не забыл ли чего-то более важного в своем расписании, и уже в этот момент почувствовал, как внутри неприятно сжалось. Сразу почти из операционной его обычно не дёргали «просто так», тем более к главврачу. Ничего особенно хорошего от такого вызова он на каких-то чистых инстинктах, которых у людей даже не было, не ждал. Он дошёл до её кабинета почти на автопилоте, по дороге машинально кивнув нескольким коллегам. Под хирургичкой ещё чувствовался лёгкий трепет от излишней сосредоточенности после операции: ладони будто помнили, как недавно держали инструменты, в голове всё ещё крутилась картинка операционного поля. Он постучал костяшками в приоткрытую дверь и заглянул внутрь. — Звала? — Заходи. Дверь прикрой, — Элен подняла взгляд от стола и чуть кивнула на стул напротив. — Садись, пожалуйста. Как операция? Макс прикрыл дверь, опустился на стул, чувствуя, как спина по привычке выпрямилась. Хирургичка ещё пахла антисептиком и чем-то металлическим от инструментов, создавая вокруг особую рабочую ауру.  — Нормально, как по учебнику, — коротко ответил он, чуть пожав плечами. — Ты ради неё меня вызвала? Там же просто мелкая аневризма. Он сам слышал у себя в голосе лёгкое недоумение: ради результатов такой стандартной операции его обычно в кабинет главврача не дёргали. — Не совсем, — Элен на секунду перевела взгляд на лежащую перед ней папку, потом снова на него. — К нам поступил мистер Сайнс. Сегодня, пока ты был в операционной. Макс непроизвольно нахмурился. Фамилия ударила как лёгкий разряд — не болезненно, но ощутимо. Сначала — по профессиональной линии: это был его пациент. Тот самый, с которым он ещё совсем недавно мотался по Гран-при в статусе личного врача — вынуждено, по контракту, пока тот наконец не истёк. А сразу следом — по личной. Гонки. Паддок. Шарль. Общие перелёты, разговоры, последние совместные месяцы, всё то, что он пытался аккуратно убрать в дальний ящик. Он коротко вдохнул, чуть плотнее сжал пальцы на подлокотниках и заставил себя вернуться в режим работы. — Что по симптомам? — спросил он, уже чувствуя, как голос потихоньку становился более собранным. — Несколько дней как вернулся из Монцы, — Элен заглянула в лист, — и вскоре появились жалобы на головную боль, «как будто распирает изнутри», по его словам. Ночью — тошнота, два эпизода рвоты. Утром стало хуже: по словам жены, при попытке пересесть с кровати в коляску пару раз едва не удержался, цеплялся за подлокотники, промахивался мимо. Макс кивнул, переводя взгляд с неё на край стола, как будто рисовал у себя в голове картинку. Типичное постепенное ухудшение — не резкий удар, а нарастание. — Температура? Инфекция, давление? — Температура в норме, давление немного повышено, но не критично, — перечисляла она, листая бумаги. — Инфекционных маркеров пока нет. Мы его сразу положили в стационар, на нейрохирургию, под мониторинг. Он коротко сжал губы. Вариант «инфекция шунта» на секунду вспыхнул в голове и тут же отложился в сторону как менее вероятный. — Неврологический статус? — Лёгкая мозжечковая симптоматика, — Элен привычно перешла на почти протокольный тон. — Интенционный тремор, дизметрия при пальце-носовой, неуверенная походка, по линии вообще идти не может. Сознание ясное, ориентирован, но жалуется, что голова гудит. Всё больше складывалась одна и та же схема. Макс чуть наклонился вперёд. — Ему КТ уже сделали? — КТ сделали сразу при поступлении, — она взяла с края стола конверт и круглый пластиковый бокс. — Вот, держи диск и распечатку. Вентрикулы расширены по сравнению с последними снимками, ликворная система выглядит перегруженной. По сути, картина нарастившейся окклюзионной гидроцефалии. Он взял конверт, привычным жестом большим пальцем провёл по краю, словно убеждаясь, что тот до конца закрыт, пробежался взглядом по распечатанным срезам. Глаза автоматически искали знакомые ориентиры, сравнивали с тем, что он помнил по прошлым исследованиям. — Шунт? — короткий вопрос звучал уже почти механически. — По данным КТ — стоит на месте, — Элен склонила голову, — но по косвенным признакам работает плохо или не работает совсем. Мы ещё сделали рентген-шунтографию, трасса целая, перегибов нет, но по клинике и картинкам похоже именно на дисфункцию. Где-то в груди неприятно кольнуло. Он очень ясно помнил, как ставил этот шунт: аккуратные движения, идеальное положение по контрасту, гладкий послеоперационный период. И даже спустя полгода, на момент, когда он «отпускал» мистера Сайнса из-под плотного наблюдения, всё было чисто. Ни одного показателя, за который хотелось бы зацепиться и сказать: «здесь риск выше». И всё же сейчас они сидели в кабинете и обсуждали дисфункцию. Макс на секунду позволил себе коротко выдохнуть через нос, возвращая себе ровный тон. — Когда у него был последний контроль у нас? — Чуть больше двух недель назад, ты его сам смотрел, — напомнила Элен. — Всё было спокойно: жалоб минимум, давление ликвора в пределах, картинка чистая. С тех пор только два перелёта на Гран-при. Он кивнул. За две недели при идеально работающем шунте состояние так резко не ломалось бы без каких-то дополнительных факторов. В голове мелькнули привычные вопросы. — Какие-то нарушения режима? Падения, травмы? И что по лабораторным? — Про режим — отрицает, — Элен посмотрела в записи. — Но говорит, усталость, жара, мало пил. А по анализам… Общий, биохимия, коагулограмма — вот распечатки. Ничего кричащего. Мало пил, жара, перелёты. Даже для идеальной системы этого вполне могло хватить, чтобы расшатать хрупкое равновесие. Картина не давала одной чёткой отправной точки, в которую можно было ткнуть пальцем и сказать: «вот отсюда всё пошло не так» — всё выглядело именно как накопившийся перегруз, за которым просто никто верным образом не следил.  — Понял, — он снова кивнул, аккуратно складывая диск с КТ и распечатки в одну стопку. — Осмотрю его сам, пересмотрю КТ и шунтографию, потом вернусь к тебе с заключением. Но по описанию это очень похоже на шунтовую дисфункцию, и тогда вопрос будет в ревизии. — У нас на вечер свободна операционная под резерв, — сразу ответила Элен. — Я уже предупредила анестезиологов, что можем выйти внепланово. Чётко, по делу. Она, как обычно, подстраивала систему под его решение — здесь именно его мнение было ключевым. — Хорошо, — он поднялся, сжав папку под пальцами чуть крепче, чем нужно. — Если увижу что-то, что меняет картину, сразу тебе напишу или зайду. Элен кивнула, в её взгляде мелькнуло что-то вроде короткого желания убедиться, что всё было у него под контролем, но вслух она ничего не добавила. Макс вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь. В коридоре было привычно светло, слышались шаги, тихие голоса, где-то близко сработала сигнализация монитора. Он на секунду прислонил папку к груди, вдохнул поглубже. Имя мистера Сайнса всё ещё тянуло за собой Шарля и всё, что с ним было связано. Картинка паддока, тихие свидания, Монако, Франция, кухни, записка на подушке — всё это всплывало почти синхронно. Но сейчас, по крайней мере на ближайшие часы, ему нужно было отодвинуть это на задний план. Здесь, надев белый халат, он был не бывший парень, не человек, которому оставили записку. Он был нейрохирург, у которого в отделении пациент с явной шунтовой дисфункцией. Макс крепче перехватил диск с КТ, мысленно ещё раз выстроил по шагам: осмотр, снимки, решение по ревизии. И без лишних задержек направился в сторону палаты мистера Сайнса, по дороге почти физически выталкивая из головы чужое имя. На пороге он собирался войти туда только в одном качестве — как врач, который обязан сделать свою работу максимально хорошо. И с этим Макс, разумеется, справился безупречно. Проблема действительно оказалась в шунте. На снимках и по ходу ревизии стало понятно: конструкция сама по себе стояла как надо, по трассе не было ни перегибов, ни переломов, но входная часть, обращённая в желудочек, выглядела подозрительно «забитой». Крошечные отверстия, через которые должен был проходить ликвор, оказались частично закупорены, словно система ещё какое-то время пыталась работать на фоне хронического перегруза, но в какой-то момент просто сдалась. Никаких сюрпризов в операционной это, к счастью, не принесло. Он работал в своём привычном режиме: чётко, по шагам. Вскрытие, доступ к системе, аккуратная ревизия, замена проблемного участка на новый, проверка проходимости. Команда вокруг тоже двигалась слаженно — анестезиолог держал стабильные показатели, ассистенты ловили каждый его жест, медсёстры подавали инструменты без суеты. По ощущениям, это была одна из тех операций, которые потом описывают в отчётах как «прошла без осложнений»: ни лишней крови, ни неожиданных находок, ни задержек. Дальше всё тоже шло по знакомой схеме. Постоперационный мониторинг, контрольные снимки, плановое наблюдение. Клинически мистер Сайнс вполне ожидаемо шёл на поправку: жалобы на распирающую головную боль постепенно сходили на нет, тошнота ушла, неуверенность в движениях уменьшалась, он уже гораздо увереннее пересаживался в коляску и меньше цеплялся за подлокотники. Сам мистер Сайнс был привычно благодарен. Почти каждая их встреча сопровождалась примерно одним и тем же набором фраз: как он рад, что «оказался в таких прекрасных руках», как благодарен «за второй шанс», как без Макса «всё могло закончиться куда хуже». И каждый раз эти слова произносились искренне, без наигранной патетики, с той взрослой прямотой человека, который правда понял, насколько было плохо и насколько стало лучше. Макс относился к этому двояко. С одной стороны, было приятно. Не то чтобы он работал ради «спасибо», но за годы практики он успел прекрасно понять: далеко не все пациенты вообще замечали масштаб проделанной работы. Иногда он буквально вытаскивал людей с того света, собирал их по кусочкам после чудовищных травм, а в ответ слышал только жалобы и недовольство — на срок реабилитации, на шрамы, на невозможность «вернуться как было» через две недели. На этом фоне спокойная, но настойчивая благодарность мистера Сайнса воспринималась почти как аномалия. С другой — именно то, что он был настолько хорошим врачом, вообще привело его в эту точку. И здесь дело уже было не в самом мистере Сайнсе и не в работе в клинике как таковой. Как только тот в очередной раз сжимал ему руку и говорил, что «не знает, что бы делал без него», мысли всё равно закономерно возвращались к Шарлю. Цепочка выстраивалась слишком прямой линией: хороший нейрохирург → контракт на сопровождение пациента на Гран-при → поездки с семьёй Сайнсов → общение с Шарлем → влюбился. Ещё месяц назад он был, по большому счёту, искренне рад, что тогда, около полугода назад, подписал этот несчастный контракт. Что решился выдернуть себя из обычной рутины и провести сезон рядом с ними. Ещё недавно всё это время казалось почти подарком — не сам контракт и не разъезды с семьёй Сайнсов, а то, что именно через эту дурацкую договорённость у него вообще появился шанс узнать Шарля. Сейчас думать об этом было куда сложнее. Он не мог честно сказать, что жалел о самом факте того, как всё сложилось. Если бы кто-то сел напротив и спросил прямо: «Зная заранее, чем закончится эта история, отказался бы от контракта?» — Макс, скорее всего, всё равно ответил бы «нет». Потому что время с Шарлем было каким-то совершенно особенным: слишком тёплым, слишком живым, слишком «правильным» по ощущениям, чтобы от него можно было легко отказаться даже задним числом. Но это совсем не значило, что он не жалел о том, чем всё в итоге закончилось. И уж точно не значило, что ему нравилось каждый раз, по новому кругу, оборачиваться назад и видеть одну и ту же последовательность шагов, которая привела к текущей точке. Контракт, паддок, совместные перелёты, близость, головокружительные поцелуи, та самая записка на подушке. Всё это слипалось в один длинный ряд, который сейчас больше напоминал не череду удачных выборов, а путь к медленному саморазрушению. Отдельно во всей картинке его немного напрягали настойчивые разговоры мистера Сайнса про поездки. Тот регулярно, как только состояние стабилизировалось и обсуждения стали сводиться к чему-то, кроме анализов и самочувствия, возвращался к одному и тому же вопросу: когда он снова сможет путешествовать на Гран-при с сыном. Спрашивал не агрессивно, но настойчиво, как человек, который уже примерял на себя будущие даты и маршруты. Макс, разумеется, сходу отсёк Баку. Даже обсуждать было нечего: дата была слишком близко, организм мистера Сайнса только-только выходил из очередного критического витка, и идея вот так скоро снова запрыгнуть в самолёт казалась чистой безответственностью. Но тот всё равно продолжал уточнять. Макс, прикидывая в голове сроки заживления, адаптации, возможные риски, с очень большой натяжкой сказал, что, может быть, получится полететь в Сингапур. «Может быть» — максимально осторожное, условное, под завязку набитое оговорками.  Разговоры на эту тему напрягали его уже не только как врача, который должен был взвешивать риски, но и как человека, который слишком хорошо понимал, что это будет значить лично для него. Каждый раз, когда речь заходила о будущих Гран-при, в голове автоматически всплывал один и тот же образ паддока. Переходы между моторхомами. Красные куртки Феррари. Шарль. Слишком высокая вероятность пересечения там, где он меньше всего был к этому готов. Поэтому, когда ближе к концу сентября Элен, уже после выписки мистера Сайнса, снова вызвала его к себе в кабинет, он не строил никаких иллюзий насчёт темы разговора. Внутри всё уже заранее сжалось в ожидании. Это был тот случай, когда никакие «инстинктивные предчувствия» не требовались: всё и так складывалось в одну очевидную линию. Садясь на стул напротив её стола, он поймал себя на мысли, что, наверное, мог бы синхронно с ней произнести следующую реплику. — Макс, мистер Сайнс хочет, чтобы ты сопровождал его на Гран-при до конца сезона, чтобы избежать повторения ситуации с шунтом, — спокойно озвучила Элен, видимо, тоже не питая иллюзий, что Макс мог не знать, зачем он здесь.  Просьба была настолько кристально чистой, настолько ожидаемой, что внутри у него почти ничего не дрогнуло. Почти — потому что в следующую же секунду мозг, как назло, выкинул на внутренний экран ту самую картинку: паддок, тесный коридор, шаги навстречу, взгляд Шарля. Слишком лёгкий шанс пересечься. Слишком тяжёлый контакт, к которому он не был готов ни одним местом. Он качнул головой. Он просто не мог. Они так и не поговорили. Чем дольше эта пауза тянулась, тем меньше смысла он видел в разговоре вообще. И просто видеть его издалека казалось чем-то запредельно тяжёлым, не говоря уже о том, чтобы оказаться с ним в одном пространстве, даже дышать одним воздухом. — Я понимаю, что ты не хочешь снова ввязываться в подобный формат, — Элен говорила спокойно, без давления в голосе, но сама формулировка уже задавала вектор, — но для мистера Сайнса это ещё больший риск сейчас. — Тогда пусть сидит дома, — выдохнул Макс резче, чем собирался. — Элен, ну, он же как маленький ребёнок: «хочу и буду», но должен же быть какой-то здравый смысл! Голос на последней фразе чуть сорвался — от чистого, искреннего отчаяния. Потому что он и так прекрасно понимал: да, он сейчас пытался отказаться. Но веры в то, что это решение так и оставят в покое, было немного. Элен, как и в прошлый раз, великолепно знала, какие именно аргументы задействовать. И это уже было вопросом времени — когда из неё посыплются те самые фразы, которые повернут его от «я не хочу» к «я не могу поступить иначе». — Думаешь, я не знаю? — спокойно отозвалась она. — Но он ведь всё равно поедет. И если что-то случится, это будет на репутации больницы. Его сын — без пяти минут чемпион мира. Думаешь, он скажет нам «спасибо», если мы откажем его отцу в помощи, а у того опять что-то произойдёт? Макс невольно закатил глаза. Это уже начинало напоминать какой-то идиотизм. Карлос, конечно, мог сказать всё, что угодно. Зная его, он вряд ли стал бы подбирать слова деликатно — куда вероятнее, что скинул бы ответственность на клинику целиком. Но в рамках своих обязанностей они сделали абсолютно всё, что должны были: прооперировали, стабилизировали, расписали рекомендации, отдельно проговорили, что можно, а что нельзя. Постоянное сопровождение пациента по миру в их должностные инструкции не входило вообще. Только это если смотреть логически. А если смотреть с точки зрения людей и фанатов, всё выглядело бы куда проще: «какой-то там докторишка из такой-то клиники отказал в помощи отцу самого Карлоса Сайнса». И никакие подробности про реальные обязaнности, режим или противопоказания никого не волновали бы. — К тому же он снова пообещал больнице крупную сумму, — спокойно добавила Элен, чувствуя, что сейчас самое время перейти к следующему уровню аргументов. — Нам бы онкоотделение обновить, ты же знаешь. Онкоотделение. Разумеется. Ей оставалось только приплести к этому больных детей и побитых щенков, чтобы окончательно прибить Макса гвоздями к мистеру Сайнсу. Но до такого он сам себя доводить не стал — хватило уже сказанного. Он и без того сразу знал, что Элен к разговору подготовилась и в аргументах не стеснялась.  — Ладно, — процедил он, чувствуя, как внутри всё равно всё протестовало. — До конца сезона пара месяцев, дотерплю как-нибудь. Элен тут же заулыбалась чуть шире обычного.  — Спасибо. Правда, Макс, я это очень ценю. — Ценишь, что меня так легко продавить, если речь идёт о здоровье пациентов? — фраза вылетела почти автоматически, с той самой смешной смесью сарказма и усталости, которая у него включалась, когда он понимал, что фактически уже согласился, но ещё пытался обозначить границы. — Ценю, что ты такой прекрасный врач и здоровье пациентов для тебя настолько важно, — спокойно ответила она, не поднимая голоса. Макс знал, что Элен не давила на него из личного интереса. Она действительно включала такой режим только в тех ситуациях, которые считала по-настоящему важными. Так же, как он знал, что она была права насчёт онкоотделения: дополнительное финансирование там было нужно буквально на каждом шагу, и деньги, которые больница получила бы от мистера Сайнса, действительно ушли бы туда до последнего цента. У неё не было ни одного личного корыстного мотива в этой истории. Она так же, как и он, думала прежде всего о больнице и пациентах. Поэтому даже когда он огрызался, это было не в её сторону. Это было от понимания того, что его ждало в паддоке. Что его снова протащат через те же самые места, те же коридоры, ту же атмосферу — только теперь без его тёплого Шарля рядом, зато всё ещё с очень реальным шансом столкнуться с ним лицом к лицу. И к этому он, по-честному, совершенно точно не был готов.